Work Text:
— в мире, не обреченном на шаманство, были бы мы вместе, сугуру?
склониться к чужому плечу. прижаться губами и носом к коже. и лучше свернуть себе шею, чем получить любой ответ. даже положительный.
— были бы вместе всегда?
баюкать свои мечты и надежды, сокрытые глубоко-глубоко в бездонном колодце сознания. баюкать, как маленько дитятко. нежно поглаживать по голове, щекам и скулам. баюкать и о тех забывать благополучно.
— ты бы смог меня любить? даже если бы мы не были сильнейшими? если бы я был простым?
а в ответ – тишина и грудь чужая вздымается мерно. оно и ясно: за окном давно темень. одному сатору никак в сон не уйти. остается лишь сбивчиво, жадно дышать чужою кожей. баюкать свои мечты и успокаивать тревоги. вдыхать что-то отдаленное, сладко-фруктовое и почти выветрившийся табачный дым.
— я..
голос срывается, дрожит. сатору сбивчиво шепчет в сгиб шеи. сбивчиво шепчет и сжимает кулаки. больно, когда тебя даже не слышат.
— я тебя люблю.
собачья преданность – кошачья ласка. сатору – привязанный на поводке щенок. он готов упасть к коленям и целовать голени, икры, коленные чашечки и бедра. лизать, скулить и бесконечно любить. ведь он никого не будет любить так, как его.
— я всю жизнь буду любить только тебя.
собачья глупость – собачья верность. пустое тяфканье, но такое отчаянное. с каждой секундой притворяться спящим все труднее. особенно когда начинают поцелуями чуть ли не вылизывать шею. старанием и рачением оставлять на коже влажные следы.
— кажется, ты заигрался.
чужие уста закрывают ладонью, насильно отталкивая от шеи. грубо. и что остается щенку? только скулить и жалостливо вилять хвостом. вот только сатору все же не собака и хвоста не имеет. годжо касается языком, теплым и шершавым, п̶р̶я̶м̶о̶ ̶к̶а̶к̶ ̶у̶ ̶с̶о̶б̶а̶к̶и̶. касается середины ладони, на которой всегда расположены самые важные линии жизни, по мнению гадалок. сугуру кривится и одергивает руку.
— давно.. проснулся?
сатору мнется и закусывает губу. со всеми его речами легко вылететь из звания друзей. и не ясно, вверх или вниз по жестокой социальной лестнице межличностных отношений.
— а ты давно вернулся с задания?
сугуру бесили такие вопросы. а сатору – вопрос, который идет в ответ на вопрос. и когда съезжают с темы.
гето все слышал. весь его жалкий скулеж.
— пришел к тебе сразу по возвращению, а ты спишь.
— я не спал.
черт.
— и чего тогда притворялся?
— надеялся, что отвалишь.
и вот опять. грубость, грубость, грубость. фраза прокручивалась в голове сотней раз. отвалишьотвалишьотвалишь. сатору поджимает губы и, кажется, вновь заскулит. но молчит. блондин постоянно выпрашивает ласку, выпрашивает встречу, выпрашивает совместный час. что-то изменилось. и сатору не может понять что. пытается хоть на пару часов быстрее выполнить каждое задание, чтобы вновь прибежать к нему; прижаться лицом к коленям, скулить и вилять хвостом. но в ответ лишь бьют грубостью по щекам. да так нежно, что уж и действительно хоть скули. лучше бы действительно ударил.
— неужели ничуть не скучал по мне?
у сатору внутри взрывающаяся сверхновая.
— скучал.
у сатору внутри умерла вселенная. взорвалась сверхновая. но этого никто не увидит, если он не скажет вслух.
а он не скажет.
вернее, попытается, но его заткнут быстрее; схватят за воротник, притянут до отрицательности близко и поцелуют. так ласково и нежно, как сатору никогда и не смел просить. слитным движением и глупым юношеским обменом слюнями сугуру примыкает к губам. с ворота рука скользит к шее до безумия трепетно. преодолевая бесконечность, притягивает так близко, как только позволяют сплетения-связи атомов. а если бы мог – произвел бы и диффузию.
но ничто вечно не длится. как и зализывание ранок на искусанных губах гето, как и поцелуй, в котором нечем дышать, ведь весь воздух выбило напрочь. как от удара в солнечное сплетение. как и чужая ласка, от которой сатору задыхается. от которой задыхается и сугуру. ведь у него тоже взорвалась сверхновая.
— ..так были бы.. были бы вместе?
и его:
— да.
такое тихое, похожее на «нет», заставляет взорваться вторую сверхновую следом. разрушая все остатки гордости.