Archive of Our Own

Всё начинается с невинного шутливого вопроса:

— Как тебе вообще удалось заполучить кого-то такого красивого, как Хёнджин-хён?

Тарелка, которую Чонин сосредоточенно вытирал до этого момента, едва не выскальзывает у него из рук. Его младший брат, задумчиво рассматривающий Хёнджина в компании старшего брата и отца в гостиной, тут же отхватывает полотенцем по рукам и возмущённо восклицает:

— Эй!

— Повежливее? — Чонин вздёргивает бровь. — Ты говоришь это про меня?

— А что, разве это неправда?

Чонин закатывает глаза и набирает воду из открытого крана, с мстительным удовлетворением наблюдая, как намокает воротник футболки младшего брата. Некоторое время они перебрасываются нарочито преувеличенными оскорблениями, пытаясь нанести друг другу как можно больше урона брызгами, пока матери это не надоедает:

— Мальчики!

 Она нежно, но твёрдо оттаскивает Джуёна за шиворот обратно за стол, несколько болезненно треплет Чонина за мочку уха и снова опускает руки в мыльную воду, впрочем, не скрывая весёлость в глазах.

— Он действительно замечательный, — женщина ласково улыбается, передавая ему уродливую кружку с собакой в тапочках, которая неофициально принадлежала Хёнджину с тех пор, как он впервые появился у них дома в качестве друга Чонина много лет назад. — Я рада, что ты осмелился пригласить его к нам сегодня.

— Это было не так уж и сложно.

— Конечно. Я уверена, это заняло бы у тебя целую вечность, если бы не вмешался Хёнджин.

Она, безусловно, права, но Чонин предпочитает держать язык за зубами. Его семья частично была знакома с Хёнджином хотя бы потому, что они учились в одной школе, но позвать его в качестве парня на личную встречу было большим делом. Чонин был рад, что всё прошло хорошо — даже его братья сжалились и не припоминали за столом миллион неловких историй о его подростковых годах.

Впрочем, даже это не могло полностью обезопасить Чонина от вероятности того, что его отец обязательно ляпнет что-то лишнее и очень смущающее под градусом от соджу. Чонин время от времени поглядывает в гостиную, пытаясь подслушать разговор, но в ответ получает только лёгкий тычок в бок от матери и понимающую ухмылку, которая заставляет его зардеться и снова сосредоточиться на посуде.

— Что вы делаете?

Чонин подпрыгивает от неожиданности. Хёнджин незаметно появляется за спиной и заглядывает через плечо на рабочую поверхность кухонной стойки; его ладони привычно приобнимают за талию, а волосы щекочут ухо. Это настолько знакомо и комфортно, что Чонин опрометчиво позволяет себе немного откинуться назад, но, будто ошпарившись, отскакивает, стоит позади раздаться отчаянным рвотным позывам.

— Пожалуйста, только не это! Я хочу спать сегодня ночью спокойно, без всех этих ваших обжиманий в соседней комнате.

— Джуён! Что это такое?!

Пока его мать отчитывает Джуёна за болтливый язык, Чонин поворачивается к Хёнджину с очень виноватым и смущённым выражением лица, извиняясь всем своим видом.

— Боже, мне жаль… Он теперь никогда не заткнётся.

 Хёнджин, кажется, находит это даже забавным: он прислоняется спиной к шкафчикам и снисходительно посмеивается:

— Не бери в голову, всё в порядке.

Терпение Хёнджина просто бесконечное; Чонин на его месте уже давно бы сбежал с пылающим лицом и вспотевшими ладонями, но Хёнджин не делает ни того, ни другого, продолжая стоять рядом и беззлобно препираться с его младшим братом, решившим за сегодняшний вечер установить личный рекорд в язвительности. Когда на кухню заглядывает отец и старший брат, становится несколько тесно; Хёнджин притягивает Чонина за плечи, а глаза Джуёна закатываются до затылка.

— Вы — самая отвратительная пара, серьёзно. Я рад, что хён ещё ни с кем не встречается, потому что я этого не переживу.

Ёнхун — старший брат — откладывает кружку и с нажимом треплет Джуёна по макушке.

— Я приведу кого-нибудь домой специально ради тебя.

— Как мило, — иронизирует Джуён, но всё же широко улыбается. Хёнджин смеётся прямо Чонину в ухо, роняя подбородок на плечо — из них двоих он всегда был более склонен к публичному проявлению привязанности. Сейчас же простое осознание того, что они могут свободно демонстрировать чувства без страха быть пойманными и осуждёнными, заставляет его кожу наэлектризоваться в местах контакта.

— Ты их рано или поздно тоже достанешь, и они тут же расстанутся, — вмешивается Чонин просто из вредности. На самом деле, всё, о чём он думает — тепло тела Хёнджина, прижимающегося к его спине, отчего колкость брата едва не проскальзывает мимо:

— Ну, Хёнджин-хён вроде бы ещё здесь, да?

Все взгляды одновременно устремляются к Хёнджину, который из-за пристального внимания выглядит немного сконфуженным. Чонин небрежно кладёт руку на его поясницу в попытке обеспечить комфорт.

— Будьте вежливыми, потому что наш гость может уйти, — напоминает мать, поднося ко рту дымящуюся кружку.

— И тогда Чонин наревёт целый океан в своей комнате. Такое уже было из-за прошлых неудачных отношений, я лично его успокаивал.

— Эй!

Чонин в шоке распахивает рот, не ожидая такой подставы от Ёнхуна, обменивающегося хлопком ладони с младшим братом, но дотянуться до него не может из-за Хёнджина, который обвивает его плечи двумя руками, удерживая на месте.

— О, правда? Это мило, — улыбка Хёнджина широкая и мягкая до покалывания в животе. Чонин хочет добавить, что те две попытки построить отношения заканчивались на неловких обжиманиях в кино и парочке невинных поцелуев в щеку, но отказывается добровольно подкидывать очередной повод для шуток.

— У хёна ужасный вкус. В четырнадцать он влюбился в Джастина Тимберлейка, — заявляет Джуён, отхлёбывая газировку из кружки, и кивает в сторону Хёнджина. — Ты, по-видимому, исключение из правил.

К лицу Чонина приливает кровь. Внезапно он рад, что в комнате нет Сынмина, который никогда не забыл бы таких подробностей его личной жизни.

— У него и правда хорошие песни…

— Мне они тоже нравится, — тут же поддерживает его Хёнджин. В приливе благодарности Чонин оборачивается, любуясь робкой полуулыбкой своего парня до тех пор, пока Джуён не прокашливается. Выглядит он как человек, заготовивший целую опровергающую тираду.

— О, и ты туда же. Ну, ты выбрал моего брата из всех людей, поэтому… Я не особо удивлён, — Джуён пожимает плечами, и все смеются. Джуён всегда такой: шутит и саркастично подкалывает, но редко переступает через негласно установленную ими черту, Чонин к этому давно привык. Он улыбается и сейчас, наблюдая за тем, как его братья дурачатся, но почему-то поддаться прежнему беззаботному настроению становится тяжелее, хотя у него нет на это никакой серьёзной причины. Хёнджин, его самый внимательный парень, кажется, единственный это замечает: перебрасывает руку через плечо, прижимая тёплую ладонь к шее, и звонко чмокает в ухо.

— Ты всё равно самый красивый.

Джуён падает со стула.

***

      Хёнджин остаётся на ночь в комнате Чонина. Гостевую предлагают из вежливости — все догадываются, что кто-нибудь из них рано или поздно проберётся в соседнюю комнату, но все же ради приличия расстилают футон на полу, на который Хёнджин даже не обращает внимания и плюхается сверху на Чонина, растянувшегося на кровати. Некоторое время они тратят на попытки устроиться поудобнее, и в итоге сходятся на том, что Чонин лежит на спине, а Хёнджин — на боку, на чужой откинутой руке. Довольно-таки скоро пальцы на правой руке Чонина начинают неметь от тяжести головы Хёнджина на ней, но он не жалуется — не тогда, когда его парень щекотно тычется тёплым носом в плечо и время от времени прижимается открытым ртом к точке пульса на шее.

— Твоя семья очень милая, — сонно бормочет Хёнджин, закидывая ногу на бедро и прижимаясь ещё ближе. Вдвоём под зимним одеялом жарко, но Чонин, ленясь шевелиться и передвигать очень тяжёлые конечности своего парня, только поворачивает голову так, что теперь их лица оказываются друг напротив друга. Хёнджин мечтательно улыбается с закрытыми глазами и крепко обвивает его руками поперёк туловища. — Особенно твой младший брат.

Чонин стонет.

— Он — настоящая катастрофа. Мне жаль, что тебе пришлось выслушивать его шутки, они ужасны.

— Он милый. И чем-то похож на тебя, когда мы только встретились в средней школе.

— Я выглядел просто ужасно в средней школе, — Чонин отворачивается, потому что ему внезапно становится неловко от нежного взгляда Хёнджина на себе и от воспоминаний о том, как глупо он себя вёл, когда ему было тринадцать. Его пальцы машинально начинают перебирать жёсткие волосы Хёнджина на затылке, тот в ответ издаёт удовлетворённый рокочущий звук. — Брекеты, очки и всё такое. Я не знаю, почему ты вообще со мной общался.

— Неправда, ты был хорошеньким, — Хёнджин приподнимается на локте и щиплет свободной рукой его за щеку. Чонин слишком вялый, чтобы возмущаться и отмахиваться, а ещё потому, что в тайне ему это нравится. — И ребятам с тобой было очень весело.

— Это сейчас ты так думаешь.

Чонин звучит слишком жалостливо для их игривого разговора. Перед глазами встаёт собственный образ почти десятилетней давности: его длинная потная чёлка, высыпания на подбородке, полный рот скоб и излишняя застенчивость. Чонин никогда не был симпатичным или хотя бы немного заметным в школе, в отличие от славного дружелюбного Хёнджина, к которому тянулись ребята всех возрастов.

— С тобой невозможно спорить.

Хёнджин закатывает глаза, щиплет его за то же место и целует покрасневший участок кожи; губы у него сухие и тёплые, и настроение Чонина моментально улучшается. Они коротко улыбаются друг другу, прежде чем Хенджин ложится на него сверху, укладывая голову на грудь, прямо под сердцем. От него пахнет свежим кондиционером для белья и лавандовым мылом; Чонин задумчиво прижимается губами к его макушке, не видя, но чувствуя улыбку парня на своей коже.

— Давай ляжем спать? Я хочу завтра попасть в храм пораньше.

— Хорошо.

Чонин выключает прикроватный свет и некоторое время просто лежит в тишине, прислушиваясь к сопению своего парня, и когда ему кажется, что тут уснул, перестаёт перебирать его волосы, боясь случайно разбудить. В этот же момент пальцы Хёнджина из ниоткуда тянут его за запястье и снова прижимают ладонь к своей голове.

— Что такое? — удивляется Чонин.

— Ты перестал это делать, — Хёнджин звучит немного обидчиво; он наверняка покраснел, но в темноте Чонин не может сказать наверняка. — Это помогает мне заснуть.

— Извини, — Чонин возвращается к прочёсыванию кожи головы, накручивая пряди на палец, изредка дёргая их слишком резко и шепча извинения себе под нос. — Ты похож на Кками, — замечает он громче. Хёнджин фыркает и трясёт головой.

— Кками никогда не позволил бы тебе гладить себя так долго.

Чонин вспоминает, как однажды Кками цапнул Хёнджина за палец, когда тот пытался научить его брать лакомство из рук по команде, а потом рычал каждый раз, стоило Хёнджину появиться в поле его зрения, и смеётся.

— Ты прав, ты прав.

В установившейся тишине больше не слышно ничего, кроме приглушённых разговоров на улице и редких сигналов машин на трассе вдалеке. Чонин решает, что Хёнджин снова заснул, но тот снова озадачивает его, тихо любопытствуя:

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем? — Хёнджин начинает шевелиться, заставляя Чонина убрать руки и наблюдать за тем, как тот переворачивается на живот и подпирает подбородок рукой, пока их лица не оказываются на одном уровне. В его глазах нет ни капли сонливости или намёка на усталость, зато присутствует некоторое беспокойство, которое Чонин ненавидит, как и все то что так или иначе было связано с переживаниями о собственной персоне. С самого юношества Чонин не любил доставлять людям неприятности и до сих пор работал над тем, чтобы научиться делиться тревогами с близкими людьми и не запирать всё в себе. Хёнджин хорошо изучил эту чонинову черту.

— Я знаю, что это не так, — говорит он укоризненно, но заботливо. — Ты думаешь слишком громко.

Хёнджин постукивает костяшками пальцев по его лбу, и в этом жесте чувствуется такая забота, что у Чонина кружится голова. Отросшие волосы Хёнджина небрежно спадают на лицо, его кожа чистая и мягкая, а вкупе с одолженной растянутой домашней футболкой, Чонин не может не почувствовать резкий прилив любви — он тянется к свободной руке Хёнджина, чтобы взять её и поцеловать в центр ладони. Чонин закрывает глаза, но тепло на лице говорит ему, что Хёнджин смотрит на него глазами-сердечками с прищуром, делающим его лицо круглым и похожим на румяную паровую булочку. Чонин любит паровые булочки.

— Извини, — шепчет Чонин, но Хёнджин отмахивается:

— Не извиняйся… — тот мнётся, ритмично сжимая и разжимая пальцы Чонина в своих. Они оба знают, что за этим последует: — Это из-за семьи? Или я сделал что-то не так?

— Ты здесь ни при чём. Со мной правда всё в порядке. Просто день был очень насыщенным.

Лицо Хёнджина разглаживается, удовлетворённое ответом, и Чонин расслабляется следом. Он определённо говорил это искреннее, но почему-то не может избавиться от ощущения, будто соврал своему парню без веской на то причины.

— Понимаю. Я тоже очень нервничал. Но всё прошло хорошо, да?

— Ага, — поддакивает Чонин. Ему становится немного легче после разговора, несмотря на гложущее ощущение от остатков стресса, будто он только-только вышел после важного экзамена. Наверное, он действительно слишком сильно переживал из-за встречи, даже не подозревая об этом.

— Эй, — Хёнджин привлекает его внимание. — Тебе надо поспать.

Ладонь Хёнджина обхватывает его щеку и нежно гладит большим пальцем тонкую кожу под глазом. Чонин тычется носом в его запястье, закрывая глаза — он определённо бы умер, делая это с кем-то другим, но с Хёнджином это желанно и безопасно, и он наслаждается комфортом и теплом от физической близости.

— Я знаю. Тебе тоже. Иначе мы проспим, не попадаем завтра в храм и тогда придётся торчать весь день дома.

— И твой брат подумает, что мы не спали всю ночь, потому что занимались всякими непристойностями.

— Фу, — Чонин морщится и легко отталкивает его, надеясь, что Хёнджин не почувствует жар от его щёк. — Я не собираюсь осквернять эти священные стены.

На этот раз Хёнджин не собирается с ним спорить и послушно перекатывается на свою сторону, располагаясь дальше, чем изначально, но без угрозы свалить при этом Чонина с края. Чонин не возражает делить постель с Хёнджином в его (и Джисона) съёмной квартире, потому что она большая и удобная, но есть что-то особенное в том, что им приходится практически лежать друг на друге на узкой кровати в его детской комнате, в которой он провёл всю свою юность, думая о мальчиках, о свиданиях и поцелуях с ними и о том, как рассказать об этом родителям. Представлял ли когда-нибудь четырнадцатилетний Чонин, что он окажется здесь, с принимающей его ориентацию семьёй и своими первыми серьёзными отношениями с человеком, которого безнадёжно любил последние несколько лет? Расчувствовавшись, он целует Хёнджина в кончик носа и рассеянно гладит его по голове, смаргивая тоску.

— Ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Не забудь поставить будильник, — напоминает Хёнджин и натягивает одеяло до подбородка.

Хёнджин закрывает глаза и на этот раз засыпает достаточно легко: его дыхание становится глубоким и ровным, и Чонин надеется, что сам отключится так же быстро. Температура комфортная, в комнате достаточно темно, и он чувствует себя утомлённым, но чем больше Чонин пытается сосредоточиться на том, чтобы заснуть, тем дальше откатывается от своей цели. Таким образом, до часа ночи Чонин занимается исключительно тем, что разглядывает родинку под глазом Хёнджина, его приоткрытые красные губы и вмятину на щеке от подушки. Как он может оставаться безумно красивым даже в таком состоянии?

Где-то между провалами в неглубокую дремоту и бодрствованием, к нему возвращаются отрывки воспоминаний о прошедшем дне: их переплетённые руки, застенчивое выражение лица Хёнджина и гордое — родителей, осторожное объятье старшего брата и язвительные шутки младшего. Джуён не был таким буйным в обычные дни: возможно, на него влияло присутствие более взрослого Хёнджина, на которого хотелось произвести впечатление, но это не отменяло того факта, что он вёл себя… Грубо.

Взгляд рассеянно обводит на чужой ровный нос, родинку под глазом, расслабленные веки и пухлый изгиб верхней губы, и что-то нехорошее пробирается Чонину под кожу. Хёнджин красивый — всегда красивый, — даже когда его волосы высветлены до безобразного состояния, на лбу следы от высыпаний из-за перебора со сладостями, одежда помята, а лицо без макияжа. Чонин прокручивает между большим и указательным пальцем шершавую поверхность выстиранной наволочки и со стоном переворачивается на другой бок, лицом к стене. Наверняка его лицо завтра опухнет из-за недостаточного количества сна, синяки под глазами станут ярче, а вокруг носа выступит краснота. Это случалось и раньше, но почему-то именно сейчас предположение, что он будет выглядеть не очень рядом со своим парнем на их импровизированном свидании, вызывают в нём злость напополам с разочарованием.

Он прикрывает глаза, а открывает, по ощущениям, ровно через секунду из-за звука будильника, отмечая шевеление Хёнджина рядом и его безуспешные попытки нащупать телефон на тумбочке. Чонин, все ещё дико сонный и уставший, не отказывает себе в том, чтобы спрятаться под одеялом на пару минут, и, кажется, снова засыпает, потому что во второй раз его будит лёгкое тормошение за плечо.

— Просыпайся, — Хёнджин опирается одним коленом о матрац, по-прежнему в пижаме, но гораздо более свежий и отдохнувший. Его волосы стянуты сзади в низкий хвост, несколько прядей чёлки выбились на лоб, шея мокрая от капелек воды, а лицо словно светится изнутри. Спросонья Чонин плохо соображает и не совсем отдаёт себе отчёт в том, зачем тянется к нему рукой, которую Хёнджин со смешком перехватывает и легонько трясёт в воздухе. — Я приготовил завтрак. Все уже ушли.

— Ты нашёл что-то на нашей кухне? — Чонин садится на кровати и сонно трёт глаза. Голова немного пульсирует, но высокий смех Хёнджина определённо смягчает давление вокруг висков.

— Вроде да? В любом случае, я ничего не сжёг. Это большой прогресс.

Чонин пропускает это мимо ушей, пытаясь бороться с головокружением и желанием отменить все планы, сгрести своего парня и завалиться спать на ближайшие двенадцать часов. За всеми этими размышлениями он вздрагивает от того, что Хёнджин гладит его по волосам с усилием, приглаживая растрёпанные вихры с грубой нежностью.

 — Поторопись, пока всё не остыло.

Чонин хочет его поцеловать. Или сказать, что он его любит. Или всё вместе. Он поджимает губы, чтобы не начать странно лыбиться.

— Хорошо. Я сейчас приду.

Хёнджин не соврал, и кухня действительно обнаруживается в целости, разве что с внушительной горой испачканной посуды. Живя один, Хёнджин, очевидно, научился готовить, впрочем, продолжая из раза в раз испытывать затруднения с рецептами, в которых предполагалось добавление чего-то «на глаз». И всё-таки завтрак очень милый, пусть это только сладкие тосты и вчерашний жаренный рис с яйцом.

— Ты хорошо спал? — как ни в чем не бывало интересуется Хёнджин, перекладывая свою часть тоста на тарелку Чонина и принимаясь за кофе. — Ты выглядишь немного уставшим.

Чонин решает ответить честно:

— Я заснул поздно. Думал… о всяком.

Хёнджин одаривает его извиняющейся полуулыбкой, но больше ничего не спрашивает, предпочитая перевести разговор на более безопасную тему, зная, что Чонин, вероятно, поделится с ним, если это зайдёт слишком далеко и ему понадобиться помощь. Чонин невероятно ценит эту черту в нём; несмотря на то, что он любит всех своих хёнов, часто они бывают слишком дотошными в попытках выяснить причину его плохого самочувствия.

Нехорошие мысли довольно быстро выветриваются из головы Чонина после завтрака; они вместе убирают посуду, подпевая популярной песне по радио, тратят неприлично большое количество времени на подбор одежды, а потом едва не проезжают нужную станцию. К тому времени, когда они добираются до храма, лицо Чонина болит от улыбки, а ладонь покалывает от постоянного дёрганья её Хёнджином.

По субъективным ощущениям Чонина, Хёнджин фотографирует на прихваченную с собой камеру каждый квадратный метр, издавая довольные звуки, когда остаётся удовлетворённым проделанной работой. Преуменьшением было бы сказать, что это каждый второй снимок. На счету была, кажется, сотая фотография Чонина возле моста через реку, когда когда к ним подходят две молодые девушки примерно их возраста. Они неловко хихикают, перешёптываясь, и вежливо кланяются, когда Хёнджин обращает на них внимание.

— Сфотографируйте нас, пожалуйста, — говорит одна из них, та, что была пониже, со смешными кудрявыми волосами.

Хёнджин вежливо соглашается:

— Конечно.

Её подруга передаёт ему телефон. Она милая, отмечает Чонин с горьким чувством. На ней длинный чёрный плащ, клетчатый зелёный шарф и тёмная розовая помада. Глаза красиво блестят и подведены черным карандашом, а волосы спадают на спину, длинные и гладкие. Она однозначно одна из тех девушек, за которыми бегала бы вся школа от младших до старших классов. Некстати Чонин обнаруживает, что его чёлка от ветра завивается к правому боку, несмотря на то, что он провёл всё утро в ванной, пытаясь справиться с непослушными волосами. Ему становится ещё более не по себе, когда та обращается к нему напрямую:

— Хотите, я вас тоже сфотографирую? С вашим другом?

Первый порыв стушевавшегося Чонина — вежливо отказаться, но Хёнджин уже улыбается, подзывая его к себе. Вблизи он может увидеть, как девушки едва не теряют сознание на месте. Что-то нехорошее ползёт по его пищеводу.

Хёнджин встаёт на то же место и прижимает Чонина к себе за плечи. Со стороны они вполне могли бы сойти за парочку лучших друзей, и к Чонину из ниоткуда прокрадывается безумная идея поцеловать Хёнджина в щёку, чтобы доказать всем обратное. Тут же Чонин ужасается своим мыслям. Он никогда не был ревнивым человеком, уверенный и в себе и в своём парне, но это нечто новое, и это пугает.

Задумавшись, он пропускает вспышку, одну, вторую, пока не начинает смотреть прямо в камеру. Хёнджин склоняет их головы друг к другу, Чонин слабо краснеет, и на этом унизительный процесс съёмок прекращается. Девушка возвращается к ним с кокетливой улыбкой, заправляя часть волос за ухо, и, очевидно, кто-нибудь из её поклонников обязательно бы продал душу за то, чтобы она когда-нибудь посмотрела на него также, как она смотрит сейчас на Хёнджина. Никто из них не удивляется, когда она любопытствует:

— Вы с другом не будете против присоединиться к нашей компании? Если вам, конечно же, не так же скучно, как и нам.

Кровь загудела у Чонина в ушах. Резко стало очень жарко и очень холодно одновременно. Он переводит нечитаемый взгляд с незнакомой девушки на Хёнджина и обратно, с липким страхом ожидая его реакции, а самому ему хочется исчезнуть. Хёнджин не наивный и не глупый, но у него слишком доброе сердце, и он не любит делать людям больно, даже если они знакомы менее тридцати секунд.

Чонин едва не давится воздухом, когда Хёнджин почтительно кланяется, опуская руку на его талию — недвусмысленный знак для всех. Его голос звучит ровно, но дружелюбно:

— Извините, — говорит он. По ощущениям, в живот Чонина плеснули кипятка. — У меня уже кое-кто есть.

Лицо девушки покрывается слабым румянцем, а не теми уродливыми малиновыми пятнами, как на щеках Чонина; как и её подруга, она выглядит донельзя смущённой и растерянной. Те отказываются смотреть на Чонина и не опускают взгляд на руку Хёнджина, все ещё обнимающую его за талию, но, справедливости ради, Чонин тоже сканирует трещины между брусчаткой с очень внимательным лицом.

— Прошу прощения, я не знала. Спасибо за снимки, они чудесные, — она подхватывает свою молчаливую подругу под локоть и поспешно откланивается. — Извините ещё раз.

— Ничего, всё в порядке.

Девушки быстро удаляются в противоположную сторону, и, только убедившись, что те достаточно отдалились, Хёнджин расслабляется и отходит от него на шаг. С языка Чонина почти срывается просьба остаться.

— Это было неловко, — он чешет затылок и взвешивает фотоаппарат в руке, как будто видит его впервые. — Но фотографии получились красивыми. Надеюсь, им понравилось.

— В следующий раз бери деньги за услуги.

— И правда…

Хёнджин задумчиво улыбается, но Чонину не становится от этого лучше. Он даже не знает, почему вся эта ситуация так сильно выбила его из колеи, с учётом того, что это уже случалось раньше, но всё же он благодарен, когда тот тянет его за запястье в сторону лавочек на параллельной дороже.

— Пойдём посмотрим, что получилось?

Это ещё мягко сказано, но снимки несколько уродливые. Хёнджин прикрывает ладонью экран от солнца, чтобы лучше рассмотреть фото, и на вкус Чонина тот звучит слишком восхищённо:

— Такой хороший кадр! Посмотри! Ты такой милый.

На этом кадре у Чонина пушатся волосы, его нос сморщен, а рот искривлён. На следующем он слишком сильно щурится из-за сильного ветра, его улыбка неестественная, а ямочки слишком глубокие. Хёнджин рядом с ним выглядит как внеземное существо на каждом снимке, и Чонина начинает тошнить от жалости.

— Ага… Ничего так получилось.

Хёнджин поднимает голову и странно смотрит на него. Чонин всегда плохо скрывал то, что чувствует, поэтому не получается и сейчас. Хёнджину требуется ровно секунда, чтобы проанализировать ситуацию и прийти к своим выводам:

— Ты расстроился из-за фотографий? Мы сделаем ещё, если хочешь.

Чонин вздыхает. Сначала ему хочется согласиться, но он слишком хорошо знает, что это не заставит его почувствовать себя лучше, а Хёнджин будет нервничать из-за его плохого настроения. Именно беспокойство о своём парне вынуждает его сознаться:

— Это не из-за них…

— Это из-за девушек? — сразу догадывается Хёнджин. Чонин мычит в подтверждение, откидываясь на спинку скамейки. — Это было неловко. Я, честно, не думал, что всё так обернётся… Хорошо, что они сразу поняли и не пришлось ничего объяснять.

— Это не такое большое дело, — пожимает плечами Чонин. Он не знает, кого пытается убедить в этом больше: себя или Хёнджина, но это определённо не работает, потому что Хёнджин вдруг начинает безумно улыбаться.

— Ты ревновал, — утверждает тот весело; в его голосе нет намёка на обиду, неприязнь или ещё на черт знает что. Чонин тупо ковыряет носком кроссовка землю, изо всех сил пытаясь сжаться в точку от унижения. Он всегда считал ревность мелочным и глупым чувством, особенно после того, как вступил в отношения с Хёнджином, который взаимно обожал его, и теперь его не покидает ощущение, будто бы он предал не только себя, но и своего парня.

— Это не так, — пытается он, но оказывается прерван Хёнджином, обвившим его плечи и пытающегося развернуть его, чтобы обнять как следует. Чонин не поддаётся из вредности, а ещё потому, что ему всё ещё мучительно стыдно за эмоциональную вспышку.

Хёнджин трётся носом о его плечо и доверчиво заглядывает в лицо. Чонин, честно, не знает, что сделал хорошего в прошлой жизни, чтобы заслужить его.

— Ты же знаешь, что я смотрю только на тебя, да?

— Я знаю… — Чонин опускает голову, пытаясь прогнать жжение в глазах. — Я знаю, просто…

Он не совсем уверен в том, что собирается сказать дальше, поэтому просто оставляет висеть вопрос между ними. Хёнджин кладёт голову на его плечо, давая время на то, чтобы обдумать ответ, и вместе с ним наблюдает за тем, как мама-утка на искусственном пруду кружит вокруг маленьких утят. Чонину хочется прыгнуть в воду и залечь на дно. Это должен был быть их лучший день, но всё снова идёт не так, и причина всему этому — опять он.

В конце концов, он решается полюбопытствовать:

— Она очень красивая? Та девушка?

Хёнджин странно смотрит на него.

— Наверное… А что?

Чонин не знает, как сформулировать это так, чтобы не выглядеть жалко в глазах своего парня. Она красивая, Хёнджин красивый, а он? Самый обычный. Он определённо не собирается жаловаться и говорить это вслух.

— Мне всё равно, если тебе интересно, — честно отвечает Хёнджин и в подтверждение своих слов переплетает их пальцы. — Она красивая, миссис Ян красивая, наш преподаватель по искусству красивый и ты тоже. Честно, ты самый красивый из всех.

— Прекрати, — Чонин слабо сопротивляется, толкая его плечом и краснея. Это определённо то, к чему он вёл, и способность Хёнджина говорить именно то, что ему нужно услышать, поражает. Хёнджин светится так, словно ему сообщили, что Рождество наступило заранее и продлится все зимние месяцы, и делает щенячьи глаза, подозрительно приближаясь к его лицу.

— Почему? Я не могу сказать своему парню, что он симпатичный?

— Перестань. Иначе я тебя ударю.

— Попробуй, — говорит Хёнджин с вызовом, и это всё, что требуется Чонину, чтобы сократить расстояние между их лицами.

Это определённо новый опыт поцелуев на публике, который не опробован им как следует, если они не в компании друзей. В животе Чонина образуется тёплое покалывание от волнения и от мысли, что посторонние люди могут увидеть их вместе, без всяких сомнений в том, что они встречаются. Что он встречается с Хёнджином. Это делает этот поцелуй в сто раз слаще и волнительнее.

Хёнджин отстраняется первым, отодвигается совсем на чуть-чуть, не разрывая зрительный контакт. Его глаза красиво блестят, а улыбка широкая и довольная. Чонин закатывает глаза, но всё же тает, когда Хёнджин трёт их носы друг о друга. Это всегда очень сладко, и Чонин это любит.

— Ты — идиот, — говорит он. Хёнджин начинает смеяться.

— Ага. Я знаю.

Чонин притягивает его в объятье, становясь слишком эмоциональным, и прячет голову у него на плече.

— Я тебя люблю, — шепчет он так, что сам себя не слышит. Ворот свитера приятно согревает; от него пахнет одеколоном Хёнджина и немного потом, и это моментально вышибает все ненужные тревоги из головы Чонина. Внезапно собственная вспышка неуверенности кажется далёкой и глупой — почему он вообще так подумал?

Хёнджин направляет его лицо к изгибу своей шеи, и прижимается с невесомым коротким поцелуем к его лбу, замирая в таком положении.

— Я знаю, — нежно отвечает Хёнджин. — Я никогда в этом не сомневался.

***

      Тёплая осенняя погода во время их пребывания в Пусане сменяется тяжёлыми грозовыми облаками и непрекращающимся проливным дождём в центре Сеула. У них есть всего лишь два дня друг для друга, которые они проводят в комнате Хёнджина, обнимаясь в постели и бездумно просматривая новостную ленту, прежде чем Чонину нужно будет вернуться в общежитие за некоторыми вещами перед началом осеннего семестра и последнего курса учёбы Хёнджина.

В следующий раз ему напоминают об этом уже поздней осенью, в промозглый ноябрьский день. Пару часов назад первым снегом слегка припорошило территорию перед академией Хёнджина, вокруг которой Чонин истоптал не один десяток неявных узоров в ожидании. Несмотря на то, что Чонину подобная погода никогда не была по душе в силу его мерзлявости, он всё же отходит в сторону от асфальтированной дорожки, в пожухлую примятую траву, и от скуки делает несколько фотографий своих промокших кроссовок, отправляя в общий чат. Первым отвечает Минхо — журит за одежду не по погоде, — а когда над строчкой ввода появляются заветные три точки с именем Хёнджина, глупая улыбка не может не появиться на его лице.

Хёнджин (19: 38):

Йен-а, ты что, уже пришёл?

Прости, я немного опоздаю

Буду через 10 минут.

 В качестве извинения Хёнджин отправляет фотографию в личные сообщения — разворот скетчбука, подаренного Чонином на одну из годовщин, на котором синими чернилами перьевой ручкой было изображено место, которое они с Хёнджином посещали на прошлых выходных — ботанический сад, который они отсняли на плёнку вдоль и поперёк. Одна только мысль о том, что Хёнджин, охотно или нет, думал о связанных с ними воспоминаниях во время разлуки, заставляет тело Чонина нагреться под курткой.

От собственных размышлений отвлекает внезапно усилившийся шум со стороны главного корпуса: когда Чонин оборачивается, он замечает первых студентов, покидающих академию. Хёнджина разглядеть с такого ракурса не получается, поэтому Чонин принимает попытку уйти правее, к бордюру, отчего-то не решившись банально пойти своему парню навстречу.

То ли всему виной была поспешность, при которой Чонин собирался днём, проигнорировав всякие попытки справиться с пятном на джинсах, из-за которого пришлось надеть первое выпавшее из шкафа, то ли свойственная Чонину застенчивость в незнакомой обстановке, но отчего-то ему становится немного не по себе. Дискомфорт усиливается, стоит поймать на себе несколько поверхностных, незаинтересованных взглядов случайных студентов, проходящих мимо. Разумом Чонин осознает, что, вероятнее всего, спешащих по домам молодых людей мало волновала причина его нахождения здесь, но от тревоги его лицо всё равно краснеет, а ладони неприятно потеют вокруг крепкого захвата телефона.

Он отправляет пару сообщений Хёнджину, ни одно из которых не просматривается им несколько минут. Чонин решает, что его парень уже на полпути к выходу, и это ощутимо облегчает процесс нервного ожидания.

И действительно: сначала он отдалённо улавливает голос Хёнджина, а затем отчётливо слышит его — знакомый заразительный смех, почти неприлично громкий, вызываемый всякой хорошей колкостью, к которым его парень был особенно неравнодушен. На Хёнджине было надето пальто кремового цвета с подкладкой и шерстяной шоколадный свитер с высоким горлом, приобретённый им на прошлой неделе в первый ударивший морозец. Хёнджин выглядит как обычно великолепно, без особых усилий выделяясь на общем фоне, и Чонин определённо гордится, но отчего-то поперёк горла встаёт тяжёлый горький ком из неопределённых чувств. Так быть не должно — и Чонин это понимает. Это был Хёнджин, его парень, самый близкий ему человек, но эти чувства настолько темные и гнилые, отчего его невольно бросает в холодный пот.

Он даже не отдаёт себе отчёт в том, что пятится, пока не упирается пятками кроссовок в бетонный блок бордюра и, потеряв равновесие и заваливаясь назад с неловким вскриком, не шлёпается прямо на грязную траву.

Стыд тут же обжигает уши и шею, будто его окунули в чан с краской. Теперь все внимание невольно обращено к нему — страх Чонина под номером триста двадцать пять — и Хёнджин тоже смотрит на него, наверняка узнавая, но Чонин ещё не решил, к лучшему это или наоборот. Он уже на полпути к тому, чтобы всерьёз дать дёру, когда краем глаза замечает движение себе навстречу. Ему не нужно быть особенно догадливым, чтобы понять, кто это.

— О боже, Йенни, ты в порядке?

Хёнджин кажется всерьёз встревоженным, протягивая к нему руки и отряхивая куртку Чонина сзади. От небольшой пробежки особо непослушные пряди волос выбились из его небрежно собранного пучка сзади, а на щеках выступил слабый румянец.

— Всё хорошо, я просто не видел, куда шёл. Со мной всё в порядке.

— Ты совсем не меняешься, — по-доброму журит он.

Плечи Хёнджина расслабляются — кажется, он был напряжён сильнее, нежели Чонин изначально предполагал, — а губы складываются в лёгкую улыбку, от которой слабеют колени. Хёнджин звонко целует его чуть выше скулы в качестве запоздалого приветствия, и только улюлюканье и посвистывание позади возвращают Чонина в ту реальность, где он умудрился упасть и так глупо опозориться перед старшими ребятами. Действительно в его стиле.

— Это так неловко. Что они теперь обо мне подумают… — Чонину очень хочется закрыть лицо руками и, желательно, провалиться прямо под землю. Он на секунду даёт себе слабину и не отказывается от того, чтобы позволить Хёнджину любвеобильно потрепать себя за щеку, прячась за его высокой фигурой.

— Перестань, всё нормально. Они тоже не особо умные.

В лучшем случае Чонин всегда был немного неуклюжим, но в данный момент контраст ощущается в разы отчётливее. На пустом месте с кем-то из них такое вряд ли бы когда-либо произошло. Впрочем, Чонин не в настроении доказывать обратное, бормоча неопределённое согласие себе под нос и уже собираясь идти, как вдруг Хёнджин вручает ему в руки собственную сумку с художественными принадлежностями и застенчиво указывает головой в противоположную сторону.

— Подождёшь немного? Я сейчас с ними попрощаюсь и вернусь, хорошо?

Чонин не отказал бы ему в любом случае, но Хёнджину было важно его мнение даже в таких мелочах, как эта. Наверняка он догадывался, что Чонину было неудобно в их компании, даже если контакт один на один отсутствовал.

— Ага.

Ладонь Хёнджина перед уходом ещё раз сжала предплечье Чонина через куртку. Теперь, имея возможность чем-то занять руки, стало чуть легче переносить чужие любопытствующие взгляды. Чонин то наматывал, то разматывал с кулака ручки холщовой сумки, изредка поглядывая в их сторону, чтобы иметь возможность лично убедиться в том, когда Хёнджин освободится.

Глупые университетские друзья Хёнджина с их глупыми красивыми взрослыми лицами стояли в плотном кружке, о чем-то увлечённо переговариваясь, размахивая руками и хохоча. Хёнджин, по-видимому, был не менее увлечён диалогом, судя по блеску его глаз и мелькающей перед лицом руке, которой он закрывал нижнюю часть лица, смеясь над чем-то (или кем-то) не менее громко. Не имея никакой возможности ухватить обрывок разговора и составить его в более разборчивое предложение, Чонин может почти почувствовать, что говорят о нём.

В глазах внезапно резануло и запекло. Это было невозможно — просто нереально. Хёнджин никогда не поступил бы настолько некрасиво и низко — Чонин был в этом уверен, — но он совершенно не был знаком с друзьями своего парня из академии, о которых имел самое поверхностное представление и, по правде говоря, это беспокоило его больше всего.

Возможно, будучи на их месте, он бы тоже смеялся во весь голос — и именно над собой. Он, неуклюжий, склонный к тревожности и самокопанию, толком ничего из себя не представляющий, и Хёнджин, яркий, открытый, притягательный, невероятно трудолюбивый и добрый, центр любой компании — наверняка вместе они представляли смехотворное зрелище. Чонин смотрит на себя со стороны, и вдруг вопрос из ниоткуда рождается прямо в глубине его мозга:

А что вообще Хёнджин нашёл во мне?

Мышцы в теле резко сдавливает от противоречивых ощущений, которые возникают, стоит позволить этой мысли как следует обосноваться в голове. Теперь, когда его разум был особенно беззащитен, сомнения начинают прорастать с бешеной скоростью, и тревога, сопровождавшая его с самого вечера, становится, наконец, осязаемой и небеспричинной.

Смутно Чонин догадывается, что это такое и чем оно вызвано. Это так похоже и одновременно непохоже на день знакомства его парня с родителями: все позабытые чувства, вызванные беззлобными подшучиваниями брата, выходят на первый план, на этот раз множась на унижение и стыд от произошедшего. Оно было беспочвенно и глупо — никогда Чонин не позволял себе усомниться в серьёзности намерений Хёнджина… И всё-таки…

Нет. Чонин пытается отмахнуться от себя, как от назойливого раздражителя. Его логическая сторона всегда плохо ладила со стороной более сердечной и эмоциональной, но ранее ему всё-таки удавалось установить между ними шаткое равновесие и прийти к комфортному сосуществованию между стрессом и попытками его объяснить. Теперь кажется, что оно всё было безвозвратно утеряно по собственной же вине. Он всегда был невезучим.

— Прости, они всё никак не хотели меня отпускать. Ну, ты знаешь, выпускной всё ближе и ближе, а проект ещё не начат ни у кого. Ты замёрз? — Хёнджин догоняет его аккурат в момент отвлечения, забирает сумку и подхватывает под локоть. От надушенного шарфа пахнет знакомым одеколоном, от которого теперь у Чонина кружится голова. Это хорошая возможность вытряхнуть из разума уничтожающие мысли и натянуть привычную улыбку на лицо. Судя по тому, что Хёнджин никак не комментирует его внешний вид, Чонину это даже удаётся, и вся дорога проходит в будничных, ни к чему не обязывающих разговорах.

— Как тебе мои друзья? — осторожно интересуется Хёнджин, когда они сворачивают на последнем перекрёстке, отделяющим их от общежития Чонина. Сосед Чонина на несколько дней уехал в город к семье, поэтому сегодняшний вечер они решили провести там. — Извини, если вдруг показалось, что я не хотел тебя им представлять. Мне казалось, тебе было неловко.

Тёплое чувство омывает Чонина изнутри. Он тогда был прав: Хёнджин заботится о нём — бесконечно заботится, — но облегчения, пусть и временного, хватает, чтобы вернуть утерянную ранее уверенность.

— Они нормальные, — говорит он честно, чуть подумав, и всё же решается сознаться: — Я просто не хотел вам мешать.

Хёнджин издаёт высокое очаровательное хихиканье. Настроение Чонина мгновенно улучшается.

— Ты бы этого не сделал. Я им о тебе уже рассказывал — ты им точно понравишься. Ты всем нравишься, потому что ты очень милый.

— Конечно.

Чонин закатывает глаза, дразняще отталкивая его в сторону и стряхивая руку Хёнджина со своей. Он сам не знает, почему ведёт себя так, почему капризничает и не соглашается. Это тёмная, запутанная часть его разума, ворошить которую лишний раз не хотелось.

— Возьми слова назад? — ахает Хёнджин. Знакомое поведение успокаивает, возвращает в привычное русло, где между ними существовали только безграничные поддержка и игривые колкости. Где нет места сомнениям, неуверенности и ревности, непременно способным все испортить и уничтожить. Чонин ни раз был свидетелем того, как мнительность подрывала доверие и отношения — в том числе. Это было совсем не тем, что он желал для их связи. — Ты!

Хёнджин сжимает его щеки между большим и средним пальцем и целует в вытянутые трубочкой губы ещё и ещё, пока Чонин не начинает улыбаться ему в рот и прекращает попытки вырваться, обнимая его за талию. Ему хочется сказать так много всего, вроде того, что он очень его любит и желает ему всего самого лучшего, не хочет всё портить своими причудами и пытается быть лучшей версией себя, чего Хёнджин и заслуживает, и становится чересчур эмоциональным.

— Ладно, — неохотно соглашается он, стараясь поддержать образ. — Может быть, ты немного прав.

— Так-то лучше.

Тёплые руки Хёнджина приземляются на щёки крепко, но с нежностью сжимая их; его взгляд ласкает покрасневшее из-за внимания лицо Чонина, с тем выражением, будто бы Чонин достал ему звезду с неба, хотя он не сделал абсолютно ничего для того, чтобы Хёнджин смотрел на него так, и всего становится много.

— Почему ты такой идеальный?

Хёнджин недоверчиво и смущённо смеётся, заправляя его чёлку за уши.

— Я должен соответствовать тебе.

Чонин прикусывает щеку изнутри, позволяя себя крепко обнять и зарыться носом в колючий ворот свитера. Хёнджин, тёплый, знакомый, слишком хороший, чтобы существовать в реальности и любить его, небрежно целует его куда-то в висок и проникновенно шепчет на ухо:

— Ты — мой самый любимый человек в мире. И ты это знаешь.

Чонин знает и в то же время отчаянно хочет себя в этом убедить.

***

      Начало выпускных экзаменов подкрадывается незаметно. Минхо раньше остальных выпускался из танцевального класса вместе с другими ребятами, решившими в честь финального выступления организовать своеобразное торжественное празднование, куда, естественно, все они были приглашены. Чонин с сокурсниками Минхо был знаком на уровне умения различать некоторые имена, изредка всплывающих в историях Сынмина о достижениях своего парня, но это не мешает ему согласиться — особенно тогда, когда Хёнджин делает умоляющие глаза.

— Разве у тебя нет показа промежуточного макета выпускной работы? Ты уверен, что успеешь прийти? — интересуется Джисон, засовывая в рот полную ложку лимонного щербета. Это раннее утро понедельника в квартире Феликса, который угрозами оставить без шоколадного печенья заставил всех собраться и пережить несколько часов елозения кисточками по лицу. Чонин не особо любил макияж, но был слаб перед заразительным энтузиазмом друга. Вопрос заставляет их отвлечься и повернуться в сторону Хёнджина, невозмутимо отхлёбывающего кофе.

Хёнджин обычно жаловался ему на итоговый экзамен, но о промежуточной защите до этого дня не говорил, а потому Чонин даже не догадывался. Это заставляет что-то неприятно зашевелиться в груди от разочарования: Джисон же откуда-то об этом знал, а он — нет.

— Ты не говорил об этом…

— Это ерунда. Все уже видели мою работу, так что никаких новых ошибок вряд ли найдут. Всё будет нормально.

Хёнджин отмахивается, как от чего-то несущественного, отставляя кружку на журнальный столик. Зная его привычку справляться с любой трудной работой самостоятельно, Чонин практически не удивлён, что тот предпочёл не грузить лишними проблемами, и всё же... Последние несколько недель были и без того непростыми в виду удвоившейся учебной нагрузки своего парня, вследствие чего Чонин был предоставлен исключительно самому себе.

Чонин осознаёт, что его борьба бессмысленна, но она ранит глубже, нежели он ожидает. С тех пор, как он осмелился задать себе тот роковой вопрос, казалось, не было ни дня, когда сомнения не преследовали его, посылая на очередной виток самоуничтожающих размышлений. Делает ли он достаточно? Поддерживает ли так, как Хёнджин того заслуживает?

Может быть, Чонин вынужден вечно всё портить, слишком много думать и усложнять всем жизнь, делая ровно обратное, нежели от него ожидают. Что уж говорить, если он даже не смог поддержать своего парня, дающего ему всегда лучшие слова преободрения. Он даже не выглядит так хорошо, как его друзья.

Из размышлений его вырывает лёгкое прикосновение ворса кисточки к своему веку. Феликс сосредоточенно смахивает лишние тени об палетку, продолжая выводить на его лице что-то, за его спиной появляется склонившееся лицо Хёнджина, и всякий негатив исчезает, сменяясь на покалывающее приятное смущение и радость. Так было всегда. В какие-то дни хуже, в какие-то — наоборот. Прямо сейчас Чонин не может решить, чего в нем преобладало больше, но благодарен за короткую отсрочку.

— Готово, — сообщает Феликс, выпрямляясь и оценивая свой результат со стороны. Даже Джисон подтягивается с дивана, улыбаясь во весь рот и осыпая комплиментами, пока Чонин не шлёпает его по руке и не удаляется в ванную.

У Феликса однозначно золотые руки, иначе он не может объяснить, почему выглядит таким красивым, хотя тот не сделал ничего особенного. Ему нравятся лёгкие блестящие тени в уголках глаз и абстрактные точки на нижнем веке. Чонин крутится перед зеркалом, рассматривая себя со всех ракурсов, а, когда возвращается в гостиную, Феликс почти заканчивает красить его парня.

— Ого, — вырывается у него непроизвольно, когда он подходит ближе.

Хёнджин всегда красивый, но сейчас в нем есть что-то особенное, от чего у Чонина тяжелеет и покалывает в животе. Может быть, дело в том, что не так давно тот снова прокрасился в чёрный, и теперь, в сочетании с тёмными тенями и подведёнными черным карандашом глазами, он смотрится так, словно только что сошёл с обложки модного журнала. В любом случае, Хёнджин выглядит великолепно. Чонина вновь посещает непрошенная мысль, как тот вообще существует и даже с ним встречается.

— Ах, Хёнджин! — Феликс всплескивает руками, довольный своей работой. — Тебе так идёт! Ты должен краситься так постоянно. Скажи, Йенни?

Чонин склоняется над Хёнджином, который пытается украсть поцелуй, но промахивается из-за того, что Чонин в нужный момент отворачивается. У Чонина всё плохо с формулированием предложений, но он надеется, что Хёнджин все поймёт хотя бы по тому, как он ярко улыбается.

— Ну как? — спрашивает Хёнджин, крутясь из стороны в сторону. — Тебе нравится?

— Круто. У Феликса определённо талант.

Феликс благодарно обнимает его сбоку.

— Спасибо, Йенни! Я рад, что ты единственный оценил.

— Эй! Я всегда тебе об этом говорил! — возмущается Джисон из глубины кухни.

Феликс бросает тому в лицо использованный спонж. Чонин кусает губу, возвращаясь на своё изначальное место на полу к мытью кистей, которые вручил ему Феликс. Он сжимает банку с мицеллярной водой так сильно, что проливает её на пальцы. Снова.

— Ты такой милый, — не проходит и минуты, как к нему на корточках присоединяется Хёнджин, делая искренний комплимент, пока все остальные в комнате были сосредоточены на попытке усадить вертлявого Джисона на стул. Хёнджин отнимает тонкую кисть из его рук, начиная бездумно водить ей по ватному диску. — Тебе очень идёт такой макияж.

Чонин прихорашивается от похвалы. Это не идёт ни в какое сравнение с образом его парня, но Чонин никогда не претендовал на то, чтобы считаться более красивым в их паре. И всё же слышать это, безусловно, приятно.

— Спасибо. Тебе тоже.

Хёнджин целует его в щеку; на этом месте остаётся липкий след от блеска, и Чонин улыбается. Они опираются о диван, сидя на полу; голова Хёнджина лежит на плече Чонина, который показывает ему смешные видео с хорьками по телефону, когда в квартиру заваливаются остальные, и Феликс стонет от осознания количества работы, которую ему необходимо проделать в короткий срок.

Чан, перешагивая через кучу кейсов и палеток, останавливается перед ними и широко по-доброму улыбается.

— Ты очень красивый сегодня, Хёнджин, — своеобразно приветствует он и переводит взгляд на Чонина. — Как твои экзамены, Йенни?

Чонин натянуто улыбается. Он привык.

***

      Сынмин, сидящий слева от него, едва ли не вибрировал от нервов. К концу выступления у Чонина складывается впечатление, что тот даже плакал, впрочем, его глаза тоже опасно покалывало ближе к прощальной поздравительной речи преподавательского состава, и только это спасает его друга от надвигающегося поддразнивания.

Они пересекаются с Минхо уже в заполненном коридоре перед дверьми актового зала. Его волосы сильно вьются у шеи от воды и пота, горло свитера перекручено, вещи наспех закинуты в сумку, а улыбка широкая, демонстрирующая неровный прикус передних зубов — у Чонина сжимается сердце от гордости за друга. Они становятся в своеобразный кружок, поздравляя его наперебой.

— Ты был лучше всех, хён! — от всего сердца хвалит Чонин одним из первых. — Отличное выступление! — Минхо смеётся, отнекиваясь, но на удивление притягивает его в короткие объятия, принимая цветы не без очаровательной осторожности. Когда на горизонте вырисовывается Сынмин, Минхо с извинениями поспешно их оставляет. Чонин брезгливо морщится, наблюдая, как те, интимно перешёптываясь, чуть ли не приклеились друг к другу.

— Какой ужас. Если они начнут целоваться, я сделаю вид, что их не знаю.

— Не будь таким жестоким, — ворчит Хёнджин, но тоже от них отворачивается. Чонин не без умиления замечает, что его щёки порозовели.

— Ладно, — наконец, привлекает к себе внимание Минхо, крепко держа за руку такого же сияющего Сынмина, и машет головой дальше по коридору. — Двигайтесь за мной, иначе мы опоздаем, и пирожные Феликса нам не достанутся!

В комнате тесновато; Чонин прикидывает, что помещение — совмещённые переоборудованные гримерки, между которыми снесли перегородку, визуально расширив пространство. Он узнаёт нескольких ребят, ранее мелькавших на сцене во время выступления, которых Минхо представляет по очереди. Первые полчаса Чонин тратит на то, чтобы попробовать все закуски со стола, после чего ворует пирожное прямо с тарелки Джисона (который позволяет ему это сделать!), и довольно пережёвывает мягкий бисквит, присаживаясь на диванчик к Чанбину и Хёнджину, лицо которого тут же начинает светиться.

— Где ты был? Я тут узнал, как они сделали этот трюк со сценой в начале выступления, ты помнишь?

Чонин не сознаётся, что первую половину выступления был занят тем, что разглядывал профиль Хёнджина. К ним через время присоединяется Сынмин, и разговор о вероятности проглотить кинжал на шоу талантов превращается в ожесточённый спор об умении жаб читать мысли.

Обивка дивана поскрипывает и прогибается под весом руки Хёнджина. Он сдвигается на край, роняя ладонь на острую коленку Чонина, и сообщает почти виновато:

— Я схожу принесу воды. Посиди тут.

Чонин кивает и опускает голову на уютное плечо Сынмина, вклиниваясь в их разговор о каком-то новом фильме, который он ещё не смотрел. Ему быстро становится скучно, а Хёнджина всё ещё нет, поэтому он делает то, что кажется самым логичным в его положении: идёт за ним следом в соседнюю каморку, служащую своеобразной кухней.

— Я скоро вернусь, — предупреждает он Чанбина.

Он замечает Хёнджина в глубине комнаты и ускоряется, борясь с желанием прыгнуть ему на спину или обнять сзади, а может и то, и другое. Это несколько неловко — тот факт, что он нуждающийся, но этим планам не суждено сбыться. Когда до двери остаётся всего пара шагов, тело замирает в неестественном положении, словно ударившись о невидимую стену. Хёнджин не один. С ним в комнате находился один из представленных Минхо однокурсников, с которым его парень, кажется, был знаком, судя по тому, что они стояли близко друг к другу и даже беседовали.

С такого ракурса его вряд ли заметят — понимает Чонин. Подслушивать неприлично, но он ничего не может поделать с собственным любопытством, прислушиваясь к обрывку разговора:

—… и чем ты занимаешься? — спрашивает тот. Чонин силится припомнить имя, но ни к чему не приходит.

— Я учу искусство, — отвечает Хёнджин сухо.

— Я думал, ты всё ещё учишься на танцевальном.

Слышится звук открытого крана, затем щелчок крышки и звон посуды. Интонация Хёнджина была не особо доброжелательной, и холодок пробежался по спине Чонина. За всё то время, что они состояли в отношениях, он успел позабыть, что его парень умел звучать так.

— М-м… Я перевёлся на втором. Искусство всё-таки нравится больше.

— Жаль. У тебя было бы больше возможностей, если бы ты остался здесь. У тебя были отличные врождённые навыки, насколько я помню. С твоей внешностью и телом, я уверен, из тебя получился бы отличный танцор.

Комплимент прозвучал двусмысленно и грязно. Хёнджину нравились танцы, но, скорее, как хобби, а попытки свести весь свой многолетний труд к таланту и симпатичному лицу не любил ни он, ни Чонин, у которого от раздражения заскрипело на зубах. Хёнджин, очевидно уловил контекст верно, ощетинившись:

— На что ты намекаешь?

Тот не стал ходить вокруг да около:

— Ты всё ещё свободен? Не хочешь, может, заехать ко мне после того, как всё закончится? Я живу тут недалеко.

— У меня есть парень, — осадил Хёнджин твёрдо и съязвил: — Я пришёл сюда с ним, если ты не заметил.

Сердце Чонина забилось быстрее. Он одновременно чувствует беспокойство из-за того, что Хёнджин так свободно делится такой информацией с незнакомыми людьми, и радость из-за того, что его парень не считает нужным это скрывать.

Ненадолго между ними воцарилась тишина. Собеседник рассмеялся, но не унижающе и не зло, а, скорее, удивлённо.

— Извини, я думал, это твой младший брат или типа того. Он в старшей школе?

Чонин проглатывает обиду. Воздух становится душным и горячим. Это нормально, он к этому давно привык, но всё же полностью проигнорировать замечание не выходит, и Чонин щиплет себя за кожу на запястье.

— Он младше меня на год.

Мужчина промычал что-то неопределённое себе под нос. Даже отсюда Чонин может почувствовать, как закипало в Хёнджине раздражение.

— А-а-а, вот оно что. Ну, он не выглядит особо взрослым. И не то, чтобы подходит тебе, если честно.

— Какая тебе вообще разница? — огрызается Хёнджин в ответ. Чонин никогда не слышал, чтобы интонации его голоса были такими жесткими, но его собеседник, кажется, не понимает намёков, продолжая:

— Да, собственно, никакой. Ты тогда отказался встречаться со мной, я думал, твой парень будет, ну… — послышалось какое-то копошение и шорох одежды. — Посимпатичнее что ли. И постарше. Но, знаешь, я действительно считаю, что ты заслуживаешь кого-то получше.

Разговор наверняка продолжился — или же нет, — у Чонина внезапно пропало всякое желание его слушать. У него резко заложило в ушах, кровь грохотала в голове. Ощущение было такое, как будто он стоял прямо там, перед ними, и все те тревоги, с которыми он с переменным успехом боролся несколько месяцев, были бесцеремонно выставлены на всеобщее обозрение.

Он знает, почему это именно здесь и именно сейчас так сильно ранит его. Это не просто собственные догадки, это удар лично от незнакомого человека. Думать об этом, как о слабости, не имеющей ничего общего с реальностью, было одним, но когда оно подкреплено объективным взглядом с незаинтересованной стороны — совсем другим.

Вывалившись обратно в освещённую гримёрку, у Чонина возникает параноидальное ощущение, что все пялятся и, что ещё хуже, соглашаются. «Да, — говорили они в один голос с осуждением, — он действительно заслуживает кого-то получше». Не без удивления он осознает, что слезы так и не приходят — то ли от разочарования, то ли от обречённости.

Как назло, Хёнджин появляется в поле зрения аккурат в ту секунду, когда Чонин осмеливается посмотреть в сторону пустующего коридора, отлепившись от столика с десертами. Не зная, чего он конкретно ожидал увидеть на чужом лице, сталкивается Чонин с неуверенной улыбкой и руками на своём туловище. Его сердце подскакивает к самому горлу, когда Хёнджин сжимает пальцы замочком на животе, прижавшись к его спине всем телом.

— Что ты делаешь? — любопытствует тот. Если бы Чонин не знал, какой разговор только что произошёл между ним и тем парнем, то однозначно не заметил бы ничего подозрительного. Проблема была в том, что он знал, оттого поведение Хёнджина вызвало бы миллион вопросов вне зависимости от того, в каком настроении он вернулся.

Спохватившись, Чонин вытаскивает из коробки случайный цветной чайный пакетик с нарисованными персиками. Сейчас выражение лица его парня со спины недоступно, но отчего-то Чонину кажется, что он улыбается. На плече снова ощущается приятная тяжесть чужой головы, тёплый открытый рот прижимается к углу челюсти, щекотно зацепив край рубашки. Во всём этом действии чувствовалась некоторая отчаянность, из-за которой Чонин забеспокоился:

— Всё хорошо? — Хёнджин и в своём хорошем настроении был довольно тактильным и прилипчивым, но всё же слишком личное проявление привязанности они предпочитали демонстрировать наедине. Это было не совсем в его духе.

— М-м-м, — Хёнджин потёрся носом о плечо, горячо выдохнув в кожу, замерев в таком положении. Чонин едва расслышал остальное бормотание: — Хочу домой. Ты останешься у меня сегодня?

По правде говоря, Чонину хотелось немного побыть наедине и проветрить голову. Он не был склонен к внезапным истерикам, но напряжение в теле было неприятным, а его лицо обычно демонстрировало бурлящие внутри эмоции слишком открыто, чтобы Хёнджин ни о чем не догадался. Он заталкивает собственные потребности подальше, поворачивая голову так, чтобы губами наткнуться на пушистую чёлку.

— Да, давай.

— Отлично! — Хёнджин от него, впрочем, больше не отходит. Они вместе собирают разбросанные вещи, вместе прощаются с друзьями, по дороге до дома неотрывно держась за руки, даже если ладонь Чонина была липкой и противной. Разговор как-то не клеится: они затрагивают только бытовые темы, вроде того, что заказать на ужин, и, когда дверь в квартире за ними закрывается, Чонин практически убеждён, что Хёнджин о чем-то догадывается. Он слишком проницателен, чтобы не заметить очевидную разницу в поведении.

Впрочем, Хёнджин интерпретирует это по-своему. Из-за огромного количества мыслей, крутящихся в голове, Чонина почти тошнит, и напрочь пропадает аппетит. Он вяло ковыряется в лапше, выбирая только кусочки овощей, что Хёнджин настороженно комментирует:

— Тебе не нравится еда? Можем заказать что-то другое. Ещё не слишком поздно для доставки.

У Чонина складывается впечатление, что за этим завуалированным вопросом скрывалось нечто другое, как если бы Хёнджин пытался таким образом скрыть прямую попытку влезть не в своё дело, но одновременно подтолкнуть его к откровению.

— Нет, — качает он головой. — Еда нормальная, — в доказательство своих слов Чонин показательно запихивает неприлично огромный кусок запечённой курицы в рот, но нахмуренная складка на лбу Хёнджина становится только глубже. В напряжённой тишине проходят несколько минут трапезы, в течение которых слышится только стук столовых приборов и слабый гул работающего телевизора. Чонин вызывается убрать посуду со стола, трусливо нуждаясь в отсрочке от пытливого взгляда своего парня поверх экрана телефона и потока вопросов и беспокойства. Он как раз занят попытками оттереть пятно от кружки с утренним кофе, когда позади него раздаётся смешливое фырканье.

— Хён выложил нашу общую фотографию, смотри, — Хёнджин протягивает ему телефон со своего места на стуле. С главной страницы профиля Минхо высвечивается последний пост с каруселью из нескольких фото, сделанных, по большей части, во время самого выступления, и только самая первая, их общая, — в стенах коридора сразу после окончания церемонии. На ней Чонин всё ещё стоит с цветами, широко улыбаясь, Хёнджин прилеплен к его левому боку, их головы невольно наклонены друг к другу, но возникшее чувство умиления тут же омрачается. На снимке, аккурат позади Хёнджина, на него, словно издеваясь, через экран смотрело то самое лицо.

— Подпись тоже такая милая, — продолжает рассуждать Хёнджин, но Чонин пропускает каждое слово мимо ушей, борясь с жжением в груди. Костяшки пальцев белеют от вложенной силы в обхват скользкой поверхности столешницы. Почему это всё ещё так больно?

— Хён.

Хёнджин тут же замолкает. Чонин отключает воду и поворачивается к Хёнджину всем корпусом. Произнести остальную часть вдруг оказывается даже проще, нежели он изначально себе представлял:

— Как ты думаешь, что люди думают о нас со стороны?

Несколько секунд тишины — достаточный ответ, который получает Чонин, чтобы начать паниковать. Впрочем, Хёнджин достаточно быстро находится со словами, несмотря на читаемое в нём удивление:

— В каком смысле?

— Я про то… Что думают твои друзья, например? Или сокурсники Минхо-хёна? Ты когда-нибудь об этом думал?

Кажется, последнее было именно тем, что в итоге и выдало его. Рот Хёнджина приоткрылся, а в глубине глаз промелькнуло осознание. От прежней расслабленной атмосферы ничего не осталось.

— Ты слышал, — понял Хёнджин, его лицо упало. Это был не вопрос, а констатация факта, поэтому Чонин тоже не стал притворяться, что этого не было.

— Да, — подтвердил он. — Это был твой знакомый? Тот парень.

Плечи Хёнджина опускаются. Он устало трёт переносицу, как если одного упоминания о существовании молодого человека доставляет ему физический дискомфорт.

— Он несколько раз приходил, когда я ещё учился на танцевальном. Мы мало общались, если честно.

В ушах Чонина все ещё стоит тот бестактный вопрос, заданный с нахальной дерзостью. Он знает, что ревновать глупо, с учётом того, что это было ещё до того времени, как они вступили в отношения, но всё равно интересуется:

— Вы встречались?

— Нет. Он предлагал несколько раз, но я не был заинтересован, — Хёнджин бросает на него нечитаемый взгляд. Смутно Чонин припоминает, что тот однажды рассказывал, что начал осознавать свои чувства к нему где-то в этот период, но ожидаемое облегчение не приходит, напротив. Зудящее чувство только сильнее скручивается под рёбрами, собой вытесняя всякую разумную мысль замолчать и свести диалог на безопасную тему.

Неожиданно Хёнджин поднимается, чтобы быть на одном уровне с Чонином, нерешительно подходит ближе, замирая на расстоянии вытянутой руки, и трёт мочку уха. Его молчание Хёнджином воспринимается как логичный знак успокоить:

— Не слушай его. Всё что он наговорил — это глупости. Я ему всё прямо сказал, не думаю, что он будет нас больше беспокоить.

Рука Хёнджина нерешительно потянулась к сжатому кулаку Чонина в попытке через физическую близость придать веса своим словам. Возможно, у него бы это даже получилось, но Чонин никогда уже этого не узнает. Руки его дёргаются и прячутся в карманах худи. Лицо Хёнджина морщится, как от сдерживаемой зубной боли.

Тонкий голос на задворках сознания шептал, что ему сейчас стоило согласиться. Хёнджин был прав, прав как всегда: мнение постороннего человека, не погруженного во все аспекты их отношений, не стоило воспринимать близко к сердцу. Только вот голос был слишком тих, а бурлящие в нем разочарования, сомнения и печаль — слишком сильны.

 Дело было даже не в дурацком комментарии бывшего ухажёра его парня. Это было нечто большее: подшучивания младшего брата, замечания и колкости друзей, взгляды случайных прохожих. И, что самое главное, — сам Чонин. Сам Чонин был самой большой проблемой в данном запутанном уравнении. Именно это не даёт ему заткнуться:

— А может, это не глупости? Может быть, я даже согласен?..

Хёнджин ошеломлённо уставился на него, прикованный к полу.

— Чего? С чем согласен?

Казалось, он даже не дышал. К мрачным чувствам в груди прибавилась жгучая вина, стоило сорваться и взглянуть на болезненно-потерянное лицо Хёнджина. Впрочем, остановиться он уже не мог — Чонину всегда было противопоказано думать так много, и сейчас это сыграло с ним злую шутку. Он беспомощно пожал плечами.

— С ним…

— С ним? — переспросил Хёнджин, выглядя ещё в большем замешательстве. — Про танцы?

— Нет… — он тяжело вздохнул, устремив взгляд в пол и сжав кулаки. — Про всё остальное.

— Ты хочешь сказать… — начал Хёнджин осторожно, тщательно обдумывая и взвешивая каждое слово, — что мне было бы лучше встречаться с ним?

Чонин был даже рад, что в этот момент не мог наблюдать за тем, какая гамма эмоций преобладала на лице Хёнджина. Холодом в тугие тиски сжалось сердце. Мысль, противоречивая и неправильная, была не совсем далека от правды, но и не тем, к чему Чонин пытался клонить.

— Нет… То есть, да, то есть… Я имею в виду, не с ним конкретно, а вообще.

— А.

Через его интонации Чонин не мог понять, что он выражает — кажется, впервые со дня начала отношений. Хёнджин для него всегда был открытой книгой — обычно улыбчивый, мягкий и любящий, сейчас он был молчалив и серьёзен, но не так, как он был обычно сосредоточен на своей работе, а в незнакомом, оттого и пугающем смысле.

К его ужасу, голос Хёнджина вдруг дрогнул:

— Почему ты так вообще думаешь? Разве я… Что-то случилось? Разве я сделал…

— Это не ты. Дело во мне, — поправил Чонин поспешно. Хёнджин совершенно его не понимал, и теперь диалог сворачивал в неизведанную сторону. В эту секунду Чонин проклинал себя за то, что поддался собственной слабости; ненавидел себя и свой глупый мозг за то, что посмел открыть рот, и совершил то, чего боялся больше всего на свете — расстроить Хёнджина. Расстроить его из-за себя. Обратить время вспять и забрать слова назад уже не получилось бы, но он попытался: — Давай… Давай забудем, ладно? Это всё ерунда, я не хотел тебя напрягать, извини, я-…

Чонин запнулся, так и не сумев договорить начатое. Когда их взгляды, наконец, встретились, глаза Хёнджина напротив отражали смесь непонимания и такой вселенской муки, что у Чонина отшибло всякое желание дальше жить. Это оказалось хуже, чем если бы Хёнджин просто разозлился на него.

— Нет, погоди, — возразил Хёнджин твёрдо, но в его тоне все равно проскользнул какой-то надрыв. — Я тебя совсем не понимаю? Ты буквально сказал, что мне нужно встречаться с кем-то другим, и теперь…

— Нет, — Чонин и сам не ожидал такой стали в своём голосе. Его голову со всех сторон словно сдавливало обручами, виски пульсировали, и ему не терпелось как можно скорее все это закончить. Он может сколько угодно плакать и винить себя позже. — Извини, я не хочу больше об этом говорить. Я зря вообще это начал, я совсем не это имел в виду.

Демонстративно он отвернулся обратно к раковине, пытаясь показать всю серьёзность намерений, и вцепился пальцами в недомытую кружку, как в спасательный круг. Эхо шагов Хёнджина послышалось позади, а после он крепко обхватил плечо Чонина, пытаясь заглянуть ему в лицо.

— А что тогда? — разумно вопросил Хёнджин, но, казалось, он не собирался ни с чем соглашаться этим вечером. — Что тогда ты имел в виду?

Чонин упрямо покачал головой.

— Ничего.

— Ничего? — нерешительно переспросил он.

— Ничего, — Чонин снова включил воду, кусая себя с внутренней стороны за щеку. Лицо Хёнджина было всё ещё слишком близко к его собственному, и наверняка он видел, как подрагивала его нижняя губа.

Они оба замолчали. На короткое мгновение Чонин с облегчением решил, что разговор исчерпал сам себя; в это время его мозг работал на пределе возможностей, перебирая теперь все варианты того, как более убедительно доказать своему парню, что его прежние обвинения были всего лишь минутной слабостью, не более того. Чонин уже было, собрался с духом, как взгляд Хёнджина, до этого задумчиво блуждающий по комнате, резко впился ему в щеку, а последующие его слова прозвучали как приговор:

— Ты думаешь о словах того парня, да? О том, что он сказал про тебя и про нас? Он просто придурок. Он хотел меня позлить, вот и всё. Никто так больше не думает.

Чонина словно ударили под дых. С отчаянием напополам с гневом он почувствовал, каким горячим стало лицо, когда Хёнджин ткнул его в воспоминание о собственном унижении, и ему стало ощутимо труднее дышать. Это задело за живое.

— Это не так, — слабо возразил он, впившись мокрыми пальцами в полотенце. Чонин не знал, зачем продолжать упираться и делать себе больно. Это копилось в нем так долго, но теперь, когда он выговаривает это вслух, он меньше всего чувствовал себя правильно.

— Йен-а… — Хёнджин устало вздыхает, и это словно дёргает что-то внутри него переключателем. Разочарование, смешанное с печалью, рождает в нём тошнотворную горькую субстанцию поперёк горла, которая заставляет его кровь буквально закипеть.

— Хён. Ты не знаешь. Они все так говорят. При тебе или нет… Они даже не думают, что я смог бы заинтересовать тебя. А если знают, то удивляются, что мы ещё вместе… Что я должен быть благодарен, что мне повезло, что ты выбрал меня.

От эмоций Чонина легко потряхивало. На секунду он останавливается, чтобы глотнуть воздуха и перевести дыхание.

— А самое ужасное, что, может быть, они даже правы? Понимаешь, я даже не делаю ничего особенного. Я не знаю, когда у тебя предварительные экзамены, я не поддерживаю тебя так, как это делаешь ты, я даже не могу познакомиться с твоими друзьями. Это твой последний год учёбы, а я даже не знаю, чем хочу заниматься… Это кажется таким простым, но на деле… На деле, может, они и правы. Может, я тоже не понимаю, почему это именно я. Я не знаю, почему ты любишь меня, когда есть люди гораздо лучше.

Слова в удушающей тишине комнаты тяжело повисли как остаточный груз. Теперь, когда в голове немного прояснилось, Чонин поймал себя на том, что тяжело дышит, и насколько сильно у него болит всё тело. Хёнджин рядом с ним, в лучшем случае, выглядел искренне шокированным откровением Чонина: его глаза были широко распахнуты и слабо мерцали, как будто он был близок к слезам. Его последующие слова, сказанные севшим полушёпотом, как будто парень боялся разрушить нечто хрупкое и эфемерное между ними, только подтвердили это:

— Йен-а… Ты и правда так считаешь? Ты думал об этом… всё время?

На него было невыносимо смотреть, Чонин не мог себе этого позволить. За интонациями Хёнджина скрывалась ровная мягкость, которую невозможно было идентифицировать ни как разочарование, ни как жалость, ни как что-либо ещё. Теперь, когда разговор всё-таки состоялся, Чонин с ужасом осознал, настолько обвинительным был его тон. Ему было необходимо донести до него мысль, что Хёнджин не был в этом виноват, его чувства не подвергались сомнениям, просто Чонин…

Всё испортил.

Страх сковал внутренности моментально. Сердце заколотилось в яростном ритме, грозясь проломить грудную клетку, что вынудило Чонина прижать руку к пульсу на шее. Он с тобой расстанется, — пронеслось в мыслях, и в панике Чонин отшатнулся.

Он понятия не имел, что теперь делать — их прежние небольшие ссоры никогда не заходили настолько далеко. Всё, что Чонин знает — он напуган, расстроен и растерян, и в этом запутанном состоянии совершенно не может мыслить здраво. Желание покинуть это место, эти стены, сдавливающие его со всех сторон, становится невыносимым, тяжестью оседая в мышцах.

— Мне… Я думаю, мне нужно немного пройтись, — вспоминает он совет старшего брата.

— Йен-а…

— Я ненадолго. Я просто прогуляюсь.

Хёнджин словно сдувается, грузно приземляясь обратно на скрипнувший стул. Обычно высокий, он стал будто в два раза меньше, ссутулившись. Он не появляется в коридоре и даже не окликает его, пока Чонин наспех обувается и щёлкает дверной ручкой, и Чонин не знает, что чувствует по этому поводу. Может, это даже к лучшему, если они оба немного остынут и успокоятся на небольшом расстоянии друг от друга.

Холодный воздух на улице бьёт прямо в разгорячённое лицо — в конце концов, было уже довольно поздно. Чонин сильнее кутается в худи, застёгивая молнию воротника до самого горла, и обходит жилой комплекс по кругу, пока снова не оказывается на пустующей детской площадке. Его брат был безусловно прав — это помогает. Если адреналин сходит на нет, оставляя после себя исключительно горькое послевкусие и желание открутить себе голову, то это исключительно его проблемы.

Место откатившей паники теперь занимают жгучий стыд, вина и неловкость. Чем больше он думает о произошедшем, тем сильнее ему становится не по себе. Половина из вышесказанного того не стоила, он вполне мог это опустить. Теперь Хёнджин будет ужасно себя чувствовать и упрекать себя за то, к чему он не был причастен. Фонарь, на который Чонин безотрывно пялился, начал расплываться, и тогда Чонин принимает спонтанное для себя решение, доставая телефон из кармана.

Чанбин ответил с третьего гудка, как будто бы только этого и ждал.

— Ну что? — прозвучало весьма бодрое на другом конце провода. — Ты уже успел соскучиться по моей компании?

Чонин засопел в трубку. Он даже не знал, как начать этот разговор.

— Хён…

Прозвучало оно слишком разбито даже по меркам Чонина, так что Чанбин тут же напряжённо переспросил:

— Что-то случилось? Йен-а? Ты в порядке?

Накопленные эмоции накатили в один миг: Чонин с силой закусил дрожащие губы, глотая слёзы, грудь заходила ходуном от рыданий. Дрожащим голосом он сумел выдавить из себя неразборчивое:

— Я всё испортил, хён.

Ответ Чанбина не заставил себя долго ждать:

— Что испортил? Ты сейчас где? Ты же у Хёнджинни, да? Я тут недалеко. Хочешь, я приеду?

— Д-да. Пожалуйста... — всхлипнул Чонин в трубку, кусая себя за костяшку указательного пальца. Он мог только помолиться, что не звучал настолько же отчаянно, насколько себя чувствовал в данный момент.

Чанбин появляется на горизонте, когда прежняя истерика напоминает о себе только покрасневшим чувствительным носом и сопливыми рукавами мокрой толстовки, которой Чонин утирал лицо. Чанбин одет в ту же одежду, что и на встрече вечером; возможно, он даже сорвался оттуда прямо к нему. Чонин, было, поёжился от чувства вины, но Чанбин не дал ему копаться в себе слишком долго: подойдя вплотную, задрал его голову кверху, придирчиво бегая глазами по всему лицу. Удостоверившись в чем-то, он облегчённо выдохнул.

— Слава богу, ты жив. Я думал, ты уже при смерти или что-то такое.

— Ага... Как я бы тебе тогда позвонил?

Шутливая форма заботы Чанбина значительно успокоила нервозность, подняв в нём позабытый уже прилив игривости, но не избавила от неловкости из-за того, что он дёрнул друга из-за такой мелочи. Чанбин, впрочем, не кажется слишком обременённым, театрально драматично прикладывая руку к раненому сердцу, но быстро становится снова серьёзным.

— Так ты в порядке?

«Нет, — так и хочется сказать Чонину. — Я совсем не в порядке».

С другой стороны, ему по-прежнему не хочется демонстрировать слабость перед другом, взваливать на него свои проблемы и быть уязвимым — самый младший в их компании, Чонин всегда особенно остро реагировал на попытки его нянчить. Он был взрослым и самостоятельным. И хотел подходить к решению своих проблем тоже по-взрослому: даже если сейчас у него это получалось из рук вон плохо, и он, скорее, всё портил, нежели исправлял.

Брови Чанбина хмурятся ещё сильнее. Он так и не получил своё подтверждение.

— Йен-а? Хочешь, мы сядем?

— М-м-м, — Чонин неопределённо пожимает плечами, спохватываясь: — Да-да. Давай.

— Хорошо, — соглашается тот, подхватывая куртку. — Пошли.

Они перемещаются на пустующую скамейку и остаются совершенно одни. Издалека доносились басы играющей музыки и громкие голоса, а Чонин почти пожалел, что не набросил поверх толстовки пальто. Вопрос, почему он торчал здесь без Хёнджина, отчётливо повисает на языке Чанбина, но, к счастью, он так и не задаёт его вслух.

— Я не знаю, что теперь делать.

— Что?

Они удивлённо уставились друг на друга. Чонин даже не помнил, когда успел открыть рот и вытолкнуть это признание вслух.

— Ты про Хёнджина или?..

Чонин мычит в подтверждение:

— Ага…

— Так и думал. Вы успели поругаться? — слова ожидаемо нисколько не шокируют Чанбина. В кризисные ситуации, напротив, тот был особенно собран. Из всех своих друзей Чонин по праву считал Чанбина самым зрелым и надёжным, и общение с ним наверняка смогло бы приблизить его к правильному решению. Именно поэтому он выбрал его из всех людей в первую очередь — их разговоры по душам имели поистине терапевтический эффект.

— Типа того. Это не так серьёзно, я… Я наговорил всякого, и теперь чувствую себя глупо, и… — он замолкает, не зная, как выразить это словами.

— И? — мягко подталкивает Чанбин. Его лицо было понимающим и каким-то одухотворённым.

— Это глупо… — Чонин рассматривает покрасневшие сухие костяшки пальцев, мысленно прикидывая форму своего следующего предложения. Он жмурится. — Я боюсь, что разочаровал его. Что он злится, что я не сказал раньше, будто бы не доверяю ему. Ты же знаешь его, он будет переживать, даже если это его не касается. Это было даже не особенно серьёзно, и всё равно, я не знаю, как избавиться от этого, я-…

Чонин закрывает лицо руками, его голос к концу немного срывается. Чанбин некоторое время молчит, рассматривая его, а потом придвигается ближе и накрывает ладонью его спину, чуть выше лопатки. Физический контакт приятен и по-своему заземляет, как и то, что говорит Чанбин дальше:

— Это не глупо, если ты беспокоишься об этом. Я не знаю, что там случилось, но Хёнджин точно не будет разочарован в тебе, если ты скажешь ему, что для тебя это важно.

— Ты думаешь? У нас все так хорошо складывалось, — Чонин с усилием моргает. — Я боюсь, что всё испортил. Я наговорил ему… всякого.

— Ну, ссоры, это точно не то, что заставит его с тобой расстаться, — успокаивает он. — Может быть, это даже полезно? Тем более, если ты все-таки высказался. — Чанбин с любопытством косится на него. — Что там вообще произошло, если не секрет?

Чонин набирает полные лёгкие воздуха.

— Я слышал, как один из сокурсников Минхо-хёна сказал, что хён заслуживает кого-то получше, чем я… И я сказал ему, что, может быть, это имеет смысл? Я имею в виду, что иногда не понимаю, почему он выбрал именно меня… Примерно так…

Ни один мускул на лице Чанбина не дёргается, только уголок губ приподнимается в понимающей улыбке, как будто услышать подобное для него было будничным делом. Его рука поднимается, чтобы нежно взлохматить волосы.

— Ты совсем не меняешься, да? По-прежнему думаешь о себе хуже, чем ты есть на самом деле. Прекращай.

— Я пытаюсь, — скулит Чонин, морща кончик носа и запрокидывая голову, борясь с подступающими слезами. Чанбин, как обычно, зрел в самую суть.

— Значит, пытаешься недостаточно, если считаешь, что нужна какая-то особая причина, чтобы любить тебя — или вообще какого-либо другого человека. Ты не должен сравнивать себя с кем-то, чтобы считать, что ты достоин любви меньше, чем другие, или наоборот. Если Хёнджин любит тебя просто за то, что ты есть, я думаю, этого достаточно. Решать иначе за него — эгоистично, ты не находишь?

Чанбин сделал паузу, словно давал ему время всё обдумать. Когда он заговорил снова, его голос был тихим и каким-то даже гипнотизирующим:

— Я не говорю, что сомневаться в себе плохо и странно. Это происходит время от времени, это нормально. И до конца от этого не избавиться. Но, может быть, если ты будешь прислушиваться не только к себе, то поймёшь, насколько проще становится любить кого-то, когда ты любишь в первую очередь себя.

— Хён…

Нижней частью ладони Чонин надавил на веки до всполоха разноцветных пятен. Замечание друга воспринималось еще болезненнее, потому что поражало своей простотой. Пытаясь стать лучшим для своего любимого человека, он совершил самую грубую ошибку в процессе — сам решил за него, что для него было важно, а что нет.

В носу у Чонина снова зачесалось. Откровение, попавшее прямо в самую болевую точку, горячо отозвалось прямо за грудной клеткой. Чанбин легонько подтолкнул его плечом, сочувствующе надув губы, и притянул несопротивляющегося Чонина к себе за плечи.

— Ох, Йен-а… Иди сюда.

Чанбин был тёплый и сильный, и объятья с ним всегда кричали о безопасности и надёжности. Это было приятно, почти то, что требовалось. Рука Чанбина принялась выводить круги у него на спине, и через несколько десятков секунд оно все-таки возымело необходимый эффект, успокоив Чонина достаточно, чтобы иметь возможность впервые посмотреть своему другу в глаза и робко приподнять уголки губ.

Осторожная улыбка на лице Чанбина мгновенно стала широкой. Он щипнул его подбородок, отпуская, и вытащил из кармана пачку носовых платков с мордочками котят, чтобы вытереть ему нос, но Чонин не стал вырваться, послушно приняв эту своеобразную заботу.

— Ну вот, — удовлетворённо сообщил Чанбин, бросив использованный платок в урну. — Теперь никто мне не поверит, если я скажу, что ты весь вечер плакал в рубашку своего замечательного хёна. Может быть, только Сынминни.

— Не говори ему, пожалуйста, — Чонин умоляюще вцепился ему в руку. Дело было не в Сынмине — тот умел держать язык за зубами, но был слаб перед обаянием Хёнджина, умеющего выбивать нужную информацию. Чонин не хотел обременять его сильнее, чем уже есть.

— Не волнуйся. Это будет только между нами.

— Спасибо… За всё. И за то, что приехал, и за всё остальное.

Чанбин качает головой, сжимая его плечо.

— Это пустяк. Всё нормально, я все равно собирался уже уходить, — он задумчиво постукивает себя по подбородку, глаза его шаловливо горят. — Ну, если ты, конечно, настаиваешь, ты можешь отплатить мне за мои несомненно ценные советы рамёном.

Чонин смеётся, вытирая уголки глаз рукавами кофты.

— Конечно. Мы принесём тебе сразу две порции.

Вскрик Чанбина от восторга поднимается сразу на два децибела — кажется, люди на первых этажах вполне могли бы это услышать, но Чонина это нисколько не беспокоит.

— Так держать! Никакого негатива больше, Ян Чонин! А теперь иди и сообщи своему парню, что он должен мне поход в барбекю. И лучше, чтобы это был лучший ресторан!

Чонин улыбается. Он действительно постарается.

***

      По мере преодоления оставшегося расстояния до двери Чонина всё больше одолевали сомнения. Пальцы, зависшие над кнопкой дверного звонка, в нерешительности колебались, соответствуя внутреннему беспокойному состоянию их владельца. Миллион разнообразных сценариев, по которым мог развиться их предстоящий диалог, успели пронестись в голове Чонина, пока подушечки пальцев вдавливали чёрный прохладный пластик. В квартире раздались знакомая шумная трель, затем — торопливые шаги в такт колотящемуся сердцу Чонина, щелчок замка: отступать больше некуда.

Хёнджин появляется на пороге в толстовке Чонина с капюшоном, его волосы были в беспорядке, словно он поправлял их каждые несколько секунд, и сердце Чонина пропускает удар. Они виделись около часа назад, но отчего-то разлука стала ощущаться острее. Сейчас, наблюдая за тем, как тот неловко мнётся на входе, выглядя болезненно взволнованным и расстроенным в одновременно, чувство ненависти к себе давит на черепную коробку изнутри ещё сильнее. За всеми своими страданиями он совсем позабыл о том, что Хёнджину тоже могло быть грустно и неприятно.

— Привет? — Хёнджин взмахивает рукой, предлагая зайти, и Чонин бросается ему в объятья. Хёнджин издаёт смущённый звук из-за того, с какой силой воздух выбивается из лёгких, но крепко обнимает его в ответ.

— Я скучал по тебе, — проникновенно признается Чонин и едва не воспламеняется на месте, чувствуя мягкий облегчённый выдох Хёнджина над ухом. Тот безмятежно покачивает их тела из стороны в сторону, медленно и глубоко дыша. Подушечки его пальцев, едва касаясь, перебирали вышитые на толстовке буквы на спине Чонина.

— Я тоже по тебе скучал. Я очень переживал, — Чонин не успевает среагировать только потому, что Хёнджин без промедления вопрошает: — Тебе стало лучше?

— Да… Я в порядке.

Чонину очень хочется спрятаться под его кожей, прижать посильнее, и от этого его пальцы нервно дёргаются. Хёнджин спиной заводит их в квартиру с Чонином на буксире, их ноги цепляются друг за друга, и они едва не падают на пол, но Чонин даже тогда отказывается расцеплять руки. Его лицо горит от стыда и вины, и ему пока не хочется, чтобы его парень был тому свидетелем, пока он не сформирует извинения в голове.

Им всё-таки приходится расстаться, когда из-за разницы температур Чонин начинает шмыгать носом. В квартире темно и тихо, несмотря на поздний вечер. Хёнджин включает свет на кухне, пропуская его вперёд, и отвечает на немой вопрос:

— Джисон сегодня ночует в студии.

— О. Хорошо.

Они неловко молчат, снимая обувь и проходя внутрь дома. Чонин был здесь миллион раз, но почему-то сейчас всё ощущалось новым волнующим опытом.

— Хочешь чай? Ты, наверное, замёрз... — Хенджин шуршит пакетом, проходя на кухню. На скатерти Чонин обнаруживает пятно засохшей розовой краски и кучу исписанной бумаги, борясь со слезами из-за мысли о том, что Хёнджин не мог найти себе места и рисовал, чтобы успокоиться. — Утром Джисон принёс какие-то сладости. Будешь? — переспрашивает Хёнджин со смешком, его голос смягчается.

— Да-да. Буду.

— Хорошо.

Чонин прислоняется плечом к косяку, отрешённо слушая, как свистит чайник, и вдруг отчётливо понимает, что должен сказать — это буквально врезается в мозг. Он наблюдает за тем, как Хёнджин, склонившись над столешницей, с высунутым языком нарезает кусочки клубники, чтобы положить их на покупные пирожные с примятым заварным кремом, которые выглядят несколько неаппетитно из-за того количества времени, которые они провели в холодильнике, а затем двигается, чтобы обнять Хёнджина со спины.

— Мне жаль.

— Йен-а…

Чонин пробирается пальцами под толстовку Хёнджина, утыкаясь носом в его лопатку, и сжимает его сильнее, когда чувствует, что Хёнджин пытается развернуться. Он знает, что собственная уверенность моментально испарится, стоит увидеть выражение лица Хёнджина, наверняка очень сочувствующее и печальное, поэтому решает продолжить свой монолог так:

— Это так глупо, я не собирался тебе такое говорить… Я не знаю, что на меня нашло, но я забираю все свои слова обратно. Я не имел в виду ничего из того, что сказал. Мне просто нужно было время, чтобы разобраться в себе…

— Йенни, — снова пытается Хёнджин, но Чонин его перебивает:

— Я не хотел тебя отталкивать. Прости, я действительно хуже всех.

— Йен-а…

Руки Чонина безвольно повисают вдоль туловища, позволив Хёнджину, наконец, повернуться к нему лицом, впрочем, наотрез отказавшись смотреть куда-то, помимо своих ног в дурацких носках с растянутыми оленями, которые ему подарил Сынмин на Рождество. Ему кажется, что он вот-вот расплачется, особенно когда тёплые ладони Хёнджина обхватывают его лицо, заставляя поддерживать с ним зрительный контакт.

— Мне жаль… Я… я не хотел делать тебе больно…

— Всё в порядке. Ты не худший. Я понимаю, что ты чувствуешь, и мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим одному. Обещаю, я буду более внимательным в следующий раз.

Ох… Чонин смотрит в потолок, выше чужого плеча, смаргивая непрошенные слёзы и борясь с поступлением новых. Его губы кривятся и дрожат. Кажется, за этот день он выплакал свою годовую норму. Большим пальцем Хёнджин аккуратно вытирает свежую солёную дорожку на его щеке.

— О, не плачь, — Хёнджин издаёт нервный подавленный смешок. — Иначе я тоже заплачу.

— Мы такие странные.

Они начинают странно смеяться вместе, наполовину всхлипывая, наполовину издавая булькающие звуки. Чонин притягивает его ещё в одно объятье — самое чувственное из всех, которые у них когда-либо были. Их тела идеально совпадают естественным образом; Хёнджин ощущается тёплым и настоящим, и Чонину хочется раствориться в его руках, остаться здесь навсегда. Отсюда кажется, что никакие внешние тревоги не смогут добраться до него, и это простое осознание вдруг шокирует его — пока Хёнджин рядом, он может не волноваться, верно? Он в безопасности.

Это вынуждает новую порцию слёз впитаться в толстовку его парня. Хёнджин, впрочем, никак это не комментирует. Плечо Чонина тоже становится подозрительно мокрым, но он оставляет это между ними, неряшливо чмокая Хёнджина куда-то в плечо.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — признается Чонин отчаянным голосом, сжимая ткань на спине. Его икота становится сильнее.

— Я счастлив с тобой, — с нажимом повторяет Хёнджин, отстраняясь достаточно, чтобы иметь возможность смотреть ему в глаза. — Я хочу быть с тобой не потому, что ты только красивый, умный или что-то ещё. Я люблю тебя не за это. Ты просто есть, и мне этого достаточно, чтобы мне захотелось быть с тобой и сегодня, и завтра, и вообще всегда.

— Ты такой дрянной, хён, — недоверчиво смеётся Чонин, пытаясь скрыть тот факт, что он сильно впечатлён его словами. Он несколько раз сильно моргает, прогоняя последние слезы.

— Я знаю, — Хёнджин звучит почти гордо. Он нежно проводит пальцами по волосам Чонина, успокаивая его. — Но ты не возражаешь против этого, верно?

— Я знаю. Это правда. И мне очень-очень жаль.

Хёнджин шатко улыбается сквозь слезы. Всё, что Чонин видит в этот момент — завораживающий тёплый свет, излучающий карими глазах Хёнджина. Любовь.

— Перестань повторять это. Всё в порядке. Я уверен, мы что-нибудь с этим придумаем. Не извиняйся больше.

— Я постараюсь, — кивает Чонин. Всё, что ему сейчас нужно — держать Хёнджина как можно ближе к себе и остаться в его комнате на ближайшую вечность. Он не уверен, что, даже если в квартиру ворвутся Джисон и все их друзья заодно, это заставит его отвести взгляд от лица Хёнджина. Он повторяет снова, просто на всякий случай, если Хёнджин вдруг забыл: — Я люблю тебя.

— Я тоже. Я рад. Тебе стало лучше?

Чонин прислушивается к себе. Его нос все ещё отвратительно мокрый и красный, весь свитер Хёнджина в его соплях и слезах, это неловко, но сейчас он чувствует себя так спокойно, легко и уверенно, как никогда.

— М-м, думаю, да… Наверное, мне следует поблагодарить за это Чанбинни-хёна.

Хенджин заинтересованно наклоняет голову.

— А что он сказал?

Чонин переплетает их пальцы и целует покрасневшие костяшки, одну за другой.

— Он сказал, — Чонин выдерживает зловещую паузу, хитро ухмыляясь. — Что ты должен ему поход в самый лучший барбекю-ресторан.

От удивления глаза Хёнджина едва не лезут на лоб. Чонин смеётся.

— Это долгая история. Я обязательно её тебе расскажу.

Он тянется вперёд, чтобы крепко поцеловать Хёнджина. Их губы солёные от слез; они немного промахиваются и сталкиваются носами, но это — определённо лучший поцелуй из всех, что Чонин помнит. И он знает, что таких будет ещё очень-очень много. Они обязательно доберутся туда.

Вместе.