Work Text:
На последнем аккуратно надписанном конверте высыхают чернила. К темным окнам кабинета в Киллинч-холле липнет душная июльская ночь. Тяжелые оконные рамы с трудом, но все же поддаются уверенной хозяйской руке. На миг в кабинете становится почти свежо, но лишь на миг: снаружи воздух еще хранит тепло раскаленного дневного светила. Легкий ветерок путается в листве густых вязов, но не приносит ни малейшего облегчения. Капитан Уэнтворт разворачивается спиной к окну и ослабляет тугой узел шейного платка. Мистер Торнтон, Джон, откинувшись на спинку отодвинутого от стола кресла, устало трет переносицу. На среднем и указательном пальцах правой руки у него смазанные чернильные пятна. Одного взгляда на них капитану хватает, чтобы забыть мечты о глотке студеного океанского ветра.
Капитан наклоняется, прикручивая фитиль лампы. Его ладонь ложится на спинку кресла, складки рукава касаются плеча Джона — всего полдюйма и можно зарыться в волосы. Джон не шевелится, замирает, словно большой поджарый зверь, на которого капитан как-то охотился в Вест-Индии, только часто вздымается грудь и колотится на шее темно-синяя жилка. Ладонь скользит вниз по кожаной обивке — капитан чувствует тепло чужого тела сквозь тонкий батист их рукавов — замирает на массивной деревянной ручке в виде львиной головы. Джон отнимает руку от лица. Тени от ресниц дрожат на точеных скулах. Он пытается совладать с собой, но все равно дышит так, словно только что обежал все цеха своей фабрики. Капитан вновь вспоминает ту жаркую ночь в окрестностях Калькутты: шорох едва движимого ветром тростника, уютная тяжесть Ремингтона в руках и щекочущее нервы ощущение затаившегося неподалеку зверя. Он кладет на ручку кресла другую руку. Джон облизывает упрямые тонкие губы, поднимает глаза и тут же опускает их снова, но этого мгновения достаточно.
Капитан опускается на колени: в плечо упирается край стола, но это мелочи, недостойные внимания. Он кладет руки, но не на бедра Джона, как можно было бы ожидать, а на лодыжки. Большие пальцы прослеживают отутюженные стрелки на дорогих брюках, ныряют под них и, оттягивая кромку носков, мягко ласкают подушечкой полоску обнаженной кожи: вправо, влево. Влево, вправо. Джон разводит колени чуть шире. Ладони неторопливо движутся вверх. У Джона крепкие икры — долгие прогулки верхом по живописно раскиданным вокруг Киллинч-холла рощам дают о себе знать. Когда ладони ложатся на тонкий шов с внутренней стороны бедра, Джон рвано выдыхает и смачивает пересохшие губы кончиком языка. Он не смотрит на Фредерика; он, словно завороженный, следит за медленным продвижением его рук, как будто опущенный взгляд может что-то укрыть от глаз капитана, будто румянец, подернувший высокие скулы, жадно втягивающие воздух крылья носа и приоткрытые, будто в мольбе, губы не скажут ему больше.
У самой цели капитан медлит. Смакует ладонями дрожь разведенных бедер, гладит большими пальцами складки на брюках, задевает ногтем пуговицы на застежке, натянутой охотно откликнувшимся на ласки мужским естеством. Джон стискивает пальцами резные гривы деревянных львов, закусывает добела нижнюю губу, и капитан берется за пуговицы. Он сам мог бы подождать еще, но у него не хватает духу дольше мучить Джона.
Член в его пальцах горяч, толст и крепок. Джон, зажмурившись, прижимает к губам тыльную сторону ладони. Фредерик заставил бы его отвести руку, но он занят. Пальцы, переплетясь кольцом — слишком свободным, чтобы достичь пика удовольствия — скользят по налитому стволу. На головке появляется прозрачная капля — искушение снять ее языком, ощутить, как на языке вспыхнет терпкий привкус Джона, велико. Капитан касается капли большим пальцем, и Джон вскидывает бедра, словно жеребец, жаждущий подмять под себя кобылицу. Капитан нажимает сильнее: нежная плоть мягка, стенки деликатного отверстия расступаются, приоткрывая девственно-розовую глубину. Джон то вжимается в кресло, то едва не выворачивается из него, и даже не замечает, когда капитан убирает одну руку.
На Фредерике узкие бриджи для верховой езды и высокие сапоги, которые не снять без помощи рук или лакея. Потому он просто спускает бриджи и исподнее до голенищ и забирается на кресло, стискивая бедра Джона коленями. Член хорошо скользит в увлажненной потом и смазкой ладони, но, оказавшись внутри едва ли на дюйм, растягивает его, кажется, до предела. Ноги дрожат, внизу сжимается больно и горячо. Джон протяжно выдыхает, почти стонет, его глаза наконец-то распахиваются, и капитан забывает обо всем. В темной радужке дрожит и плавится зрачок, и внутри у Фредерика тоже что-то плавится.
Он придвигается ближе, тесней. Опускается на полдюйма, дюйм, еще ниже. Член входит в него, как клинок в хорошо подогнанные ножны. Когда ягодицы касаются бедер Джона, капитан долго выдыхает. Взмокшая светлая челка падает на глаза, внутри хорошо и сладко тянет. Дыхание Джона — жаркое и прерывистое — обжигает ему щеку. Нужно совсем чуть-чуть повернуть голову, чтобы коснуться его губ, Джон охотно подается навстречу, а его руки почти робко ложатся на бедра Фредерика, сминая тонкий батист сорочки.
Капитан движется неторопливо, позволяя себе сполна ощутить упругую крепость наполняющей его плоти, позволяя Джону ощутить жар сжимающих его естество мышц. Вверх-вниз, в неспешном, тягучем ритме.
— Джон, — шепчет он, сминая в кулаке ворот его сорочки и распутывая непослушными пальцами аккуратно завязанный узел шейного платка. Воздух вокруг плавится, напитанный жаром их тел. Джон едва слышно стонет в ответ, слишком переполненный ощущениями, чтобы говорить, но жаркий румянец на его щеках, бисеринки пота, скатывающиеся по светлой груди и неприкрытый восторг в его плывущем взгляде, говорят громче всяких слов.
— Джон, — повторяет Фредерик и целует его снова, слизывая соленые капли с напряженного горла, зарываясь жадными пальцами в волнистые темные пряди, — Джон.
Ответом ему служит усиливающаяся хватка ладоней на своих бедрах. Он охотно подается навстречу, вжимаясь разгоряченными чреслами в крепкие мышцы живота. Огонек лампы трепещет на внезапном сквозняке, рассыпаясь золотистыми бликами в гладких гранях пузатой чернильницы, на лезвии ножа для бумаг и пресс-папье в виде легкомысленной пасторали, вспыхивая искрами на изнанке зажмуренных на пике удовольствия век.
Свежий ночной ветерок колышет кисейные занавеси распахнутого настежь окна, остужая тесно сплетенные разгоряченные тела. Батист сорочек намок, обивка кресла липнет к коже. Губы сплетаются в преисполненных нежности поцелуях. Джон не разжимает сцепленных в порыве страсти на пояснице капитана рук. Фредерик тихо смеется, заметив на его подбородке маленькие точки от брызнувших из-под пера чернил. И вылизывает их дочиста.