Work Text:
Черная борода умер. Его тело было обезображено до неузнаваемости, но все-таки опознано, как тело Черной бороды.
На опознание пригласили, конечно же, Израэля Хэндса. Для соблюдения всех формальностей процедуру проводили в морге Пиратской республики — под него спешно переоборудовали одну из комнат в заведении испанки Джеки. Швед натащил туда ароматических свечей и расставил повсюду плошки с кофейными зернами, чтобы те впитывали трупный запах. Временным служащим временного морга назначили пирата по имени Джеремайя: тот в детстве мечтал стать начальником похоронного бюро и с готовностью предложил себя на эту роль.
Из уважения к покойному Иззи явился в морг при параде. На шею он повязал пурпурный шелковый платок, в кармашек засаленной жилетки вставил бутоньерку из тропических цветов. Свежевызолоченная деревянная нога сверкала в пламени свечей.
Тело лежало на кровати, накрытой парусиной. Иззи скорчил скорбную мину, подошел ближе и склонился так низко, что почти уткнулся носом в запекшуюся черную корку на нежно-розовой плоти.
— Так, тут у нас… четырнадцать ножевых ранений и ожоги четвертой степени. — Джеремайя, выполняющий еще и роль прозектора, сверился с собственными записями. — Выглядит так, будто его проткнули, а затем пытались поджечь. И весьма успешно.
Шею покойника украшали золотой медальон, практически впаянный в кожу, и ожерелье из мелкого бесформенного жемчуга, похожего на зубки не рожденных еще младенцев. На правом предплечье скалился в ухмылке череп, на груди раскинула крылья большая птица, по тыльной стороне левой ладони бежал паук; рисунки въелись в кожу, и даже огонь не смог до конца их уничтожить.
— Это он, — изрек Иззи наконец, выпрямляясь.
— Уверены? — аккуратно спросил его служащий морга. — От лица, как видите, мало что осталось.
Иззи переступил с ноги на ногу, с человечьей на единорожью. Раздался глухой деревянный стук, от которого Хэндс едва заметно поморщился.
— Да, — просипел Иззи. — Это Черная борода.
— Вот и славненько. — Джеремайя протянул Иззи бумагу и перо. — Тогда подпишите здесь. И вот тут еще.
Иззи проковылял к столику возле кровати, сдвинул в сторону несколько свечей, расправил бумагу. Накарябал пару крестиков. Еще раз глянул на покойника и, сдвинув брови, сунул перо обратно.
Джеремайя замахал руками:
— Оставьте себе. На память, так сказать. Когда вы намерены забрать тело?
— Сегодня, — просипел Иззи. — Команда тут, в общем зале.
— Отлично. Еще какие-то услуги нужны?
— Простите?
Джеремайя возвел глаза к потолку и начал вдохновенно перечислять:
— Бальзамирование, гроб полированный из мангового дерева, транспортировка тела к месту захоронения на лодке, украшенной траурными лентами и венками. О, могу еще предложить диву Марию! Это наш самый голосистый пират, выступает и на свадьбах, и на похоронах. Берет недорого, а уж как поет!..
— Хватит, — прохрипел Иззи, и Джеремайя тут же послушно умолк. — Ты как собрался этот жареный кусок мяса бальзамировать, а? И ритуалы нам никакие не нужны. Закопаем у него на острове, и дело с концом. А спеть я и сам смогу.
Джеремайя побледнел, лицо его вытянулось.
— Как это закопаете? — переспросил он. — Закопаете пирата? Черную бороду, Грозу семи морей — в землю?
— В землю, в землю, — Иззи бросил быстрый взгляд на мертвеца, безмятежно развалившегося на кровати. — Мы уже и местечко присмотрели. Тут, неподалеку, на Эсмеральде.
— Но должна же быть какая-то веская причина нарушить Кодекс. — Джеремайя помялся. — Это из-за того, что Черная борода предал пиратский закон, бросил корабль и команду и ушел в рыбаки?
Иззи поднял на него тяжелый взгляд. Скривился, чуть приподняв верхнюю губу и обнажив зубы, и долгое, мучительное мгновение Джеремайя не знал, что его ждет дальше – улыбка или оскал.
— Нет, дорогой. — Иззи все-таки улыбнулся, но улыбка эта была неотличима от оскала. — Не из-за этого.
Джеремайя быстро кивнул. Конечно же, дело было в другом.
Падение Черной бороды произошло так быстро и резко, что никто даже охнуть не успел. Только и оставалось, что постфактум чесать языками за кружкой пива, обсуждая, как так вышло, что Гроза семи морей подставился какому-то генитальному пирату, который, хоть и расправился с самим Недом Лоу, все равно оставался блондинистым нытиком с полным набором глаз, зубов и пальцев.
— Значит, причина все-таки в… мистере Боннете?
Глаза Иззи округлились от изумления и тут же опасно сузились.
— Ты или страшно тупой, или отчаянно смелый, — прошипел он, и румянец пополз по его щекам. — Лезешь не в свое дело, малец. Не смей трогать Боннета. И не смей трогать моего… капитана!
На последних словах Легкая рука вдруг закашлялся, ловя ртом воздух. Джеремайя ловким жестом извлек откуда-то стакан с водой и льняную салфетку, на удивление чистую, — не иначе, из личных запасов испанки Джеки.
— Вот, выпейте, — проговорил он.
Иззи проглотил воду залпом. Она была прохладной и отдавала лимоном.
— Значит, никаких дополнительных услуг?
— Нет, отвали. Сейчас я позову команду. Они заберут тело Черной… — Иззи запнулся, резко выдохнул. — Тело Эдварда.
Джеремайя едва не вздрогнул от этой непрошеной, неожиданной слабости.
— Как скажете, сэр. Кстати…
Легкая рука замер.
— Что еще?
— Вам очень идет пурпурный, — проговорил Джеремайя, широко улыбаясь.
И подмигнул Иззи.
***
Когда Хэндс говорил, что Черную бороду закопают на его острове, он, конечно, не имел в виду, будто весь этот кусок суши где-то в ебенях Карибского моря принадлежит Эдварду Тичу.
Строго говоря, Эдварду Тичу здесь, на Эсмеральде, не принадлежало ни единого акра земли, или трав, или леса, или скал. Но большинство членов команды все равно называли этот остров, наполненный птичьим пением и густо заросший прохладными изумрудными джунглями, островом Черной бороды.
На похоронах распоряжался учтивый молоденький пират (Джеремайя, кажется?) с вплетенными в волосы бусинами. Он представился служащим морга, пришел вместе с Иззи и все время держался рядом — будто ждал возможности подхватить того, если деревянная нога вдруг оступится на глине. Сам же Иззи всю церемонию молчал и только сильнее стискивал челюсти.
Тело завернули в парусину, которую Француз украсил пуговицами и аппликациями в своем неповторимом стиле. Место выбрали удачное — высокое, открытое, с видом на горизонт. Чуть поодаль, прямо на склоне, возвышался особняк, когда-то самый богатый во всей округе, но с тех пор заброшенный и потерявший всякий лоск. Черные окна его глядели на море, а теперь еще и на свежую могилу. Пока копали яму, Стид то и дело оглядывался на эти окна, и по коже его пробегала неуместная и странная дрожь.
По кивку Стида мертвеца опустили в землю.
Настал черед прощаться. Каждый из команды подарил Черной бороде что-то от себя: малыш Джонни — вязаный шарф, Таракан — мешочек хорошего кофе, Олуванде — фунт табака, Джим — два апельсина. Кто-то прощался золотыми монетами, кто-то — кружевными носовыми платками. Люциус оставил капитану один из своих рисунков: на нем углем был выведен рассвет над морем, и пахло от него солью, ветром и огнем.
Стид подошел к яме последним. В руках у него была черно-красная роза — он решил, что это достаточно вычурно и трагично. Эду бы понравилось. Он поцеловал бархатистые лепестки, некстати вспомнив их последний поцелуй: раннее утро, первые лучи цвета розового мрамора пробиваются из-за кромки моря, в каюте пахнет деревом, потом и спермой. От этих воспоминаний Стид покраснел.
Роза тяжело брякнулась на тело. Могильщики подняли лопаты.
Поверх могилы Джеремайя воткнул крест из отполированных морем веток, на перекладину которого Стид повязал красный шелковый платок — яркий и опасный, будто предупреждающий врагов, чтобы держались подальше отсюда. Где-то в бухте, по ту сторону острова, почтительно бахнула вхолостую корабельная пушка, и все смолкло.
***
После похорон все отправились в кабак, и только Стид остался. Когда голоса его людей стихли в гуще джунглей, он смог наконец выпрямить спину и оглядеться.
Ночь опустилась роскошная. Стрекот насекомых сплетался в звучный узор, в траве вспыхивали и гасли светлячки, над головой раскинулось звездное небо. Море шумело и билось о скалы. Манговые деревья шевелили мясистыми листьями, остро и сладко пахли ночные цветы. Стид отер лоб, выдохнул. Похороны были позади, но его ждали куда более сложные испытания.
Чей-то темный силуэт вышел из тени деревьев и застыл в пяти шагах от креста; Боннет разглядел тяжелый халат из атласной ткани и копну кудрявых волос.
— Ну вот и все? — спросил силуэт знакомым голосом.
Стид кивнул, пытаясь казаться спокойным, хотя сердце его громко стучало изнутри в грудную клетку.
— Это были хорошие похороны, — сказал он. — Даже для моряка.
— Но не для Короля пиратов.
Эдвард подошел к могиле, присел на корточки возле креста, дотронулся до таблички.
— Не каждый день увидишь собственное надгробие. Странно, да?
– О да. Прекрасно тебя понимаю, – пробормотал Стид.
Тич выпрямился. Обошел по кругу могилу безымянного пирата, чье тело команда выкрала из прозекторской на Барбадосе. Поднял голову, будто вслушиваясь в далекие песни, доносившиеся со стороны бухты. В песнях этих оплакивали и славили Черную бороду — самого страшного пирата всех времен, Грозу семи морей и возлюбленного Стида Боннета.
Эдвард повернулся. Глаза его сверкнули в темноте.
— Зайдешь в дом? — спросил он.
***
Дом был, конечно, — одно название, хотя и роскошный.
Стид ночевал в одной из гостевых спален: Эдвард привел его сюда, пожелал сладких снов и исчез. Стид упал на кровать, от которой несло влажной плесенью, и пролежал несколько часов без сна, тараща глаза в потолок. Утром он отыскал за соседней дверью ванную комнату, затянутую узорами паутины. Почистил зубы, расчесал бороду, освежил подмышки и пах, пригладил непривычно короткие волосы, которым больше не нужна была укладка. Приведя себя в порядок, осторожно обошел дом.
Особняк явно простоял заброшенным не один год: тканые обои и обивка мебели заплесневели, паркет вздулся и пошел трещинами, на отсыревших столешницах белел застывший свечной воск. На заднем дворе был устроен небольшой бассейн, отделанный изнутри перламутровыми плитками. Вода в нем застоялась и казалась черной; на поверхности ее плавали сухие листья. Перед крыльцом разросся жасмин, а в оранжерее не хватало стекол, и оттуда рвались наружу темно-зеленые листья и неведомые Стиду золотистые плоды.
Дом был очарователен.
Стид отыскал библиотеку с роскошным собранием книг и гардероб с не менее роскошным собранием нарядов. Он подозревал, что прежние хозяева покидали дом в страшной спешке, возможно — спасая собственные жизни, — потому что ничем другим не мог объяснить столь преступную халатность. Бросить на произвол судьбы такую коллекцию! Он аккуратно перебирал висящие на плечиках камзолы и кафтаны всех цветов радуги, женские платья самых модных оттенков и фасонов, ничуть не испорченные влагой или временем. В ящиках, переложенные сухими травами и веточками можжевельника, хранились штаны, чулки, панталоны, сорочки из тончайшего полотна, корсеты и домашние халаты-баньяны. Обувь тоже была на месте, а вот футляры для украшений ожидаемо оказались пусты — скорее всего, те осели в карманах местных жителей или в сундуках проплывающих мимо острова пиратов.
Он бы, наверное, провел здесь несколько часов, но ближе к восьми по коридорам потянуло запахами еды, и Стид решил, что завтрак будет достаточным предлогом для того, чтобы наконец поговорить.
Эдвард нашелся в кухне. Он сидел за столом, облаченный в халат цвета пепельной розы. Руки его, украшенные кольцами, орудовали над тарелкой с сэндвичем. Эдвард ел с помощью ножа и вилки, отрезая кусочки и аккуратно отправляя их в рот. Прожевав, он промокал губы салфеткой с узором из пальмовых листьев. На столе рядом с ним стояло еще семь или восемь тарелок с разными блюдами, среди которых Стид опознал омлет, овсянку с фруктами, французские гренки и классический английский завтрак с фасолью и беконом.
— Кхм, — произнес Стид.
Эдвард поднял глаза. Брови его взлетели вверх
— О, Стид, — сказал он. — Доброе утро. Позавтракаешь со мной?
— С удовольствием, если ты приглашаешь.
— Я приглашаю, — церемонно отозвался Эдвард.
Стид отодвинул стул, сел. Расстелил на коленях салфетку, положил ладони на скатерть.
— Что именно из этого я могу съесть?
— Все, что угодно. — Эдвард махнул рукой. — Я приготовил восемь видов завтраков, и чем больше ты попробуешь, тем лучше.
Стид, который в последний раз нормально ел на рассвете вчерашнего дня, еще до начала всех этих похоронных хлопот, вдруг почувствовал, что и правда очень голоден — как минимум на три из восьми столь щедро предложенных ему завтраков.
— У тебя какая-то диета? — спросил он, притягивая к себе тарелку с гренками и омлет, украшенный странного вида зеленью. — Или ты…
— Я собираюсь открыть гостиницу, — заявил Эдвард, намазывая масло на хлеб.
— Оу, — отозвался Стид, не зная, что еще сказать. — Здесь, на острове?
— Да, прямо в этом особняке. Выйдет отличный приют для морских странников.
— А все эти блюда…
— Я и ресторан собираюсь открыть. Последние несколько дней вот пробую разные завтраки. Это сейчас модно, знаешь ли. Ради хорошего завтрака люди готовы проплыть мили.
— Значит, больше никаких подгоревших и обкусанных тостов? — вырвалось у Стида, и только через мгновение он осознал, что именно ляпнул.
Эд застыл.
— Те тосты были исключением, — проговорил он, поднимая глаза. — Будь я в нормальном состоянии, я бы ни за что не позволил себе подать такое на завтрак. Тем более для тебя.
В кругу приятелей Стид Боннет всегда слыл человеком с выдающимися навыками по части того, чтобы держать себя в руках. И сейчас ему понадобилось все его самообладание, чтобы не развивать эту тему.
— Те тосты были прекрасны, — быстро проговорил он и тут же добавил, потянувшись за булочкой: — Ты и печь умеешь?
Эдвард отвел взгляд.
— Умею немного. У нас на столе редко бывало что-то кроме рыбы, но по праздникам мама покупала муку, масло и дрожжи и пекла булочки на нас троих.
— Это очень вкусно. — Стид улыбнулся. — Я буквально вижу рекламный плакат где-нибудь в трактире испанки Джеки: «Лучшие домашние булочки на Карибах — в ресторане Черной…»
Он прикусил язык. Черной бороды больше нет. Есть только Эдвард… уже даже не Тич.
— Прости, я не знаю твоей новой фамилии, — проговорил он виновато. — Кто ты теперь?
Эдвард поднял на него темный взгляд. Нож в его руках блеснул серебром.
— Кто я теперь? — переспросил он без всякого выражения.
— Кхм, да. — Стид потянулся за кофейником, чтобы хоть немного сгладить первую, но явно не последнюю в их новых отношениях неловкость. — Эдвард Тич умер, поэтому…
— Я чуть не умер, — поправил его Эдвард, и голос его звучал неожиданно мягко. — Я был в чистилище, но я вернулся. К тебе.
Стид попытался сглотнуть, понял, что в горле сухо, отпил кофе, обжегся, тут же поперхнулся и в конце концов закашлялся, и кашлял долго и мучительно. Все это время Эдвард с невозмутимым видом наблюдал за ним.
— Я имею в виду ту… могилу, — наконец выдавил из себя Стид. — Там похоронен Эдвард Тич, поэтому ты при всем желании не можешь больше быть им.
— А, ты об этом? — Эдвард улыбнулся одними губами. — Что ж, дом я покупал на имя Драммонда, если это так важно.
— Эдварда Драммонда?
— Да, так что теперь я, стало быть, Эдвард Драммонд. — Он наклонил голову. — Приятно познакомиться.
— Взаимно, — пробормотал Стид. — Кофе, кстати, выше всяких похвал. И завтраки тоже.
— О, я рад, — Эдвард просиял. — Я приготовил уже пятьдесят три варианта завтраков, но до сегодняшнего утра их некому было пробовать, кроме меня. Было бы чудесно, если бы ты мог пробовать их и дальше.
Стид чуть не подавился куском булочки. Пришлось спешно запивать ее кофе.
— Ты серьезно? — спросил он.
Эдвард пожал плечами.
— Да, а почему бы и нет? Или ты куда-то спешишь?
Внутри у Стида было горячо и горько, и точно не от кофе.
— Я никуда не спешу, — проговорил он, дожевав, наконец, проклятую булочку. — Уверен, что команда будет поминать тебя еще несколько дней, поэтому я абсолютно, совершенно, полностью свободен.
***
После завтрака Эдвард поднялся наверх и заперся в спальне, объяснив это тем. что ему нужно поразмышлять в одиночестве над выбором дерева для починки террасы. Стид планировал уделить время гардеробу и библиотеке, но что-то словно толкнуло его под локоть, и вместо этого он отправился проведать свой экипаж.
«Месть» стояла на якоре в северной части острова Эсмеральда. Там же, на побережье, возле развалин заброшенного английского форта, выстроился крохотный рыбацкий городок; жилые дома, мясная и бакалейная лавки, отделение банка и трактир были нанизаны на главную улицу, как жемчуг на нитку. Добраться туда от особняка Эдварда можно было двумя путями — короткой тропой, ведущей сквозь джунгли, или по широкой дороге, полумесяцем огибающей остров.
Стиду хотелось подышать, поэтому он выбрал второй путь. Шагая вдоль берега, он невольно оценивал перспективы развития здесь туристического бизнеса — считал тех, кто попадался ему навстречу, на лошади или пешком, высматривал потенциальных конкурентов и прикидывал, какого рода аудитория захотела бы тащиться на южную оконечность острова ради завтраков от некоего Эдварда Драммонда.
По всему выходило, что план Эда может оказаться убыточным, если не сказать провальным. Но выходило так же, что без помощи Боннета ему никак не обойтись.
***
Несмотря на ранний час, в кабаке было дымно и людно. Команда «Мести» заняла стол возле окна: пираты пили ром, закусывая его вяленой рыбой и фруктами. Француз терзал мандолину, Олуванде что-то оживленно рассказывал, Люциус чиркал в своем блокноте, то и дело посматривая на Пита. Стид подтащил стул, сел рядом с Иззи.
Тот глянул на него из-под бровей, спросил хрипло:
— Как там капитан?
Стид пожал плечами.
— На вид вполне неплохо. Приготовил пятьдесят три завтрака. Ходит по дому в халате. Но ты же знаешь его.
— Знаю. Халат еще ни о чем не говорит. — Иззи помолчал, и, словно что-то вспомнив, вздрогнул. — Или же наоборот… говорит о многом.
— Именно так.
Справа от Иззи сидел тот самый пират с бусинами в волосах — Джеремайя, мальчик из морга. Он цедил ром, внимательно глядя на Олуванде, поглощенного своей историей, улыбался и кивал в нужных местах и выглядел так, будто всегда был в команде «Мести» и всегда ходил по морю под белоснежными парусами и под началом капитана Боннета.
— Я приду с ним попрощаться, — вдруг сказал Иззи, роняя в себя остатки рома из кружки.
— Попрощаться? — не понял Стид.
— Мы уходим, Белоснежка, — просипел Иззи. — Завтра на рассвете.
Он смотрел на Боннета из-под густых бровей, глаза его светились непривычным светом. Стид подумал, что впервые видит Иззи таким живым.
— Куда уходите? — переспросил Стид. — Кто «мы»?
— Мы. — Иззи обвел взглядом стол. — Команда. А ты остаешься здесь, с нашим капитаном.
— Но это же я ваш капитан! — воскликнул Стид. — Вы что, реквизируете мой корабль?
Иззи набил трубку табаком, медленно раскурил ее. Выдохнул дым под потолок. История Олуванде завершилась эффектным финалом, и дым от трубки Иззи смешался с гоготом пиратов. В окошке виднелась стоящая на якоре «Месть» — корабль, который Стид когда-то с такой любовью выбрал, оснастил и обставил, а сейчас должен был оставить ради…
— Можно мне рома? — пробормотал Стид, и перед ним тут же оказался наполненный до краев стакан.
Иззи выпустил еще одно облако дыма.
— Мы вернемся, — сказал он. — Вернемся, когда вы откроете свою чертову гостиницу. И когда оба наших капитана наконец-то придут в себя. Или же… — голос Иззи стал совсем тихим, — ты можешь уйти завтра с нами. И снова быть капитаном на собственном судне.
Стид отхлебнул рома, тот плеснул внутри раскаленной волной. Глаза защипало. Он повернул голову, наткнувшись на трезвый и неожиданно печальный взгляд Легкой руки.
— Я остаюсь, — проговорил он как мог твердо. — В конце концов, кто-то должен помочь Эду починить террасу и выбрать ткань для штор.
***
На ужин были окорок и пюре из батата, жареные креветки в соусе из сливок, салат из индейки и манго, белый рис с моллюсками, запеченная в пальмовых листьях рыба, кукурузная каша с вялеными помидорами, жареное мясо и другие, совершенно неопознаваемые блюда.
Эдвард прохаживался вдоль стола, заставленного тарелками и мисками.
— Продукты я покупаю через местного посредника, — оживленно рассказывал он. — И я очень требователен к поставщикам. Одного только риса я нашел десять сортов, и все разные. Вот, попробуй!
Он зачерпнул серебряной ложкой рассыпчатый золотой рис, потянулся к Стиду. Тот перехватил ложку в дюйме от своих губ, ненароком прикоснувшись к чужим пальцам. Разжевал, стараясь почувствовать все оттенки вкуса.
— Восхитительно! — воскликнул он. — Что ты добавил сюда?
Эдвард засветился от гордости.
— Масло, толченый имбирь, острый банановый соус и капельку рома.
— Как необычно! У нас в Бриджтауне блюда мало отличались от европейских, поэтому…
— О, со мной ты узнаешь, что такое настоящая карибская кухня. — Эдвард ухмыльнулся, взял вилку и ткнул в следующую тарелку. — Теперь это.
Стид послушно открыл рот.
— Как необычно! — повторил он, прожевав. — Оно одновременно соленое и сладкое и очень… морское. Что это?
— Подкопченная треска, рис, водоросли и мой секретный ингредиент — папайя.
— Кстати, а ты знал, что в папайе очень много клетчатки? А это, между прочим, отличная профилактика инсульта, инфаркта и геморроя…
Стид вдруг замолк и покраснел. Эдвард кашлянул.
— Как удачно, что у меня тут целая плантация папайи, — прокомментировал он.
— Правда? — пробормотал Стид, все еще красный, как рак.
— К слову, садоводством я тоже собираюсь заняться. Лучшие блюда можно приготовить только из тех продуктов, которые вырастил или поймал сам. — Эд подвинул к нему еще одну тарелку. — Так, ты обязан оценить мясо, обжаренное с чесноком и травами. Ну как?
— О Боже-е-е, — простонал Стид. — Да у тебя настоящий кулинарный талант!
Теперь уже лицо Эдварда окрасилось румянцем.
— Ты уже это говорил, — пробормотал он.
— Неужели? — удивился Стид. — Когда?
— Змея. Я приготовил ее на костре, помнишь?
Стид замер. Конечно же, он помнил. И окаменевший апельсин, и поиски клада, и то, как важно ему было доставить удовольствие Черной бороде, сделать ему приятно, сделать так, чтобы он запомнил этот день.
— Именно тогда ты сказал, что хотел бы открыть свой ресторан, — подхватил Стид. — Бар, гриль и другие лакомства. И магазинчик с рыболовными снастями. А я…
— А ты открыл бы сувенирную лавку рядом с моим рестораном, — закончил за него Эд.
Стид вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха — или это в кухне было слишком душно? Заходящее солнце светило сквозь высокие окна. Плита, на которой Эд приготовил все эти немыслимые блюда, отдавала свой жар; в глубине ее еще тлели горячие угли.
— Ну что ж… — начал Стид, и в этот момент раздался стук в парадную дверь.
— Прости, — Эдвард улыбнулся. — Нужно открыть.
Это был Иззи. Он пришел один, с бутылкой вина наперевес, и тут же плюхнулся в ближайшее кресло, вытянув деревянную ногу.
— Ты шел пешком? — спросил его Стид, пока Эдвард на кухне искал штопор, громыхая ножами и вилками.
— Нет, Джеремайя довез меня на лодке, — проворчал тот в ответ. — Здесь, прямо внизу, есть отличная бухта. Идеально для маломерных судов.
— Да, и я, кстати, собираюсь построить там причал! — заявил Эд, входя в гостиную.
Стид покосился на его руки. Два бокала.
— Не буду вам мешать, — сказал он. — Если что, я наверху.
— Спасибо, Стид, — одними губами произнес Эдвард, и тепло улыбнулся, словно какой-то чертов сектант.
Никаких обид, подумал Стид. Он знал, что связь между капитаном и первым помощником порой бывает куда интимнее, чем любовная связь, и понимал: их прощальный разговор — не для его ушей. Однако, поднимаясь по лестнице, он успел услышать мягкий смех Эдварда, и в что-то кольнуло его в сердце.
Черная борода уже очень, очень давно не смеялся так для него.
***
— Тебе тоже не мешало бы умереть, — заявил Эдвард на следующее утро, и Стид снова поперхнулся кофе.
Иззи ушел на рассвете, однако Эдвард казался свежим и бодрым, будто и не пил всю ночь напролет. Он приготовил пять видов завтраков, и на этот раз Стид отдал свой голос горячим бутербродам с креветками, сыром и зеленью — те были настолько хороши, что стоили десятка английских омлетов.
— Что ты имеешь в виду?
Эдвард пожал плечами.
— Я имею в виду, что тебе тоже можно умереть, — пояснил он. — Начать все заново. С новым именем, с чистого листа, как сделал я.
— Вместе с тобой?
В столовой повисло молчание. Эдвард отвел глаза и потянулся за тостом.
— Иззи сказал, они уходят в море. Сегодня. — Он бросил взгляд на каминные часы. — Точнее, уже ушли.
— Да, — кивнул Стид.
— Ты больше не капитан «Мести».
— Равно как и ты.
Эдвард поджал губы.
— Я подумал, что Стид Боннет вполне может отправиться на покой. Ну, раз уж ты остался здесь и тебе больше не нужна твоя морская слава...
Я же от нее отказался, звучало между строк, откажись и ты.
— Мне нужно подумать, — сказал Стид. — Но, если говорить искренне, я всегда хотел взять другую фамилию. Чтобы ничего не напоминало мне о детстве и об отце.
Эд вскинул подбородок, посмотрел прямо на Стида. Карие глаза его в утреннем свете казались прозрачными, как темный мед.
— Ты мне не рассказывал, — произнес он.
— Я тебе расскажу, — пообещал Стид.
***
Они шли по дороге, бегущей высоко вдоль берега. Было влажно и жарко, в серебряном небе стояли дождевые облака. Внизу, в бухте, где Эдвард планировал построить причал, волны накатывали на белый песок. Над скалами орали чайки, чувствуя близкую грозу, и Стид то и дело ловил себя на мысли, что Натаниэль до сих пор присматривает за ними откуда-то сверху.
— Почему ты выбрал именно этот остров? — спросил он.
— Не знаю, — Эд пожал плечами. — Я когда-то бывал тут. Увидел этот особняк и подумал, что это неплохое место для гостиницы. Вон там, — он указал на запад, — Аруба и Кюрасао. На востоке — Гренада. К югу лежит Тортуга, за ней побережье Венесуэлы. А на севере — все огромное Карибское море. Мы на пересечении путей, понимаешь?
— Кажется, понимаю, — кивнул Стид. — Остров Эсмеральда — в центре мира!
Эд внезапно поморщился.
— Что-то не так? — забеспокоился Стид.
— Честно говоря, это название кажется мне глупым. Isla Esmeralda, Изумрудный остров. — Он пожал плечами. — Ну изумрудный, и что? Какой в этом смысл?
Стиду вдруг вспомнился халат цвета влажных джунглей — тот самый, с кисточками, в котором Эд щеголял за завтраком после ночи Калипсо.
— А по мне, прекрасное название, — сказал он, приподнимая брови. — И очень подходит этому острову. Тут много зелени.
— Ты прав. Но я все равно его переименовал.
— Ты… что?
Эд глянул на него.
— Переименовал этот остров. Официально. Подал прошение от имени Эдварда Драммонда, владельца самого большого участка земли здесь. Теперь это остров Свободы. Isla Liebre.
Стид помолчал. Повел плечами, как будто рубашка внезапно стала ему маловата, откашлялся и осторожно спросил:
— Ты уверен, что по-испански «остров Свободы» — это именно Isla Liebre?
Эдвард нахмурился.
— Да, а что? Ты думаешь, я плохо знаю испанский? На каком языке я, по-твоему, говорю сейчас? На английском?
— Ну… вообще-то да.
Эд остановился посреди дороги. Спросил раздраженно:
— Ты с ума сошел, Боннет?
— Мы с тобой говорим на английском, — медленно сказал Стид. — В принципе вся наша команда, кроме Джима, говорит на английском. Ты не замечал?
Эд нахмурился еще сильнее. Произнес что-то одними губами, почесал подбородок, скривился и резко выдохнул:
— Ну ебаный же в рот!
— Видишь? Это английский.
— Вижу и слышу. Ладно, ты прав. И как же на твоем блядском испанском будет «остров Свободы»?
— Я бы использовал выражение Isla de la Libertad, — аккуратно сказал Стид. — А то, как ты это произносишь, Isla Liebre, это… прости, но это остров Зайца.
— Что?
— Остров Зайца.
— То есть Заячий остров?
— Ну… да.
Эдвард вдруг просиял.
— Слушай, а так мне даже больше нравится! Заячий остров, ебать меня в сраку!
Стид поджал губы.
— Ты, я вижу, вполне освоился в английском.
— Прости, дружище! Я давно не ругался от души — с тех пор как ушел из пиратов в ебучие рыбаки. — Эд с наслаждением вдохнул морской воздух. — Как будто чакры открылись! Попробуй, тебе тоже понравится!
— Пожалуй, воздержусь, — пробормотал Стид.
Тич огляделся по сторонам, широко улыбнулся и вдруг рванул с дороги к каменному выступу, за которым начиналось небо. Застыв над обрывом — так близко к краю, что сердце Стида забилось быстро и тяжело, а пальцы на ногах похолодели, — Эд раскинул руки и вдруг выкрикнул прямо в это морское, жгучее серебро:
— Блядский Заячий остров — просто охрененно прекрасен! Вся эта жизнь охрененно прекрасна!
Он обернулся, посмотрел на Стида горящим взглядом.
— И ты тоже, — сказал он. — Ты охрененно прекрасен.
Кажется, вполне искренне.
***
Дни летели, и постепенно особняк приобретал все более приличный вид. Вдвоем они разобрали и выкинули хлам, оставшийся от прежних владельцев, почистили бассейн, начали строить террасу. Запах плесени, пропитавший дом сверху донизу, наконец-то исчез: Эд нанял рабочих, чтобы те заменили обои, сам же он без конца жег благовония из китайской прачечной и опрыскивал комнаты туалетной водой Стида.
— Знаешь, иногда мне кажется, будто все это — просто бесконечно долгий приход. Помнишь, я накурился тогда с Мэри, в их антикварной лавке? Ты тогда еще лапал Энн на кухне… Ладно-ладно, не смотри на меня так! Энн лапала тебя на кухне. Ну вот, а потом Баттонс, перед тем как превратиться в сраную чайку, окуривал меня своими ебучими травами…
Тич затянулся, выдохнул дым в полное звезд небо и на какое-то время умолк, собираясь с мыслями.
Еще днем они вытащили всю мебель из особняка, чтобы как следует просушить ее на солнышке, и теперь сидели в дубовых креслах прямо под звездами, курили табак и пили ром. Эд развел огонь в огромной каменной вазе, которую притащил из сада.
Тич был в своем обычном пиратском наряде — в той самой китайской прачечной ему обновили футболку, покрасив ее настоем каких-то ягод, а кожаные штаны и куртку тщательно заштопали. Волосы его были убраны в пучок на затылке, он подровнял бороду и сейчас, в свете огня, казался совсем молодым. Стид облачился в домашние бриджи, поверх которых накинул шелковый халат цвета бирюзы, строгий, как японское кимоно. От этого казалось, будто они оба ненадолго вернулись в прошлое, в первые дни их знакомства на борту «Мести».
— Так вот, я иногда думаю: а если все это не взаправду? — продолжал Тич. — Если я до сих пор лежу в джунглях на том острове, рядом пылает долбаная антикварная лавка, и огонь вот-вот доберется до меня, а все вокруг — это не более чем самый яркий и самый странный в моей жизни сон… И самый счастливый.
Стид улыбнулся.
— Ты правда счастлив, Эд? — тихо спросил он.
— Да, — ответил он. — Определенно, да. А ты?
Стид открыл рот, чтобы произнести свое обычное «Конечно, Эд!», но вдруг замер. Этот ром, эти звезды, этот огонь совершенно выбили его из колеи, и он внезапно почувствовал, будто несется куда-то за край земли на всех парусах и не может остановиться.
— Я не знаю, Эд, — выпалил он, обмирая от собственной храбрости.
Между ними повисла тишина. Тич округлил глаза, брови его взлетели вверх.
— Ох, ебать, — протянул он. — Я предчувствую недоброе, Стид. Нет-нет, ты же не хочешь сказать, будто…
Боннет глянул на него виновато, но твердо.
— Мы до сих пор не поговорили, Эд. Кто мы друг другу? Почему ты ушел тогда? Почему назвал ту ночь ошибкой?
На лицо Черной бороды наползла тень. Он откинулся на спинку кресла.
— Определенно, ром развязал тебе язык, Стид. Ночь Калипсо… Блядь, ты уверен, что готов сейчас говорить об этом?
Стид сжал челюсти, кивнул.
— Когда, если не сейчас?
— Ладно. — Тич поднял глаза. — Слушай, это была волшебная ночь. И ты был нежен и внимателен. Ну а то, как ты снимал тогда свои кольца, одно за другим… Боже, Стид, это останется в моей копилке самых лучших воспоминаний!
— Но?
— Помнишь, тот день, когда я ходил в кошачьем ошейнике с колокольчиком?
Стид помедлил, пытаясь отыскать в этих словах скрытый смысл, но не преуспел в этом и осторожно ответил:
— Конечно.
— Помнишь, как ты учился командовать мной, учился быть капитаном?
— Да. Это было… полезно.
— У меня встал, Стид!
Боннет почувствовал, как лицо его вытягивается от изумления.
— Прости? — переспросил он .
— У меня встал! От того, каким ты был тогда, от того, как ты говорил это. Я ваш капитан! — изобразил он. — И я спросил тебя тогда: «Стид, чего бы ты хотел? Что мне сделать?» Помнишь это?
— Помню.
— Ты мог приказать мне что угодно! И я с удовольствием встал бы перед тобой на колени и отсосал! Ты мог развернуть меня лицом к стене и оттрахать прямо там, прямо в том чертовом мешке! Его, конечно, для начала пришлось бы разрезать кинжалом или… скажем, разорвать… Но я бы не стал сопротивляться, Стид! Я хотел этого.
Боннет кашлянул, положил ногу на ногу. Щеки его горели в пламени костра.
— К чему ты это говоришь? — спросил он едва слышно.
— К тому что ты… ты мог бы взять меня гораздо раньше! Тогда, в ошейнике. Или еще раньше — в ночь, когда я ждал тебя на причале, собираясь удрать с тобой в ебучий Китай.
— Но? — повторил Стид.
Эд развел руками.
— Но это было бы неправильно. Я действительно хотел притормозить. Сделать все как надо. Насладиться ощущением нормальности, понимаешь? Я знаю, что люди… обычные люди не сразу ложатся друг с другом в постель. Они едят, они разговаривают, они проводят время вместе. И, например, хвастаются друг перед другом рыбой!
— Но мы ели, Эд. И разговаривали! И знаешь что? Мы еще и занимались пиратством, а ты сам говорил, что на пиратском корабле время течет быстрее, и ты должен успеть больше, пока еще жив! Разве не так?
Эдвард вздохнул, и от этого вздоха что-то разорвалось у Боннета внутри, разлетелось в щепки.
— Так, — он грустно кивнул. — Конечно, так. Но я о другом, Стид.
— О чем же?
— Ты не воспринял тогда мою просьбу всерьез. Я попросил тебя не спешить, и был уверен, что ты меня понял…
— Но? — в третий раз повторил Стид.
— Ты нарушил свое обещание при первой же возможности! — воскликнул Эдвард. — Как только это понадобилось тебе, ты просто забыл о том, что я сказал.
Стид отер пот со лба.
— Мне показалось, ты тоже этого хотел, — пробормотал он. — Если бы ты тогда сказал «нет», я бы остановился.
— Но я бы не сказал «нет»! — Черная борода схватился за бутылку, сделал несколько больших глотков и добавил тихо: — В этом-то и проблема.
Звуки ночи и треск пламени стали совсем уж оглушительными. Стид смотрел в огонь, Эд смотрел на него. Оба молчали. Потом Тич кашлянул, и звук этот, словно острый нож, разрезал ночной воздух.
— Было и еще кое-что, — тихо сказал он.
Боннет махнул рукой. Он чувствовал себя совершенно раздавленным.
— Валяй, Эд. Говори.
— Ты убил человека. Не в драке, не в честном бою. Ты знал, что делаешь и хотел этого.
Стид поднял глаза.
— То, что я сделал с Недом Лоу… — начал он и запнулся. Стид до сих пор не мог заставить себя произнести вслух слово «убийство». — Он тебя пытал. Он оставил на тебе этот ужасный ожог. Чуть не разорвал тебе суставы. И еще сказал, что я — твой питомец! Разве этого не достаточно, чтобы убить?
Эдвард покачал головой.
— Ты изменился. И это… это нормально!
— Да неужели? — теперь в голосе Боннета звучал сарказм.
— Да, нормально. Мы все через это проходили. Ты столкнулся с печальной известностью. Стал знаменит. Провозгласил себя морским богом. Тебя рисовали, тебя угощали, к тебе липли все эти убогие личности…
— Ты почувствовал ревность, Эд? — ровным голосом спросил Стид.
И вот тут Черная борода, такой безжалостный и умный, впервые за вечер растерялся. По крайней мере, Стиду хотелось бы так думать.
— Не знаю, — проговорил Эдвард. — Наверное, да. Я понимал, что тебе надо с этим как-то свыкнуться, пережить момент внезапной — и совершенно заслуженной! — славы. Но и мне тоже надо было это пережить, понимаешь?
— Ты тогда зацепился за гребаную рыбу!
— Да! Черт побери, это дерьмово, но мне нужен был повод, чтобы поссориться с тобой. Чтобы уйти, хлопнув дверью. Но при этом я не хотел, чтобы мы поссорились непоправимо. Чтобы наговорили друг другу вещей, которые невозможно будет забыть. Я идиот, знаю…
— Мне было больно, Эд, — пробормотал Стид. — Мне было больно от твоих слов.
Тич смотрел на него, не отрываясь. Во взгляде его Стид разглядел сочувствие и сожаление.
— Я все понимаю, — глухо сказал Эд. — И прошу за это прощения. Но мне нужно было разобраться в себе. В тебе. В этой штуке, что возникла между нами и держит меня за горло… и за член.
Стид медленно выдохнул. Разговор этот, непрошеный и незапланированный, оказался куда тяжелее, чем он мог себе представить. И в то же время — он освобождал. Он нес с собой ответы, в которых Боннет так отчаянно нуждался.
— Я скажу еще кое-что, — произнес Эдвард. — Та ночь… она и правда была лишней. Мне было не до любви, Стид. Как раз тогда я наконец-то понял, какой же я мудак. Какое я чудовище.
Стид поднял глаза. Черная борода сидел неподвижно, глядя в костер и крепко сжимая бутылку с остатками рома. Он напоминал сейчас каменное изваяние с какого-нибудь далекого острова: огонь четко обрисовывал черты его лица, огонь горел в его темных глазах.
— До этого я носил в себе Кракена и знал, что убил отца, и я примирился с этим. Но после чистилища я осознал, как много зла причинил за свою жизнь. — Эдвард обхватил горлышко бутылки, сжал ладонь. — Я едва не погубил собственную команду. Я дал Иззи пистолет, чтобы он убил меня — или себя. Я столкнул Люциуса за борт. Я хотел отправить нас всех на дно…
— Потому что я тебя оставил, Эд! — воскликнул Боннет. — Так ты выражал свою гнев и обиду на меня…
— Нет! Над Клыком… над Кевином я издевался гораздо раньше, чем встретил тебя. Я смотрел, как краб протыкает изнутри того паренька, юнгу по имени Феликс. И я ничего не сделал, чтобы ему помочь. Ничего!
Эд одним глотком прикончил остатки рома, отшвырнул бутылку в сторону.
— И все это вдруг навалилось разом, — хрипло прошептал он. — Мне нужно было время, чтобы во всем разобраться.
— Ну да, а тут я со своими половыми сношениями, — пробормотал Стид. Он выпрямился в кресле. — Прости, я должен был прислушаться к тебе. Должен был поставить себя на твое место.
— Да. Но и тебе тоже надо было время, чтобы со всем разобраться. Ты убил человека. Дерьмового, но человека. И ты выбрал вот такой способ справиться с этим… Выебать меня. И знаешь что, Стид?
— Что?
Эдвард вдруг недобро улыбнулся. Глаза его сузились, как у большой кошки, которая вышла на ночную охоту.
— Я на твоем месте повел бы себя точно так же. Я затащил бы тебя в свою каюту, задернул эти блядские шторки и трахнул бы тебя так, что у тебя бы искры из глаз посыпались.
Стид просто смотрел на него. Очень долго смотрел. Потом он встал, чуть покачнувшись при этом.
— Трезвым я бы еще мог такое выдержать, но ром делает меня слишком чувствительным, — проговорил он. — Ты прости, Эд, но я не железный. Я, пожалуй, пойду, чтобы не натворить еще больших глупостей.
Стид двинулся к дому, стараясь по пути не налететь на расставленную тут и там мебель. В глазах его стояли слезы, в штанах — член. За спиной его потрескивал огонь.
***
Утром Стид проснулся разбитым и почти больным. Похмелье обошло его стороной — слишком мало он выпил накануне, чтобы страдать от обезвоживания, — но боль от воспоминаний была куда острее и гаже, чем любое похмелье.
Он встал, натянул штаны. Ушел в ванную — отлить, почистить зубы, освежить подмышки и пах, причесать бороду и отросшие за эти недели волосы. Своего отражения в мутном зеркале он избегал как мог. Стид и так прекрасно знал, что именно увидит там. А точнее, кого — неудачника, провалившегося по всем фронтам. Плохого отца, плохого пирата, плохого капитана, плохого любовника.
Ополоснув лицо, горящее от разочарования, он вышел из ванной комнаты и в дверях столкнулся с Эдвардом.
Тот стоял, держа на весу тяжелый серебряный поднос. На нем был изумрудный бархатный халат с кисточками — тот самый. Стид опустил глаза и посмотрел на поднос. Сегодня завтрак был всего один и не такой уж изысканный. Два обгоревших тоста, мармелад, бекон. Две чашки кофе. Украшал все это великолепие бантик из бечевки.
— О боже, Эд, — простонал Стид.
— Я пришел извиниться, — сказал Эд, отводя взгляд. — И сказать, что я очень люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя, Эд, — прошептал Стид в ответ.
— Прости меня, пожалуйста. За то, что наговорил тебе вчера, и за то, что сделал раньше. За то, что сначала был с тобой, а потом оттолкнул. — Тич резко выдохнул. — Я пришел к тебе сказать это и еще кое-что. Я люблю тебя и хочу быть с тобой.
Серебряный поднос соскользнул на пол, задребезжали чашки из тончайшего китайского фарфора, кофе впитался в ковер. Губы Эда были горячими и влажными, борода его пахла дымом, а волосы — цветочным маслом, и весь он был очень тяжелый и очень сильный, и Стид понял это только когда его толкнули в грудь, опрокинули и прижали к кровати, — наваливаясь сверху, обхватывая руками и коленями, целуя в губы, в глаза, в шею.
— Я люблю тебя, — повторил Эдвард, уместив эти три слова в то короткое мгновение, когда он оторвался от Стида. Я тоже, хотел сказать тот в ответ, но не смог: во рту его был язык Эда, и ладони Эда, проворные и легкие, как птицы, порхали по его телу, и там, где они садились, разгорался огонь, нестерпимый и нежный.
Кажется, где-то шумело море, где-то всходило солнце, и джунгли дышали утренней влагой, и пели за окном тропические птицы. Эдвард целовал Стида, а Стид отвечал Эдварду, и грубые ладони, ладони плотника и повара, ладони пирата, скользили по обнаженной коже, и стоны впитывались в ковер, как пролитый кофе. Все случилось очень быстро: в какой-то момент они поменялись местами, Стид оказался сверху и сделал то единственное, что мог сделать в данной ситуации, отчего Черная борода под ним выгнулся, не сдержав громкого, беспомощного стона, который Стид не успел поймать. Он лишь почувствовал, что Эдвард обмяк в его объятиях, тяжело дыша, и щеки его были солеными и горячими, и тогда Стид уткнулся ему в волосы, пахнущие цветами и морем, и выдохнул — долго, протяжно, бесконечно.
***
— Я люблю тебя.
Матрас Стида все еще сушился в саду, а на кушетке, где он спал в эту ночь, было слишком мало места для двоих, поэтому они лежали на ковре, укрывшись изумрудным халатом. Скоро должны были прийти рабочие — строить причал, крыть крышу на террасе, — и нужно было варить новый кофе, делать новые тосты и соскребать мармелад с пола, но ни тот, ни другой не хотели терять эти драгоценные утренние минуты, которые они могли провести вместе.
Эдвард повернул голову, поцеловал его в горячее плечо.
— Я люблю тебя, — повторил Стид. — Знаешь, я понял это очень давно, но по-настоящему осознал лишь когда думал, что потерял тебя.
— Когда я чуть не умер?
— Да. Мне сказали, что ты на пенсии. Но потом я увидел твое тело — там, внизу, в тайнике. И сначала я, конечно, не поверил, но потом разглядел твои татуировки…
Стид вдруг всхлипнул, и они оба замерли от этого звука, такого непрошеного и куда более интимного, чем все те звуки, что Стид издавал несколько минут назад — вбиваясь в тело Эда, изливаясь в тело Эда, касаясь его члена и теряя голову от ощущений: бархат, и атлас, и горячая перламутровая влага.
— Кажется, тогда умер и я сам, — прошептал он. — Я просто потерял всякий смысл жить.
Эдвард ничего не сказал, но сжал его в объятиях так сильно, как только мог.
— Все эти месяцы море было для меня одним большим приключением, — продолжал Стид, уже не в силах остановиться. — Море приносило опасности, но и чудеса тоже, и главное — оно дарило надежду на какое-то новое будущее. Это будущее вставало из-за горизонта очертаниями новой земли. И долгое время я верил, что на этой новой земле мы с тобой будем вместе. Мне нужно было лишь исправить свою ошибку, поэтому я писал эти письма и кидал их в море, и писал снова — в надежде, что когда-нибудь ты их прочтешь.
— Я хотел бы их прочесть, Стид, — прошептал Эдвард.
— Но тогда, в той тайной каюте под палубой «Мести», я понял, что мое путешествие окончено, и никакой новой земли на горизонте нет. Вместо всех чудес и опасностей море принесло мне…
— Смерть.
— Да. И это было больно. Это было так чертовски больно, Эд!
— Ш-ш-ш. Я знаю, Стид.
— Но самое невыносимое заключалось в том, что виноват во всем этом был только я сам. — Стид резко выдохнул, заморгал часто-часто. — Мне рассказали, как ты сходил с ума, как едва не прикончил всю команду. И это было из-за меня! Из-за моего дурацкого решения вернуться к семье!
— Во-первых, сейчас я бы не сказал, что оно было дурацким, — проговорил Эд. — Скорее, оно было естественным для человека в твоем положении… и с твоим персональным опытом.
— А во-вторых?
— Во-вторых, та вспышка безумия и гнева, — Тич покачал головой, — она была просто недопустима. Я всегда славился тем, что умел контролировать свой гнев. Меня боялись, да. Но боялись не потому, что я выходил из себя и творил черт знает что...
— Эд, любимый, твой гнев — это всего лишь способ защитить себя от того, с чем ты не можешь справиться! — Стид подумал и добавил чуть тише: — Хотя, конечно, тебе не стоило стрелять Иззи в ногу.
— О, этот Иззи, мать его за… ногу! Иззи — темная сторона моей личности, Стид! Я никогда не воспринимал его как что-то отдельное. Стреляя в него, я стрелял в себя!
— И это твоя ошибка. Слава Богу, у нашего экипажа хватило ума помочь Иззи снова… встать на ноги.
Они оба фыркнули и тут же пристыженно умолкли.
— Мы будем гореть в аду, — простонал Эд.
— В этом нет никаких сомнений, — пробормотал Стид. — Кстати, наша команда и меня привела в чувство. После твоей смерти. Несмотря ни на что, я был за них в ответе. Я был их капитаном, пусть и потерявшим половину сердца. И я спас их, Эд!
— Да.
— Мы выбрались с корабля Королевы пиратов и подняли паруса — то, что осталось от парусов… — Стид вдруг нахмурился. — Вообще-то, тебе следует знать, что для «Мести» я выбирал лучшую парусину во всем Карибском просторе. И то, во что ты ее превратил…
— Прости меня, — Эд ткнулся носом ему в плечо. — Я был не в себе.
— Оно и видно! До сих пор не понимаю, как ты мог отнестись к этому столь халатно. Ты же капитан…
Голос Стида вдруг дрогнул и взлетел вверх.
— О Господи, Эд…— прошептал он и наконец заплакал. Он плакал тихо и отчаянно, как ребенок, и Эд снова сжал его в объятиях.
— Все будет хорошо, — сказал он тихо. — Все уже хорошо. Мы вместе. И поверь — мне тогда тоже было несладко.
— О да, я понимаю, конечно, — пробормотал Стид. Дыхание его пахло ромашками и перегаром. — Ты был… ну… мертв.
— Почти мертв, — поправил его Эд. — И я мог не выбраться оттуда, если бы не ты.
Стид замер. Поднял голову.
— Что?
— Я мог умереть, но ты пришел за мной. В образе русалки. Или, скорее, русала.
— Ты серьезно?
— Вполне. Ты говорил со мной, Стид. Уговаривал меня вернуться. Ты вытащил меня с того света.
— Ну что ж… я рад. Правда рад. Я просто звал тебя, потому что не хотел отпускать.
— И ты не отпустил.
— Боже, хватит, — простонал Стид, — а то я снова разревусь тут как… чувствительный маленький Боннет!
— Но ты и есть…
— Что?
— Чувствительный маленький Боннет, — рассмеялся Эд. — Мой маленький Боннет.
— О, да иди ты!
Эдвард повернулся на бок, подпер щеку ладонью, внимательно посмотрел на Стида.
— Мы оба натворили дел, — сказал он. — Оба совершили кучу гребаных ошибок. Как ты сказал тогда, на диване у Энн и Мэри? Мы оба склонны к капризам. Но если бы я мог вернуться в тот день, когда мы только встретились, когда ты открыл глаза после ранения и первым делом спросил, как твоя команда… — Эдвард вдруг рассмеялся. — Ебать, да я в тот самый момент втрескался в тебя по уши!
— Хм, я почему-то думал, что это случилось после того, как я продемонстрировал тебе свою коллекцию нарядов.
Эд покачал головой.
— Если бы мы могли вернуться в тот день, я хотел бы, чтобы все сложилось по-другому.
— Как?
— Не знаю… Как-нибудь так, чтобы было поменьше крови. И смертей. Поменьше потерянных конечностей и падений за борт. И разбитых сердец. — Эд пожал плечами. — Но сделанного не воротишь, и главное, что мы все равно пришли к тому, к чему пришли. К ночи Калипсо. И к тому, что случилось только что.
— О, Эд…
— И к тому, что случится прямо сейчас, Стид.
— Ты правда готов?.. О, Эд!
***
Гостиница получила имя. Конечно же, «Черная борода».
Это Стид настоял, а Эд не стал спорить, хотя и очень хотел. Однако навыки маркетолога были сильнее прокачаны у Боннета, поэтому Эдвард доверился его чутью.
Хотя, безусловно, если бы он мог, то назвал бы свое заведение «У Боннета». В конце концов, его жизнь изменилась кардинально именно с появлением этого… пирата-джентльмена, разве нет?
Разве да.
А может, он назвал бы свою гостиницу — их гостиницу — «Ночь Калипсо». В конце концов, именно тогда все стало по-настоящему серьезным.
Или… был же еще один вариант! «Акт милосердия». Тот самый эпизод, когда Стид многое открыл для себя и в себе. Когда он чуть не умер, но потом не умер — благодаря Эдварду и его готовности к самопожертвованию.
Однако в итоге все сошлись на том, что «Черная борода» — вполне подходящее название. Узнаваемое, броское, пугающее. Очень маркетинговое. Стид был доволен. В конце концов, это он отвечал за привлечение посетителей — морских странников, торговцев и пиратов. В конце концов, хотя они оба и были обеспечены сокровищами до конца жизни, Эдвард обещал ему небольшую премию, если в первый месяц работы «Черной бороды» в гостинице будет занято хотя бы сорок процентов номеров.
— Ну а если сто процентов, я отсосу тебе так, что ты увидишь гребаные звезды, — брякнул он. И тут же, не успел Стид возмутиться, исправился:
— Хотя, конечно, я с большим удовольствием отсосу тебе и просто так!
***
Назавтра ждали возвращение «Мести». Комнаты для экипажа были готовы; отдельный — самый роскошный — номер был зарезервирован на имя Израэля Хэндса плюс один. Стид догадывался, кто именно мог быть этим «плюс один».
За день до технического открытия Эд не выдержал собственного давления и напился. Он довел до гребаного совершенства все позиции в меню, залез под каждую кровать в поисках пыли и провел мастер-класс по уборке помещений для двух горничных — китаянок с плотно сжатыми губами, — которых они наняли в городе. Стид не успевал за его активностью и в конце концов просто сдался, молча наблюдая за тем, как Эд носится по особняку, заглядывая в каждый угол и то и дело исправляя видимые ему одному огрехи.
Потом наступил вечер, и они наконец-то остались одни. Вытащили в сад пару кресел из лобби, развели огонь в каменной вазе. Эд глотал вино, как воду. Он говорил и не мог остановиться:
— Представляешь, Стид, у меня есть свой тропический лес! И свой бассейн. Видел бы ты его ночью, в лунном свете — плитки там, на дне, блестят, как камушки… А, впрочем, ты же видел. И свой кусок моря у меня тоже есть. Та бухта, где мы с тобой… кхм! Всю задницу стер тогда об камни. Да чтоб я еще раз туда с тобой пошел!
— Ты все равно туда со мной пойдешь, — невозмутимо проговорил Стид.
— Да пойду, конечно, куда ж я денусь… Так вот. У меня нет старого имени, зато есть это все — и джунгли, и море, и луна. И особняк. Ну охуеть же? И целый остров — почти целый остров! Заячий остров. Мой. Наш.
— Наш, — повторил за ним Стид.
— И сад с этой, как ее там…
— Папайя.
— Да, точно. Профилактика геморроя, да?
Глаза Эдварда блестели, как камушки. Стид смотрел на него и улыбался.
— Да.
— Никакого геморроя на Заячьем острове! — крикнул Эдвард куда-то в ночь и рассмеялся. Мягко. Только для Стида.
— А знаешь, что еще можно использовать для профилактики геморроя?
— М-м-м… манго? — предположил Стид.
Эд ухмыльнулся, покачал головой.
— Даже не догадываешься?
Он вдруг встал, сделал несколько шагов к Стиду и опустился ему на колени, прямо в кресло. Массив дуба выдержал это с честью — в отличие от Стида, который резко выдохнул и замахал руками.
— Слезь с меня, псих!
— Нет уж. Кого ты обманываешь? Я-то знаю — тебе нравится, когда я сверху.
Стид застонал:
— Только если ты не давишь мне на чувствительные места своими… чувствительными местами!
— Так в этом и смысл, Боннет, — прошептал Эд ему на ухо и двинул бедрами. — Можно я тебя поцелую?
— Как я могу тебе отказать? — пробормотал Стид.
Рот Эдварда был на вкус как море. Стид заерзал в кресле: в штанах было тесно, ощущение жесткой кудрявой гривы под ладонями сводило с ума. Однако Тич вдруг отстранился, встал.
— Не думаешь, что нам нужен флаг? — спросил он. — Француз отлично шьет. Давай закажем ему флаг с нашим символом?
Стид улыбнулся:
— Каким символом? Кошкой?
— Нет. Может, сердце?
— Почему сердце?
Вместо ответа Эд обвел рукой все, что их окружало, и Стид увидел это будто впервые — море и остров под темно-синей чашей неба, Млечный путь, ведущий за горизонт, их особняк и сад, берег, спускающийся к бухте, крест на могиле безымянного пирата. И будто впервые он увидел рядом с собой этого человека, такого странного и прекрасного, такого нестерпимо любимого.
— Почему сердце? — проговорил Эд очень тихо. — Да потому что в конце концов, все это — история о прощении и любви. Об охуенной любви и самом искреннем прощении, которое только доступно пиратам.
— Тогда, возможно, поле флага должно быть белым? — предложил Стид. — Или лазоревым, как море… — Он кашлянул. — Ну, в виде исключения.
Глаза Эда сверкнули.
— Нет, Боннет. Наш флаг будет черным. Всегда только черным. Черное поле, алое сердце, белый заяц. Смерть, любовь и прощение. Герб нашего острова и новый флаг Черной бороды.
Что-то проскользнуло в его голосе, какая-то знакомая, давно позабытая нотка, от которой у Стида в душе будто сквозняк пронесся, обдав внутренности холодком.
— Отличная идея! — он схватился за бутылку. — Выпьем за это?
Они чокнулись бокалами, осушили их до дна. Стид поднял взгляд, улыбнулся. И тогда Эдвард Тич, Черная борода, Король пиратов, Гроза семи морей и возлюбленный Стида Боннета вдруг сжал ладонь.
Тонкое богемское стекло треснуло, по пальцам потекла темная кровь.
Стид смотрел на него, не смея вздохнуть, не зная, что будет дальше, но Тич лишь наклонил голову и рассмеялся, будто удивляясь своей неуклюжести.
— На счастье! — сказал он.
И наваждение рассеялось: это снова был его сегодняшний Эд, повар и плотник, хозяин гостиницы и пират, ушедший на покой.
Стид достал из кармана кружевной платок, протянул ему. Эдвард тщательно вытер кровь, бросил платок в огонь.
— Кажется, нам лучше пойти в дом, — осторожно сказал Стид.
— Да, ты прав. — Тич вздохнул. — Тем более что я должен еще раз проверить люкс для молодоженов.
— Но ты же проторчал там сегодня не меньше двух часов! Что еще ты собрался проверять?
— М-м-м… кровать, например? Вместе с тобой. — Эд вдруг ухмыльнулся. — Ну, надо же убедиться, что она достаточно прочная для молодых горячих пираток и их новоиспеченных мужей-джентльменов.
— Эдвард!
— Ладно-ладно, просто я подумал, что неплохо бы провести с тобой ночь в номере для влюбленных. И поэтому я накрыл там стол, приготовил легкий ужин и открыл еще две бутылки вина…
Стид замер.
— Прости, что ты сделал?
— И, знаешь, насыпал там всю эту поебень… лепестки роз, монетки под жопу, сушеный розмарин и что там еще полагается насыпать на кровать, когда к тебе в гостиницу прибывают новобрачные? Свечи зажег, наполнил ванную…
Боннет сглотнул. Внутри у него словно расцветал огненный тропический цветок.
— Ты хочешь провести ночь со мной… в номере для новобрачных?
— Стид, ты глухой? — раздраженно спросил Эд. — Я тебе только что об этом сказал. Идем уже, а то ужин стынет, а розы вянут. Ну, давай же!
И Стид молча пошел за ним, аккуратно ступая по камням садовой дорожки и придерживая ладонь возле груди, чтобы его влюбленное, живое, шелковое сердце — алое сердце на черном поле, — не стучало слишком сильно и слишком громко.