Work Text:
Стены в гостинице, куда их заселили, такие тонкие, что слышно, как в соседнем номере ржут ребята, как капает вода из крана и как надсадно в их комнате стонет Миша. Если бы не девушка, с которой тот уединяется прямо сейчас, так же как и Андрей со своей пассией в номере Поручика, можно решить, что у Горшка жесткая ломка.
Андрей утыкается в девичью шею, вкусно пахнущую чем-то цветочным, втягивает кожу губами, оставляя засос. Девчонка — Нина, кажется, — стонет, но это ни в какое сравнение не идет с тем, как почти рыдает за стенкой Горшок.
Да что с Михой там вытворяют? У Андрея пот над губой выступает от этих звуков и сводит низ живота, даже завидно становится — с ним никто ничего такого ни разу не делал, и он никогда не слышал, чтобы партнерши так стонали. Это самый странный секс в жизни Андрея: роскошная отзывчивая девочка под ним, а в ушах — скулеж Миши. Самое ужасное, что они в какой-то момент синхронизируются, и на каждый толчок в податливое женское тело в ответ слышны только всхлипы Горшка.
Пиздец! Потому что Андрей закрывает глаза от удовольствия, и картинка, что он трахается с Мишей, становится еще объемнее. Пытаясь вырваться из этих мыслей, Андрей стискивает грудь Нины руками, мнет ее, но легче почему-то не становится. В ушах грохочет Миша, а перед закрытыми глазами только его улыбающееся лицо. Кончают они одновременно, но не с девушкой, а с Горшком. Тот хрипит за стенкой как-то особенно надсадно, и Андрей спускает так сильно, как никогда раньше. И вот это — что-то непоправимое.
Андрей по-джентльменски доводит партнершу до оргазма руками и языком, но если обычно он от этого получает дополнительное удовольствие, то сегодня все смазано. Его мысли далеко — и он на девушку даже не смотрит, механически двигает пальцами и лижет, где надо.
Через полчаса Андрей приходит в номер к ребятам. Миша уже здесь — как ни в чем не бывало, пьет пиво из подрезанной у кого-то бутылки. У Андрея ощущение, что ничего не поменялось, и все это была мимолетная слабость. Но тут Миха случайно ударяет горлышком бутылки по одному из своих многострадальных зубов и выбивает его — стонет, естественно, зажав рот рукой, и в животе Андрея от этого звука что-то сладко дергается.
***
Больше настолько тонких стен им, к счастью, не попадается. Андрей ни о чем не жалеет, спокойно наслаждаясь женским вниманием во всех городах, по которым они катают туры. И все идет замечательно, пока на одном из концертов Миша начинает стонать во время каждого перерыва между своими партиями. Хорошо, что не в микрофон, но до Андрея все равно долетают эти почти животные звуки. Горшок обдолбан, что ли? Ответ во время концерта искать бессмысленно, и стоит просто держаться. Миха подскакивает к нему, утыкается лбом в плечо и хрипит что-то неразборчивое. Андрея словно током бьет, продирает возбуждением до костей.
Миша делает круг по сцене, хватает себя рукой за пах и падает на колени перед Андреем, объявляя в микрофон:
— Яйца болят!
Зал взрывается аплодисментами, а у Андрея нервный смех. Он прикрывает рот рукой и мотает головой — у него тоже болят. Но вряд ли ему кто-то поаплодирует, если узнает причину. Уже хорошо, что все смотрят на Горшка, и стояк Андрея вряд ли заметят.
После концерта легче не становится: в автобусе Миха плюхается рядом с ним, тут же расстегивает свою ширинку, приспускает кожаные штаны и стонет как шлюха. Других определений для этих звуков у Андрея нет.
— Бля, Андрюх, надо мне что-то другое начинать носить. Яйцам пизда, болят.
— Подуть? — спрашивает Балу с переднего сиденья и все ржут.
— На хуй сходи.
Андрей уныло думает о том, что он готов подуть куда угодно, лишь бы больше никогда не слышать Мишиных стонов. Горшок же на несколько секунд сует руку в расстегнутую ширинку, без стеснения шебуршит там, поправляя, и, расслабившись, со счастливым вздохом приваливается к боку Андрея.
Приходится думать о разлагающихся трупах, собирании колорадских жуков и политинформации — всем самом несексуальном на планете Земля.
Миша засыпает и пускает слюни на его джинсовую жилетку — это совсем не помогает отвлечься.
***
Дома здорово, Андрей уже неделю тут. Родители с сегодняшнего дня на даче, кругом гулкая тишина, и нет ощущения, что из-за угла выскочит Горшок и начнет стонать. Андрей счастливо потягивается в кровати — хорошо. Он почти готов пойти завтракать — в холодильнике ждет оставленная мамой домашняя еда, по которой он очень скучает в турах.
Андрей трет утренний стояк — и подрочить можно спокойно, да хоть даже после завтрака. Вечером «репа», но разок и пропустить не грех — момент встречи с Михой хочется немного отсрочить. Он жмурится от удовольствия.
Раздается звонок в дверь.
Проклиная визитеров и в мыслях представляя, что спустит с лестницы любого, если это не Папа Римский, Андрей выколупывает себя из-под одеяла и плетется открывать. За дверью стоит… Горшок. Ну не Папа Римский же в самом деле может прийти?! Только его он тоже никогда с лестницы не спустит.
— Можно?..
Миша мнется с ноги на ногу.
— Проходи. Почему ты не свидетель Иеговы? — вздыхает Андрей, а Горшок смеется. — Голодный? Я завтракать буду, давай со мной.
— Янигнелдвдня, — неразборчиво бурчит Миха себе под нос, расшнуровывая гады.
— Чего?
— Я ничего не ел два дня.
— Чего? — тупо переспрашивает Андрей.
— Ничего, бля. Отец дома, я свалил. Деньги Мусе отдал от греха подальше и свалил. Летом на лавках спать норм.
Андрей вздыхает: ну что, он Миху не накормит? Но тут беда приходит, откуда не ждали. Горшок набрасывается на еду с таким аппетитом, что не сдерживает стоны удовольствия, причмокивает, облизывается, и в тарелку смотрит с таким голодом, что у Андрея колени слабеют — вот бы на него Миха так же глянул. Не вовремя вспоминается треп девчонок в гримерной о том, что как мужчина ест, так и в постели себя ведет. Это очень плохие мысли, Горшку это не нужно и Андрею на самом деле тоже. Они не педики, чтобы желать такого.
— Охуенно, — Миша облизывает ложку, глядя Андрею в глаза. — Я помоюсь?
— Мой… кхмкх… мойся.
— Шмотки чистые есть?
— Найду.
Андрей бредет к себе в комнату и роется в шкафу, на автомате прикидывая какие из его вещей сядут на Миху: трусы, джинсы, футболка, носки. Он рад этой передышке — член наконец чуть опадает, и Андрей может относительно трезво соображать. Нельзя, чтобы Горшок спал на лавках — опять пойдут сквоты и герыч. Три дня перекантуется у него, а дальше что-то нужно будет придумать.
С чистыми вещами в руках Андрей подходит к ванной и слышит, как фыркает, тяжело дышит и отплевывается Горшок.
— Какой же кайф, — доносится до ушей Андрея практически стон.
— Я вещи принес! — кричит Андрей, чтобы перебить это хоть чем-то. Чем угодно.
— Заходи.
В ванной клубится пар, но голого Горшка все равно хорошо видно — он заметный, как мент в подворотне; сколько Андрей не отворачивается, все равно натыкается на Мишу глазами. Неаккуратной кучей свалив вещи на крышку толчка, Андрей вопит как потерпевший:
— Я в магаз за водкой! Тебе взять чего?!
— Пиво.
Андрей пулей вылетает из ванны и квартиры, даже дверь не закрывает. Вряд ли кто-то захочет украсть Горшка. А жаль.
***
Все как-то устаканивается, Андрей считает своим главным достижением во всей ситуации то, что на Мишу он ни разу за все время не подрочил. Хотя член на того стоит регулярно, хочется до зубовного скрежета и черноты перед глазами, но Андрей не привык пасовать перед трудностями. И стоически решает свои проблемы при помощи женщин и мыслей о женщинах. Да и вариантов у него нет. Миха так хуесосит педиков везде, где готовы слушать о такой теме, что мысль даже помечтать об этом как-то не возникает.
Очередной раз терпение Андрея подвергается проверке на прочность, когда Миха вваливается на репточку сильно избитым. Балу присвистывает и объявляет:
— Пиздарики. Репать не имеет смысла.
— Чего это? — Шепелявит Горшок окровавленными губами. — Я что, зря сюда ехал?
— Не зря, — объявляет Князь. — Ребят, вы идите купите что-нибудь лекарственное. А я посмотрю, что можно сделать, пока вы не придете.
— Сорокоградусное? — уточняет Балу.
Андрей кивает и роется в аптечке, висящей на стене для таких случаев, ища вату и зеленку. Ребята уходят, а Миша мотается из стороны в сторону, нетвердо стоя на ногах.
— По голове бутылкой ударили. Хорошо, что разбилась.
Андрей подхватывает Мишу и усаживает его на стул. Все не так плохо: на голове мелкие ссадины, но ни одной глубокой — зашивать не придется, а с сотрясом, если тот есть, Горшок к врачам все равно не пойдет.
Смочив ватку зеленкой, Андрей прижимает ее к первой ранке. Миха дергается и шипит. Член, как по команде, распирает Андрею ширинку. На это можно не обращать внимания ровно до того момента, как Горшок утыкается носом ему в живот и пыхтит в свитер:
— Андрюша, спасибо.
Не думать о возбуждении становится гораздо сложнее.
Миха еще и в порыве благодарности обнимает Андрея за талию, продолжая вжиматься лицом в живот. Хорошо, что джинсы плотные, и его плачевного состояния не видно. Недалек тот миг, когда Андрей сам начнет стонать, и тут уж будет не объяснить, чего это обнимающий его Горшок вызывает такую реакцию.
Вернувшимся с выпивкой и закуской ребятам Андрей рад как никогда.
***
В одном из забытых богом, но не обойденных вниманием группы, ДК Князь подцепляет фанатку. Девушка настолько пьяна, что отрубается еще по пути в отель. Тащить ее в номер теперь не имеет смысла, и Андрей оставляет сопящее тело около стойки информации на диванчике.
В номере обнаруживается еще более пьяный Горшок. Может, не только алкоголь гуляет в его крови — Миха лежит на кровати, шарит по ней руками и стонет. Что там ему нашептывают алкогольная «белочка» или приход неизвестно, но распаленный обжиманиями на заднем сидении такси Андрей чувствует себя последней сукой и отвратительным другом, потому что у него от этих звуков встает.
— Андрюх, помоги, — ноет Миха.
И от себя становится еще гаже: Горшку плохо, а тут Андрей со своей похотью.
— Чем?
— Обними, хуевит.
Андрей, тяжело вздохнув, ложится рядом и прижимается сбоку так, чтобы предательски вставшим членом упираться в матрас, а не в Мишино бедро. Горшок мгновенно оплетает его всеми конечностями, как гигантский спрут, и, счастливо выдохнув, замирает.
— Морозит, чет нехорошо мне, е-мое.
Проклиная все на свете, Андрей обнимает в ответ. Кажется, у Горшка температура. В голове тут же вспыхивает мысль, что вот так прижаться без одежды к разморенному, распаленному Мише будет очень приятно. Это совсем не помогает. Как специально, тот губами касается шеи Андрея и шепчет:
— Вот теперь лучше. А можешь спиной ко мне повернуться? Я тебя обниму.
Андрей со скоростью света поворачивается — так будет даже надежнее, и Миша точно ничего не заметит. Тот с удовольствием прижимается сзади, водит носом по затылку Андрея, облапывает его и практически неприлично стонет. Никаких нервов не хватает это терпеть.
Время тянется как черепаха, Миша спит и посапывает Андрею в шею, так и не ослабив хватку. Он прожаривает всю спину своим горячим телом, иногда постанывает — то ли кошмары снятся, то ли что-то приятное. Уйти не выйдет, а яйца уже печет. Андрей, обещая себе, что это больше не повторится, медленно расстегивает молнию, чтобы не разбудить Мишу ее вжиком, и запускает в трусы руку. Хорошо-то как! Ноющие яйца и член чуть не лопаются. Андрей не железный, чтобы не стонать, он прикусывает угол подушки и старается не дергаться и не шуметь, тихо двигая рукой.
Думая только о том, что это могла бы быть Мишина рука, и шеи тот не просто так губами касается, а чтобы оставить ему засос, Андрей ускоряет движение своей руки на члене.
Поясницу ломит, все тело горит огнем от жаркого Миши сзади и оттого, что он наконец дрочит как хочется, не заменяя то, что ему действительно нужно, на женщин. Надеясь, что Миша спит крепко, Андрей долго кончает — ощущение, что он вообще никогда сексом не занимался, настолько сильные он испытывает эмоции. Как только Князь приходит в себя, ему вспоминается дурацкий анекдот про оргазм и астму.
Все это совсем не смешно. Он стал еще на шаг ближе к разрушению их дружбы — прыжок в пропасть только для того, чтобы оказаться на краю еще большей бездны. Все очень плохо. Он так и не спит до утра, крадет ощущение прижавшегося к нему Миши, и представляет, что он в мире, где этим можно наслаждаться.
***
Стоит себе разрешить что-то запретное, как гибкая совесть тут же покладисто соглашается, что это не такое уж и недопустимое. Андрей дрочит на Мишу постоянно, других фантазий у него больше нет. Грустно, что они никогда не станут реальностью. С другой стороны, теперь реагировать на постоянные стоны Горшка, становится немного легче — можно подождать чуть-чуть, закрыться в туалете, номере, гримерке — и отпустить себя.
Скоро, Андрей начинает соревноваться сам с собой — в каком новом месте он подрочит на Мишу в этот раз. Состязание азартное, и, главное, — Андрей каждый раз в выигрыше. Несколько раз он успевает кончить в самый последний момент, перед тем, как кто-нибудь придет в выбранное место. Не то чтобы он стеснялся самого процесса, но вот то, о ком он при этом думает, щекочет нервы.
— Как ее зовут? — спрашивает Балу, ухаживая за гитарой.
Андрей отрывается от разрисовывания на газете лиц людей и превращения их в монстров и глупо спрашивает:
— Кого?
— Девушку, в которую влюбился. Ты уже больше месяца ни с какими девчонками не уединяешься.
Чуть не ляпнув «Миха», Андрей мотает головой, рука дергается и лицо какого-то политика обзаводится крупным носом.
— Да чет надоело.
— Девчонки надоели? Князь, ты болен? Может, в Гаврилу втрескался? Вон смотри, всех в газете в него превратил.
Андрей показывает средний палец Балу и сбегает под гогот этого умника. Рад бы и сам посмеяться, но что-то не смешно…
Свято уверенный, что Миха останется пить с ребятами, Андрей ссылается на головную боль и уходит в их номер — как раз успеет передернуть в одиночестве. Он мог бы и остаться со всеми, но чертов Горшок, сидящий рядом с ним, слишком вжимается ему в бок, а когда смеется, вообще утыкается носом за ухо и издает не вполне приличные звуки: стонет то ли от восторга из-за шуток Андрея, то ли от чего-то своего в голове — ты пойди пойми. Терпеть это не хочется.
В номере Андрей ложится на Мишину кровать. Они тут на три дня, и постель уже им пропахла. (Пиздец, конечно, кто бы ему когда сказал, что он будет в восторге от ароматов Горшка: пот, пиво, сигареты, и что-то густое, лично Мишино, — Андрей бы долго смеялся.) Запах такой знакомый и так шибает в голову, что аж страшно.
О притягательности женских запахов Андрей даже не вспоминает, зарываясь носом в одеяло — помрачение мозга какое-то. В голове искоркой проскальзывает мысль, что Горшок — колдун, и приворожил его чем-то. Невозможно так заводиться от мужика! Но мысль гаснет, как только Андрей обхватывает пальцами свой член. Воображение работает слишком хорошо, и вот он уже в мире, где Миша, его Миша, ласковый и податливый, стонет для Андрея, от его действий — показывает, как им хорошо вместе.
В реальности Андрей сплевывает на руку, чтобы скользило приятнее, представляя, что это Миша берет у него в рот. Кровь от возбуждения приливает к коже, кажется, что Андрея распирает изнутри — чувствами, похотью, любовью… Сердце щемит. Об этом он запрещает себе думать мгновенно, это та самая последняя бездна, в которой он погибнет и на краю которой балансирует.
В его воображении они так идеально подходят друг другу, Миша делает все, что Андрею хочется, стонет громко и чувственно. Удовольствие прошивает все тело, проходит от позвоночника до пальцев ног, выдирая изо рта стоны и признания.
— Миша! Мишенька! — с криками кончает Андрей вместе со стонущим, как женщина, Горшком из воображения.
— Это что, блядь, за херня? — спрашивает настоящий Горшок, замерший в проеме двери.
А что тут ответишь? Андрей лежит в Мишиной постели со спущенными штанами, обкончавшийся и выстанывавший его имя.
Андрей весь внутри сжимается, глядя, как огромными скачками Миша движется к нему. Сейчас они подерутся — то есть, Горшок попытается его избить, а Андрей будет защищаться. Он же не виноват, что все так выходит.
Миша не бьет, валится на него сверху, пригвоздив к кровати. Нахмурив брови, он вглядывается в лицо Андрея, будто хочет найти какой-то ответ. А потом целует в губы… ну, как целует — клюет коротко и тут же отстраняется.
— Или ты какого-то другого Мишу звал? — Смотрит он с подозрением.
— Тебя, тебя! — Андрей, не веря, что это возможно, обнимает распластавшегося по нему Горшка, облапывает его и впивается в губы. По голове как мешком цемента бьют, Миша оглушительно громко мычит и стонет в поцелуй.
Так не бывает.
— Так тебя хотел, а теперь же можно, — вдруг шепчет не Андрей, а Миха.
Вот это осознание, что не одному ему нужно, что-то разламывает в Андрее — он вытряхивает Мишу из шмоток с нечеловеческой скоростью.
Все получается смазано и неловко: Миша со стонами, пробирающими до костей, кончает практически мгновенно. Как только Андрей, решившись, кладет руку на его член, — а у самого только повторно вставать начинает.
Под бормотание Горшка про то, что вообще-то «он может дольше, и просто от неожиданности так получилось, и в следующий раз будет больше, и не подросток же он, а тут вона че», Андрей повторно дрочит, тиская его за ягодицы и оставляя засосы на шее. Пусть все видят, что Миша занят, что никто не может, кроме Андрея, его целовать.
Засыпают в обнимку на Мишиной кровати. Андрей — перед тем, как провалиться в сон, — счастливо думает, что уж утром-то они сделают все как надо, и Миша наконец будет стонать под ним.