Chapter Text
Куроо впервые увидел Козуме Кенму на фотографии четыре года назад. Была середина лета — душного, сухого, и Токио пах пыльным раскалённым асфальтом. Пах потом, подгнившим мясом, трескучим кунжутным маслом.
В офисе бесшумно работал кондиционер, и кружка Яку, наполовину заполненная кофе, остывала быстрее, чем изжарилось бы яйцо на капоте его чёрного джипа снаружи. Куроо познакомился с ним часом раньше. «Спецагент Яку Мориске, — представился он, и они пожали друг другу руки, обменялись перекошенными рожами: Тецуро усмехнулся, Яку скривился. — Твой новый напарник».
Это Куроо уже знал: подсмотрел в досье, воспользовавшись особым уровнем доступа. Официальный запрос о переводе в РКН — Разведывательный корпус наркоконтроля — направили всего день назад, но Куроо сообщили раньше, за неделю. У него было шесть дней и ночей, чтобы нарыть всю необходимую информацию о новом месте работы.
Яку Мориске работал в Корпусе три года — то один, то в команде, но никогда — с постоянным напарником, и перспектива завязнуть с «новичком» его явно не прельщала. Вводить его в курс всех открытых дел, знакомить с местной системой, проверять все отчёты… «Сразу уясни: я не буду стоять у тебя над душой, пока ты роняешь слёзы на тетрадку», — предупредил он в первый день, и Куроо ответил, что, вообще-то, с радостью возьмёт на себя всю бумажную работу. Яку глянул на него искоса, подумал, что шутит.
Это забавно, правда. То, как все в РКН чураются принтеров и чахнут над листами Excel’я: от потерянных новобранцев, слепо тычущихся мышками во вкладки, до здоровенных, сгорбившихся в офисных креслах мужиков, толстые, жилистые пальцы которых едва попадают по деликатным клавишам макбуков. О, как они боготворили его, когда он настроил общую сеть и скидывал им шаблоны и формы, как они трепетали, когда он перенёс весь бумажный архив в электронное хранилище… Что сказать? Ему было скучно. Особенно в первый год работы, когда из полевых заданий была разве что вылазка за баббл-ти в ближайшую кафешку.
После разведки и отдела внешних угроз работа в офисе казалась Куроо слишком спокойной. Тихой. Но это была приятная скука, продуктивная, умиротворяющая даже. Ему нравилось возиться с фонами и диаграммами для презентаций, помещая фотографии подозреваемых и улик с мест преступления в идеально подогнанные рамки. Нравилось иметь в ящике стола собственный скоросшиватель, набор маркеров и цветных закладок с диснеевскими принцессами. Нравилось, что он один на этаже мог заворожить навороченный ксерокс, уболтать его, настроив голосовое управление. Нравилось кричать через весь офис: «Детка, напечатай мне открытый файл. Две страницы на листе, печать с обеих сторон, экономный режим». И ксерокс отвечал ему голосом самого сексуального робота: «Выполняю, господин Куроо».
Но всё это было позже. В тот день в середине лета он только пришёл в РКН, и спецагенты глядели на него из-за своих экранов с вежливым недружелюбием, косились на кривой смайлик на мыске кеда, фыркали, завидев галстук, на котором ядерный закат крыльями рассекали птеродактили.
Спецагент Уэно — его прямой начальник — был единственным, на чьём лице Куроо в первый день прочитал безразличие. Но таким уж он был человеком.
Они сидели в переговорной — он, Уэно и Яку. Куроо изучал файлы и досье токийских группировок, как изучают буклеты афиш перед театром. Список действующих лиц: вот они, слева направо… Нохеби, Датэко, Некома. Конечно же, Некома. Их Куроо оставил на сладенькое.
Яку отхлёбывал свой остывающий кофе, а господин Уэно сидел спокойно и молчаливо, сложив руки на столе и сцепив их в замок. Бесцветный костюм, незапоминающееся лицо, короткая стрижка. Если бы составляли его фоторобот, под описание подошло бы ещё полмиллиона японцев средних лет. Его речь не имела никаких особенностей, будто прописанная ленивым писателем позапрошлого века — немного бездарным приверженцем реализма. Он ничем не пах, совсем.
— Козуме Каэдэ, нынешняя глава Некомы. Десять лет назад переняла управление от отца, — сказал господин Уэно, когда Куроо дошёл до заветной папки. Его интерес к Некоме был особым, сугубо личным, и начальник, пожалуй, догадывался об этом, хотя по его лицу и нельзя было сказать. По его лицу вообще ничего не скажешь — по такому только молчать и можно. — Её методы неназвать мягкими — она женщина, иначе бы власть не удержала, но она умело избегает открытых конфликтов, давит конкурентов в зародыше. Налоговая, полиция, суд — у Некомы везде свои люди. С восьмидесятых у нас не было ни одной улики — даже косвенной — чтобы пошатнуть их положение. Козуме осторожна.
Куроо кивнул, переворачивая страницу.
— Её сын, единственный. Козуме Кенма. Редко объявляется, у нас мало о нём информации.
Папка и впрямь была тонковата. Свидетельство о рождении, удостоверение личности, аттестат, диплом, права. Банковский аккаунт с трастовым фондом, сведения об акциях в компании — легальной её части, естественно. Каждый выезд за границу — всё задокументировано. И фото. Стандартное, три на четыре, идентичное тому, что на правах.
Скучающий взгляд, осветлённые концы и отросшие корни. Лицо человека, которому хватит улыбки, чтобы обзавестись толпой поклонников, и который, несмотря на это, похоже, редко улыбается. Хотя почём знать? Куроо на ID тоже выглядел серьёзным и добропорядочным гражданином.
И всё же он не был похож на наследника самой опасной группировки Токио, совсем не был. С другой стороны, у него ещё было лет десять, может, двадцать даже, чтобы нарастить маску, как панцирь. Чтобы щёки его, всё ещё хранящие намёк на детскую пухлость, осунулись, очертили опасно скулы. Чтобы ленивый прищур стал хищным, чтобы радужку закрыло пуленепробиваемое стекло, нет, венецианское зеркало — смотрись, не смотрись, не увидишь скрытого за ним, лишь почувствуешь своё одиночество перед лицом неизбежности. Чтобы с кончиков волос смылись следы подросткового бунта, чтобы они легли, остриженные, по последней моде, волосок к волоску.
— Можешь так не разглядывать, — фыркнул Яку. — Налюбуешься ещё до блевоты. Он теперь твой.
«Твой объект», — имел в виду Мориске.
«Твоё задание».
— Мой, — с усмешкой протянул Куроо, подцепляя край фото и вытаскивая его из-под скрепки. Положил в нагрудный карман рубашки, разглаживает сквозь ткань.
До конца дня он иногда бездумно тянулся к нему пальцами, проверяя, будто чернильную ручку — не протекла ли? Знал, что вес фотографии слишком мал, чтобы его чувствовать, но всё равно чувствовал.
И вот, четыре года и несколько месяцев спустя, он вертит это фото в руках — потрёпанное, истёртое. После всех этих лет оно ему без надобности: лицо Кенмы он давно выучил наизусть.
У них непростые отношения с ним, с этим лицом. Он смотрел на него и сквозь толстые линзы бинокля, и угадывал его черты в красочных, бензиновых намёках тепловизора: кончик его носа и щёки всегда холодные — это синий, ультрамариновый, с бирюзовым ободком; скулы, подбородок, брови размываются зеленью, переходят в лихорадочный жёлтый ко лбу и глазам; в центре лба и на шее всё залито красным, горит. Он может вычислить, составить это лицо из трёх сероватых пикселей камеры наблюдения.
Он смотрел на него в прицел, смотрел в упор. В его голове рассортированы, подписаны и пронумерованы все его микрожесты. Семнадцать видов брезгливо искривлённых губ. Тридцать две вариации нахмуренных бровей. Девять злобных взглядов. Четыре усмешки. Две болезненные, беззащитные мольбы. Одна улыбка. Вот и всё его богатство. Вот и всё, что он заберёт с собой, уходя.
Куроо прячет фотографию в карман и ставит чайник.
Час назад он оставил Кенму в подвале склада Хайбы, привязанным к стулу и без сознания. Алиса сказала ему: «Шёл бы ты домой, Тецуро. Тебе бы проспаться хорошенько — завтра важный день».
Под «домом» она имела в виду безвкусно обставленный пентхаус, который достался ему на сдачу, когда он продал им душу. Ну, одну из. Работа под прикрытием подразумевает наличие как минимум трёх. У него — ему нравится думать — их девять, как жизней у кошки. Первую он оставил в кухонном ящике, она маринуется там, пропахшая имбирём. Другая прячется под кроватью от деда, третья охраняет его пепел в колумбарии. Четвёртая, пятая, шестая — их он растратил в разведке. Седьмая хранится под крышкой ксерокса в Корпусе: нажмёшь на «печать» — вылезет пустой лист. Восьмая висит у Алисы Хайбы на шее, обрамлённая бриллиантами поменьше.
Девятая, думается ему, ещё не пришла в себя: транквилизатор ещё в крови, нужно время.
И вот он, совсем бездушный, существует пока что в залог, заваривает вот растворимый кофе — гадость редкостная, на зубах скрипит. Алиса права: ему бы проспаться, но Куроо знает, что сегодня не заснёт.
Закроет глаза — увидит пистолет, приставленный к виску. Знал ли Кенма, что он не заряжен?.. Нет, вряд ли: тогда бы выстрелил в Тецуро.
Успел ли понять, что это не он, а Акааши вытащил обойму, уходя? Хотя какая уже разница…
«Никакой», — напоминает себе Куроо.
Сейчас уже никакой разницы нет. Не существует в принципе как концепции. Всё сливается воедино. Детская игра «Найди десять отличий», но случился брак — да такой, что и развод не поможет. Найти и одного отличия теперь не выйдет. Между ним, в пентхаусе, с белой-белой, безликой кружкой безвкусного кофе в руках и Кенмой, привязанным к стулу в подвалах склада, нет абсолютно никакой разницы.
Он допивает горчащую подкрашенную тьмой воду, не поморщившись, и идёт в душ смывать с себя запах Южно-китайского моря. Он не окунался, но солёная вода пропитала его, пока он прижимал к себе дрожащего мокрого Кенму. Во время приступа он держал его в своих руках дважды: в самолёте и в лодке. Транспортная такая романтика, с налётом болезненной оглушённости.
Куроо прекрасно помнит, как впервые подумал о том, чтобы его обнять.
Это было два с половиной года назад, зимой. Он сидел в машине в двух километрах от резиденции Козуме, хрустел чипсами, от скуки заваливая Яку старпёрскими мемами. Фоном бубнила магнитола, заунывным тоном зачитывая «Узкое ущелье и чёрную гору» Курта Керама о раскопках, открывших тайны Хеттского царства. «Я не сяду с тобой в машину, пока не закончится эта фаза», — фыркал Мориске: археология его не интересовала. Он ждал, пока интерес Куроо сдвинется куда-нибудь к автомобилестроению, пока стрелочка колеса фортуны не развернётся на сто восемьдесят градусов и не ткнётся в баллистику. В январе Яку ворчал на него из-за психологии культов, в декабре грозился прострелить магнитолу из-за истории рассвета Болливуда, в ноябре угрюмо терпел сказки народов мира.
«Наиболее современная из существующих наук, наука об атоме, его строении и распаде, дала недавно археологам совершенно своеобразный метод изучения. Исходным моментом является свойство изотопа Си…», — начитывал диктор, когда дверь балкона открылась, и, выпустив в морозную ночь ломтик тепла и света, оттуда вышел Кенма.
Куроо хрустнул рисовыми чипсами, прилипая к биноклю, замирая — высокая точность требовала непогрешимого спокойствия. Вздох, движение рук — и картинка вздрогнет, собьётся.
До этого дня Козуме Кенма никогда не выходил на балкон, и Куроо жадно искал причины внезапного надлома парадигмы в его лице, жестах, позе. На волне звучащей в динамиках аудиокниге он воображал себя археологом, нежной кистью смахивающей с тайны песок — слой за слоем, слой за слоем.
На Кенме была растянутая футболка — та же, что вчера и позавчера в которотких, подсмотренных в окно сценах; пижамные штаны, заправленные в шерстяные носки, — он явно не подготовился к выходу наружу, а значит, что-то вытолкнуло его на холод — внешние ли обстоятельства, внутренние? Куроо отправил эту мысль на дальнейшую экспертизу и переключился.
Плечи Кенмы были ссутулены, напряжены. На лице следы усталости, хотя он никуда не выходил из дома вот уже три недели. Волосы собраны в неряшливый пучок, выбившиеся пряди слиплись — он явно избегал поход в душ последние несколько дней. Куроо сделал себе заметку проверить всех именитых психологов и психотерапевтов — шанс нарыть что-то ничтожный, но он привык скрупулёзно перебирать стога в поиске иголки.
Кенма достал из кармана сигареты — что-то новенькое, Куроо прежде не видел его курящим. Он неумело щёлкнул зажигалкой раз, другой, губы шевельнулись в беззвучной ругани. Тецуро умел читать по ним, но Кенма не облегчал задачу: все его слова были изжёваны, скомканы, и порой трудно было сказать наверняка, что он говорил. Но за полтора года Куроо выучил его словарный запас, и теперь мог переводить его ворчание профессионально. «Ёбаная хуета», — вот что он сказал тогда, зажимая сигарету в зубах. Японская марка, «Хоуп», ментоловые. Куроо не курил, но ясно представил себе их запах. «Надежда» — забавное название для дряни, прожигающей дымом лёгкие. Забавная надпись в замёрзших пальцах человека, во взгляде которого злость метаморфирует в отчаяние: туда, сюда, обратно. Бесконечный химический процесс. Куроо всегда нравилась химия: есть особая поэтика в том, что единственное неизменное в этой науке — это самая изменчивость.
Кенма затянулся, закашлялся, затянулся снова, глянул на сигарету, как на сгусток крови и слизи на платке, выбросил и её, и всю пачку следом в кусты под балконом. Значит, Куроо не ошибся: и впрямь первая попытка. Судя по всему, и последняя.
Сложив руки на периллах, он упёрся в них лбом. Стоял так долго, до конца следующей главы, пока Гуго Винклер искал таблички с письменами, а Биттель их находил. Пока полыхал в пожаре Хаттусас, пока разрушались Кюлтепе и Алая Хююка. Пока жадные к добыче ассирийские цари совершали набеги на границы империи хеттов.
И когда в изнуряющей жаре медленно двигались туземные рабочие, перетаскивая корзины и толкая тачки, а среди них мужчины в соломенных шляпах или тропических шлемах, вооруженные рулетками и фотоаппаратами, раскапывали развалины в стиснутым февралём Токио Козуме Кенма поднял голову, взглянул вдаль и всего на несколько очков в дартс промазал мимо яблочка — машины Куроо.
Он ушёл с балкона, двигаясь скованно, промёрзло, и вот тогда — тогда — Куроо захотелось его обнять. Это было не до конца сформированное желание, а скорее его зачаток, первый виток эволюции. Оно ещё не осмелело достаточно, чтобы высунуться из утробных вод первичного бульона, но уже начало отращивать ноги, слинивая чешую, сбрасывая плавники.
Куроо тогда подумал, что это совершенно некстати: пройдёт пара миллионов лет — и он встретит своё неосторожное желание лицом к лицу, и вместо беззубого рыбьего рта у его глотки раззявится хищная клыкастая пасть. Такое надо пресекать на корню, давить в зародыше.
Но он не сделал этого, нет. Он дождался, пока в резиденции выключится свет и поехал домой, остановившись по пути у круглосуточного магазина. Он купил там зажигалку и спросил, есть ли в наличии ментоловые «Хоуп». А когда их не оказалось, он поехал к следующему, а потом к следующему, и в два часа ночи нашёл себя на заправке в трёх километрах от дома.
Нашёл, правда, не совсем подходящее слово.
Если быть совсем уж откровенным, он там себя потерял.