Chapter Text
всё наше прежнее — смежное, и практически
бьёт меня его нежное-нежное электричество
как-нибудь мы замкнёмся, конечно, и всё внутри, чисто если теоретически, нежное электричество
pyrokinesis — нежное электричество
Сидя на пассажирском и с лёгкой грустью глядя на мелькающие за окном деревья, Арсений вдруг думает, что его поездка в Питер с каждой секундой всё больше грозится не состояться, потому что под день рождения дяди приходится подстраивать даже собственный график. Не то чтобы будни Арсения в изобилии наполнены хоть какими-то делами, кроме поездок на работу в метро, но и дядя Миша в этом году совсем рассвирепел.
О том, что Михаил Александрович на своё торжество решил пригласить чуть ли не весь мир, Арсений в самом метро и узнаёт. Лезет за орущим громче стука колёс телефоном как раз в тот момент, когда вагон сильно потряхивает, и рядом стоящий парень огромным мешком валится на него. Арсений забывает про звонок и рефлекторно ловит молодого человека за руку, тут же почти до крови прикусывая губу от пронзающей боли.
— Вот это вы высоковольтный, — шипит парень, начиная нянчить ладонь.
Арсений хмыкает громче положенного, бегло осматривает чужие острые черты лица и аляпистую футболку. Парень оказывается совершенно не в его вкусе, и Арсений отворачивается, бросая тихое:
— Аккуратнее надо быть, общественное место всё же.
И с чего это высоковольтный именно Арсений? В том, что их током шибануло как не в себя, он один точно не виноват. Как минимум, мироздание, а как максимум — не умеющие держать себя на ногах люди.
Вечно в этом метро всякие ужасы происходят.
Телефон снова надрывается, и Арсений, усевшись на место только что выпорхнувшего из вагона дедули, поднимает трубку.
— Алло.
— Про лоб шутить не буду, так и быть, — обычно бодрый голос Алёны сейчас звучит чуть приглушённо, но Арсений рад, что в неистовом шуме метро слышит хоть что-то. — Дядя Миша звонил, учтиво напомнил, что в июле мы у него на месяц.
— На сколько?
Алёна говорит ещё что-то, но Арсений уже не слышит, пытаясь понять, когда именно он пропустил свою станцию.
В машине у подруги детства пахнет чем-то сладким и до ужаса фруктовым. Арсений с ненавистью смотрит на ароматизатор, безвольно болтающийся на зеркале заднего вида, и вспоминает, что в детстве провести целый месяц в загородном коттедже его дяди было больше привилегией, чем наказанием. Тогда им с Алёной было по десять, они крепко держались за руки, бегая к местной речке, и безмерно радовались, что нашли друг друга уже сейчас.
До того, как уйти насовсем, громко хлопнув входной дверью, мама часто подзывала Арсения к себе. До пяти лет, пока Арсений ещё не начал быть ходячим электропроводником, гладила по торчащим во все стороны волосам, обнимала так крепко и долго, будто всё никак не могла Арсением надышаться, оставить в памяти столько касаний, чтобы хватило на воспоминания в особо тоскливые дни, когда тактильная привилегия для неё больше не будет доступна. В семь, когда Арсений, играя в песочнице, случайно тронул за руку соседскую девочку и с удивлением заметил, что боли совсем нет, мама почему-то заплакала. Арсений долго не понимал, крутился вокруг и всё тянул руки, пока она утирала слёзы красивым цветастым платочком. В девять, сидя рядом с огромным чемоданом, мама плакала снова. Арсений сидел напротив, на большой родительский кровати, и смотрел, как она обнимает большого плюшевого слона и говорит, что мечтает, чтобы на его месте был Арсений. В тот вечер мама наставляла его быть послушным сыном своего отца, в будущем стать опорой для Алёны, создать с ней замечательную семью и быть просто счастливым. Арсению было девять, и единственной опорой он мог быть только для своих одноклассников, когда стоял на шухере, пока те искали ответы на контрольную на учительском столе.
Мама обещала звонить, а Арсений так и не понял, почему однажды она не вернулась домой. Мама обещала не забывать, а Арсений так и не выполнил ни одно из её наставлений.
Четыре с половиной часа в дороге не проходят бесследно, поэтому, когда тойота Алёны останавливается за воротами участка, Арсений уже мечтает размять спину. Полностью перестроенный пару лет назад коттедж выглядит огромной крепостью посреди леса. Он блестит глазницами окон и смотрит на Арсения с недоверием, пока тот достаёт из багажника две большие сумки с вещами. Пахнет хвоей и, кажется, по-настоящему чистым воздухом. Алёна рядом раскидывает руки в стороны и глубоко вдыхает, собирается даже что-то сказать, но голос, доносящийся с крыльца, её прерывает:
— Здравствуйте.
Высокий молодой человек в зефирно-розовом худи вообще не вписывается в антураж, ощущается яркой кляксой на полях скучной тетради. Он держит руки за спиной и бегает взглядом то по машине, то по самому Арсению, наконец кивающему в знак приветствия.
— Вас уже заждались.
Парень вдруг улыбается почти до ушей, разворачивается на сто восемьдесят и, в пару шагов преодолев расстояние до массивной двери, тянет её на себя.
— Таки заждались? — хмыкает Алёна, закрывает багажник с характерным хлопком и направляется в сторону дома, выразительно подмигивая Арсению.
— Если вы Арсений и Алёна, то определённо, — говорит парень, придерживая дверь. Алёна бросает тихую благодарность и мышкой проскальзывает в помещение.
Чем ближе Арсений оказывается и к молодому человеку, и к самому коттеджу, тем больше понимает, насколько сильно всё изменилось. Это место он любил, кажется, тысячу лет назад, когда из прислуги в доме была только старенькая кухарка тётя Лида, а само здание уютно встречало каким-то немыслимым количеством пушистых ковров. Потом случилась новая жена дяди Миши, её желание жить в роскоши и как будто бесконечная стройка, во время которой ежегодные дядины праздники приходилось отмечать в ресторанах или съёмных коттеджах.
А праздников у дяди Миши был вагон с несколькими маленькими тележками.
Арсений, переступая через ещё одну ступеньку на пути к двери, мысленно усмехается: послушал бы его сейчас кто-то, робко выглядывающий из-за черты бедности, точно бы покрутил пальцем у виска. Нашёлся тут один Арсений, у которого и рестораны, и коттеджи, а недовольства полные штаны.
Но Арсений чужим богатством доволен. Всего лишь ностальгирует.
— Не думал, что у дяди теперь есть дворецкий, — говорит Арсений, равняясь с парнем. Вблизи замечаются блестящие зелёные глаза, острый нос с крохотной родинкой на конце и ещё более высокий рост, чем Арсений ожидал.
Парень смеётся беззвучно, с прищуром глядит на Арсения, чем вызывает ответную улыбку, и легко отвечает:
— Можете продолжать не думать на здоровье, я не дворецкий. Просто Антон.
Арсений поудобнее перехватывает сумку в правой руке и заходит в дом, пока просто Антон закрывает за ним дверь.
Предбанник встречает двумя огромными чёрными чемоданами и неаккуратной кучей чьей-то обуви. Арсений сгружает сумки на полку из тёмного дерева и разувается сам, слушая, как Антон кряхтит сзади, сдвигая чемоданы с прохода.
— А это…
— Позовых, — отвечает Антон быстрее, чем Арсений успевает договорить.
Несмотря на жаркие плюс двадцать восемь на улице, в доме оказывается явно прохладней. Переступая порог коттеджа и оказываясь в широком коридоре, Арсений попадает в жуткую какофонию звуков. Прямо над головой шумит кондиционер, где-то в гостиной плачет ребёнок, примерно там же орёт на всю какая-то детская телевизионная программа. Арсений глубоко вдыхает и улыбается отражению в большом настенном зеркале.
Типичные семейные посиделки.
Антон исчезает на лестнице на второй этаж, и Арсений на пару мгновений ловит спасительное одиночество. Сколько он себя помнит, у дома дяди Миши, ещё даже не перестроенного, всегда была не очень приятная особенность: он не хотел оставлять Арсения без чьей-то компании. Всё его детство, а потом и подростковый возраст, в разное время рядом с Арсением были разные люди. Тогда это не казалось чем-то странным, и только в юношестве Арсений ощутил, насколько сильно тогда не хватало личного пространства. Сейчас подобные совпадения Арсений бы объяснил чрезмерной заботой и, возможно, гиперопекой, но тогда — страннее вертящихся вокруг него взрослых не было ничего.
Будто подтверждая теории маленького Арсения о «злобном доме», в коридоре появляется Катя. В лёгком летнем платье она выглядит безумно красиво, и Арсений улыбается тепло, вспоминая, как пару тройку лет назад рокерская душа его сестры никакие платья в глаза видеть не хотела. Арсений обнимает себя за плечи и улыбается ещё шире, когда Катя зеркалит его жест в ответ. Эту фишку они придумали ещё в детстве, когда Катя переехала жить от своей матери в их с папой квартиру. Она была дочерью отца от первого брака и сразу нашла общий язык с Арсением. Будучи старше на четыре года, Катя стала для Арсения самой лучшей старшей сестрой, которую только можно было вообразить. Он делился с ней своими мыслями, чувствами и догадками и всегда был уверен, что сестра поможет всем, чем сможет.
Однажды, когда Арсений неудачно упал с новенького велосипеда, подаренного на десятый день рождения, и расшиб в кровь колени, Катя обрабатывала ранки перекисью, стараясь не задеть Арсения пальцами, и вдруг предложила:
— Обнимай себя сам каждый раз, когда будет плохо. Но представляй, что это я.
Больше она ничего не сказала, подула Арсению на коленки и ушла доучивать ненавистные уроки. Но Арсений, конечно, запомнил.
Теперь, стоя в коридоре дядиного дома, Арсений видит в ней всё ту же старшую сестру, выросшую из старых джинсов и больше не устраивающую отцу длительных забастовок.
— Савина посмотрела мультик, где поссорились кошечка и собачка, — говорит Катя, кивая в сторону гостиной, из которой всё ещё слышатся всхлипы.
— Хочет, чтобы помирились, а они ни в какую?
— Мультик закончился, следующую серию не показали. Всё как в жизни.
Они одновременно начинают смеяться, и Арсений вдруг понимает, насколько сильно скучал.
— Хорошо, что я не смотрел, — он хмыкает и, поправив тёмную чёлку, направляется в сторону гостиной. — Сразу двоих бы успокаивали.
Комната, в которой Савина всё ещё оплакивает рассорившихся животных, очень большая и какая-то запредельно светлая. Гостиная начинается сразу после коридора, радует глаз окнами в пол и настоящим, правда, сейчас, конечно, не горящим, камином. Дима — муж Кати — заплетает дочке косички, пока та, сидя на бежевом пуфе, играет с канекалоновыми волосами видавшей виды Барби. Арсений смотрит на них с неописуемой нежностью и борется с желанием совсем чуть-чуть запищать на ультразвуке, когда Савина, смотря на него огромными и яркими от слёз глазами, открывает рот буквой «О».
Катя бесшумно подходит к Савине и, усаживаясь перед пуфом на корточки, спрашивает:
— Что нужно сказать дяде Арсению, Савин?
Втроём, находясь в этой огромной гостиной этого не менее огромного дома, они выглядят той самой семьёй из социальной рекламы. Счастливая, с исключительно правильными ценностями, такая, по которой где-то плачут дети, слушая ругань родителей, любящих прикладываться к бутылке, или не имея их вовсе. И Арсений ведь совсем не соврёт, если скажет, что Позовы такие на самом деле: без натянутых улыбок и страшного слова «развод», висящего Дамокловым мечом над головами семи из десяти семейных пар, по словам многоуважаемой госпожи Статистики.
Катя вышла замуж настолько быстро, что Арсений почти не понял, как это произошло. Просто в какой-то момент застал себя одетым с иголочки и стоящим в душном здании ЗАГСа. Катя — теперь уже Позова — рядом со своим соулмейтом, нашедшимся так внезапно и подарившим ей огоньки в глазах, выглядела невероятно счастливой. И Арсений был тоже счастлив, даже когда букет невесты поймала, на удивление, Алёна, приглашённая как близкая подруга семьи. Гости одобрительно заулюлюкали, косясь на Арсения, но быстро стихли, отвлекаясь на тамаду и его весёлые конкурсы.
Арсений тогда поймал строгий взгляд отца. Даже в такой день он не сказал Арсению ни слова.
— Привет, — очень тихо лепечет Савина, получая от Кати полный нежности взгляд.
Арсений здоровается в ответ, кивает Диме, который, наконец, оставляет волосы дочери в покое, завязав тонкую косу яркой резинкой. Он целует Савину в макушку и утирает последние слезинки на её лице.
— Вы Алёну не видели? — Арсений отвлекается от созерцания семейной идиллии, вспоминая про подругу и собственную зарядку от телефона, оставшуюся в её сумке.
— Да у дяди она, скорее всего. Быстренько поздоровалась и умотала, — отвечает Катя, кивая на лестницу на второй этаж, виднеющуюся из гостиной. — Тебе бы тоже подняться.
— Рвёт и мечет?
— Ну, если только чуть-чуть.
***
Организацией шестьдесят второго дня рождения дяди Миши занималась Агния Владимировна. Будучи не просто женой дяди, но и его внезапно отыскавшейся к пятидесяти пяти годам жизни соулмейткой, она действительно считала, что знает Михаила Александровича лучше всех. Тот, вроде как, несогласия с таким мнением вовсе не высказывал, а, по словам самой Агнии Владимировны, без возражений передал бразды правления своим праздником прямо в её руки.
Агния Владимировна, чей возраст в паспорте стремительно подползал к пятидесяти пяти, слишком сильно раздражалась от обращения к ней по имени и отчеству. Но никто из домашних, включая самого Арсения, кроме, наверное, самого дяди Миши и сына Агнии Владимировны Серёжи, перебарывать привычку не хотели. Не видя смысла в излишней фамильярности, Арсений продолжал «выкать» и терпеть на себе недовольные взгляды.
Даже сейчас, когда Арсений заходит в кабинет дяди Миши, предварительно постучав костяшками по двери из очевидно дорогого дерева, Агния Владимировна стреляет в него оценивающим взглядом из-под ресниц, от которого Арсений даже немного умирает как личность. Он здоровается с дядей, но тот либо не замечает чужого прихода, либо вовсе не видит смысла отвечать Арсению. Сейчас он совсем не похож на дядю Мишу, скорее на важного и серьёзного Михаила Александровича, который каждый день решает такие же важные и серьёзные дела. Перед его столом, заваленным кучей бумаг, держа руки за спиной, стоит Антон, и лицо его не выражает ничего, кроме спокойствия удава.
Арсений садится рядом с устроившейся на кожаном диване Алёной и почти жалеет, что пришёл именно сейчас, потому что на чужие недовольства ресурса сегодня не завезли.
— Какой, к чёрту, лагман, Шастун? Тебе стоп-лист на блюда зачем давали, чтобы я потом в меню видел вещи, которые не переношу?
— Михаил Александрович, кухней занималась Агния Владимировна, как, в целом, и всем остальным.
Новоиспечённая организаторка за спиной дяди Миши хмурится, но ничего не говорит в ответ, только сверлит взглядом Антоново розовое худи. Ещё чуть-чуть, Арсений почти уверен, и начнёт бубнить из-за дресс-кода.
— А ты тут, извини, работаешь для чего тогда? Перепроверять нужно всё-таки некоторые моменты.
— Так точно, — не спорит Антон. — Больше не повторится.
— Иди уже с глаз моих, — машет рукой дядя Миша и, откидываясь на спинку рабочего кресла, прикрывает глаза. — И лагман отмени.
Антон ловит на себе Арсеньев взгляд и, легонько кивнув, выходит из комнаты. В кабинете тут же повисает ничего не значащее молчание, в котором Арсений почему-то чувствует себя неуютно. Он в целом будто застал что-то, что для его ушей совсем не предназначалось. Он смутно может себе представить, почему такое ощущение вообще появилось: может, играет роль укоренившийся стереотип о том, что в этом доме идеально всё и всегда, без ошибок и косяков, а может, Арсений просто не любит, когда при нём отчитывают людей. Даже едва знакомых.
— Ну как добрались хотя бы? — нарушает устоявшуюся тишину дядя Миша. Он скользит взглядом карих глаз по Арсению, наверное, снова осудив у себя в мыслях его кастомную футболку, и задерживает взгляд на Алёне, вальяжно закидывающей ногу на ногу.
— Утомительно, — отвечает она немного хрипло. Дядя Миша тут же почему-то промаргивается, а потом берёт в руки увесистую, в очередной раз дорогую, ручку. — А у вас тут страсти кипят, я вижу.
Дядя Миша хмыкает, ручка перестаёт гулять меж пальцев, а Агния Владимировна, пройдя широкими шагами через весь кабинет, замирает у окна. Дядя Миша в то, что жену вдруг заинтересовали ёлки на территории участка, явно не верит, тяжело вздыхает и мотает головой.
«Не обращайте внимания».
— Да Шастун-то вроде и толковый, я его как личного помощника нанимал, чтобы за домом следил, счетами занимался, бюрократию нормально вёл. Но иногда он оболдуй оболдуем, конечно.
Арсений многозначительно переглядывается с Алёной, потому что, если честно, совсем не понимает, серьёзно сейчас дядя Миша или всё-таки просто не хочет обидеть жену. Ситуация, произошедшая недавно в этой комнате, конечно, неприятная, но настолько глупая, что становится даже смешно. Арсений вообще впервые видит, как дядя ссорится с кем-то из-за ненавистного лагмана, а потом из-за него же о людях выводы делает. Арсений свечку не держал, но и Антон, вроде, впечатление плохого работника не производит.
— Как с работой у тебя, Арсений? Не передумал?
Дядя Миша запевает старую песню о главном, отчего Арсений очень хочет скривиться, как после десятка лимонов, но старательно держит лицо. Алёна, будто чуя, что запахло жареным, порывается уйти, но Арсений ловит её за запятье и смотрит таким жалобным взглядом, что бросить его она уже не может.
— Не передумал.
Дядя тяжело вздыхает, но взгляда с Арсения не сводит.
— Не знаю, из-за чего вы там с Серёжей переругались, оба молчите как партизаны, но это разве повод от нормальной жизни отказываться?
На этих словах Арсению уже хочется встать и уйти. С тем, что его дядя меряет всех по себе, он, конечно, сделать ничего не может, но это ведь и не повод лезть в его жизнь и устанавливать там свои порядки. Да, у Арсения в его двадцать семь, по крайней мере сейчас, нет собственной квартиры, машины и иже с ними, однако он и не бедствует. Пусть профессия офисного клерка и не была никогда его мечтой, она приносит стабильный доход и не даёт Арсению умереть под забором.
А собственную гордость он всё равно не переступит.
— Дядь Миш, у меня нормально всё, — отвечает Арсений, явно намекая на то, что тема закрыта и возобновлению не подлежит.
Из кабинета они с Алёной выходят под ту же фразу, которой дядя выпроводил Шастуна десятью минутами ранее. Правда, в их случае его тон звучит гораздо мягче и снисходительней. Арсений просит Алёну отдать ему зарядку, а потом они расходятся в разные стороны: он — найти свободную комнату, а она — забрать оставленную внизу сумку.
Второй этаж дома оказывается не таким свободным, как первый. Коридор тут гораздо у́же, но и выглядит он чуть более уютным. Среди пяти комнат, включая кабинет и дядину спальню, раньше — в ещё не перестроенном доме — у Арсения была своя. Светлая, с красивыми шторами кремового цвета и целой горой игрушек в шкафу. Там даже была вторая кровать, чтобы, когда родители отпускали Алёну сюда погостить, ей не приходилось спать в другой комнате. Оказываясь у двери в уже совсем другую комнату, Арсений даже удивляется тому, насколько хорошо помнит вещи, происходившие с ним более двадцати лет назад.
— Там заперто, — слышит Арсений, когда уже заносит руку, чтобы дёрнуть за дверную ручку.
Антон оказывается в коридоре неожиданно, и Арсений тут же думает, что тот определённо умеет бесшумно ходить. Шастун достаёт из кармана гремящую связку ключей, которой, кажется, можно отпереть любую дверь не только в этом коттедже, но и во всём мире. Он подходит к Арсению и, выделив из связки один ключ, открывает комнату.
— Максимально странно, — говорит Арсений, не переступая порог. Антон рядом жмёт плечами и загадочно улыбается, убирая связку обратно в карман. — Не припомню такого, конечно…
— Недавнее желание Агнии Владимировны, с которым я ничего не могу поделать.
Диалог кажется исчерпанным, но Антон всё ещё стоит на месте, выполняя роль огромного розового пятна на фоне тёмной двери и однотонных стен. Арсений решает, что вполне вправе спросить:
— С чего это она?
— Бдит после прихода новой домработницы. Но это так, мысли, которые я вам, если что, не говорил.
Он снова улыбается, а когда Арсений кивает в ответ, быстро разворачивается и направляется в сторону лестницы.
— Антон, — окликает Арсений, в то же мгновение почти жалея о собственном порыве. — Вы на дядю не обижайтесь, он… Просто он.
Шастун замирает, виснет пару секунд, после чего спокойно отвечает:
— Всё хорошо, я не обращаю внимания.
И всё же уходит.
Арсений заходит в комнату и сразу ставит на зарядку телефон. Тот приветливо загорается, но не выдаёт никаких уведомлений, кроме пары рекламных рассылок от известных маркетплейсов.
— Заперто, значит, — говорит Арсений в пустоту комнаты.
***
Сколько Арсений себя помнит, историей создания дядиного бизнеса он никогда особо не интересовался. Если сейчас дядя Миша выступал в роли хозяина целой строительной компании, то в начале девяностых он, скорее всего, отжимал заводы. Тогда Арсения ещё даже не было на свете, а когда появилась возможность поинтересоваться, откуда у его дяди такое количество денег на машинки не только игрушечные, но и настоящие, Арсению не то чтобы было интересно.
Деньги, в общем-то, были не только у его дяди.
Отец Арсения на правах не только брата дяди Миши, но и достаточно умного в делах предпринимательских человека, имел в бизнесе как минимум свою долю. Чистой прибыли у папы, конечно, было гораздо меньше, но Арсений совсем не жаловался вплоть до двадцати пяти лет. На шее у отца он не сидел, но хорошее место в компании, такую же хорошую машину и подаренную на восемнадцатилетие квартиру имел именно благодаря ему и дяде Мише, который в племяннике души не чаял. Будучи тем самым щедрым дядей из фильмов, Михаил Александрович заваливал Арсения всеми видами подарков, совершенно не реагируя на строгие взгляды Арсеньева отца.
А когда произошла грандиозная ссора, о причинах которой не знал никто, кроме Алёны, дядя Миша был первым, кто попытался отговорить Арсения пересаживаться с мерседеса на метро.
Сейчас, надевая дорогой костюм, оставшийся, кажется, в прошлой жизни, Арсений немного волнуется. Коттедж уже начинают заполнять самые разные люди, начиная от коллег дяди по работе и заканчивая его старыми друзьями, с которыми они когда-то сидели за одной партой. Второй этаж, однако, недоступен даже для них, поэтому здесь, иногда переговариваясь между собой, снуют только члены семьи.
Отец приезжает, когда Арсений сидит в комнате Позовых, наблюдая, как Дима аккуратно застёгивает молнию на шикарном платье жены. Папа, как обычно, входит без стука, бегло осматривая комнату на предмет своих непутёвых родственников. И хотя таким он считает конкретно одного, прилетает иногда всем. Отец шлёт Кате воздушный поцелуй, обнимает Савину, которая летит к дедушке сломя голову, и никак не реагирует на Арсения, отчего всем в комнате, исключая Савину, сразу же становится неловко.
— Где Алёна? — спрашивает он, поглаживая внучку по волосам. У Арсения вдруг заходится сердце, потому что меньше чем через год, никто, кроме Савининой родственной души так сделать не сможет. По крайней мере, безболезненно для них обоих.
Катя косится на Арсения в надежде, что тот скажет хотя бы слово, но он по-прежнему молчит и даже утыкается в телефон, чтобы деть куда-то собственный взгляд, не думая, что потенциальную «невестку» отец любит больше, чем его самого.
— Она внизу уже, — спасает ситуацию Дима, за что Арсений мысленно благодарит его всеми хорошими словами. Напряжение в комнате ему категорически не нравится.
Сам Арсений внизу оказывается минут через двадцать, когда откисать на втором этаже становится совсем неприлично. Тут туда и обратно бегают официанты, расставляя ресторанные закуски и предлагая гостям, основная часть которых пребывает на улице, бокалы с шампанским. В углу гостиной, расчищенной сейчас от ненужной мебели, Арсений находит Антона с планшетом в руках. Он тоже одет в официальный костюм: элегантный чёрный пиджак облегает его вполне стройную фигуру, а брюки делают и без того длинные ноги ещё длиннее. Он внимательно скользит взглядом по гостиной, будто ищет, что ещё можно записать в свой до ужаса важный планшет, и, когда видит Арсения, действительно лезет к сенсорному экрану.
В моменте Арсению становится интересно, на какие мысли он мог натолкнуть Шастуна. Но он быстро заканчивается голосом Алёны, который зовёт его выйти на улицу. Там тучи на небе собираются в одно большое и очень фиолетовое пятно, и ели, шевелящие лапами из-за ветра, на их фоне выглядят немного устрашающе. Гостям на это, правда, плевать с высокой колокольни. Арсений не узнаёт и половины людей, попеременно щебечущих с его дядей и Агнией Владимировной. Она ослепительно улыбается каждому, но в разговор вступает гораздо реже мужа.
— А где вообще Серёжа? — тихо спрашивает Арсений, поздоровавшись с очередным бывшим коллегой — наверняка замом какого-нибудь зама — и сделав вид, что прекрасно его помнит.
— Говорит, что застрял в пробке, но я не удивлюсь, если он просто не хочет здесь присутствовать, — отвечает Алёна, постукивая наманикюренным ногтем по бокалу. — Агния Владимировна говорила, просто кто-то, как обычно, не слушал, Арсюш.
От елейнего «Арсюши» корёжит, но не делать так больше он всё равно не просит — бесполезное занятие уже около двадцати лет. Арсений ловит проходящую мимо официантку и с обаятельной улыбкой забирает у неё шампанское. Станислав Шеминов собственной персоной появляется из ниоткуда и заменяет её приятное лицо своим не менее приятным, но куда более нежеланным.
— Арсе-е-ний, какие люди. Здравствуй.
Арсений делает глоток из бокала, облизывает губы и здоровается в ответ. Стас — он же начальник отдела, в котором работал Арсений, и дядин хороший приятель по совместительству — никогда Арсению не импонировал. Он не был неприятным, скорее просто немного навязчивым, а в каких-то моментах — грубым, прикрывал свою нетактичность мнением и зачастую откровенно лез не в своё дело. Работать под его началом было нормально, но вести со Стасом разговоры на отвлечённые темы Арсений не любил, кажется, с первого дня знакомства.
— Прекрасно смотритесь, ребята, — говорит Стас очень, по его мнению, доброжелательно. — На свадьбу напрашиваться, конечно, не буду, всё же неприлично как-то.
Арсений кивает в знак согласия: действительно неприлично, Стас. И коротко отвечает:
— Её пока не предвидится.
Стас открывает рот, чтобы ответить, но вдруг предумывает и исчезает так же быстро, как появился, пробубнив что-то про потерявшую его жену. Арсений вздыхает с облегчением и переглядывается с помрачневшей Алёной. Разговоры про свадьбу всегда даются ей тяжело.
Следующие двадцать минут Арсений проводит в обществе Позовых, обсуждая их совсем недавно купленную квартиру и то, как Диме не хотели давать отпуск. Алёна уходит в дом, сославшись на желание охладиться под кондиционером, несмотря на то, что на улице стало заметно прохладнее. Тучи не планируют расходиться, и официанты тихо переговариваются то друг с другом, то с Антоном, маячащим среди гостей в поисках дяди Миши.
— Он сегодня, что ли, администратор? — спрашивает Арсений.
Катя жмёт плечами в ответ.
— Он, вроде, менеджер по образованию. Вот и практикуется, наверное.
Искать дядю Мишу и дальше Антону оказывается не нужно, потому что голос именинника разносится по всему участку. Арсений поворачивается и видит дядю Мишу, стоящего в летней беседке, которая играет роль импровизированной сцены. Микрофон в его руке немного фонит, отчего морщится не только Дима с его отменным музыкальным слухом, но и все остальные. Микрофон не мешает дяде начать говорить.
— Мне очень радостно стоять сейчас здесь, среди своих друзей, семьи и коллег. Пусть кто-то из вас меня точно недолюбливает, можете даже не спорить, но раз вы здесь — вам я рад тоже. Хочу поблагодарить за добрые слова, ваши подарки…
Сверкает молния.
— Я всегда говорил, что ценность — она в людях. Ещё, конечно, немного в деньгах, но мы это опустим, — он тихо смеётся. — Для меня был важен этот день, важны вы все…
Гремит гром.
— Спасибо…
Дует холодный ветер.
— За всё.
На Арсения падает первая капля дождя.