Work Text:
К Облачным Глубинам подходит зима, и у Ханьгуан-цзюня много дел. К Облачным Глубинам подходит зима, и тело его страдает. К Облачным Глубинам подходит зима, и бедро горит огнём, шрамы на спине — трещины, разломы тектонических плит.
К Облачным Глубинам подходит зима, но у Вэй Усяня дел не слишком много. К Облачным Глубинам подходит зима, и он студёной водой смывает дорожную грязь, смеётся с учениками и ни о чём не думает.
К Облачным Глубинам подходит зима, и студёная вода не может смыть усталость бесконечных дней Ханьгуан-цзюня. К Облачным Глубинам подходит зима, и ломит спину, и ноет сломанная много лет назад нога.
К Облачным Глубинам подходит зима, и… к Облачным Глубинам подходит зима…
К Облачным Глубинам подходит зима.
Год за годом приходит зима, и каждый раз она приносит боль. Каждый год он должен быть Ханьгуан-цзюнем — должен был оставаться им даже тогда, когда душевные страдания превосходили телесные. Этой зимой боль впервые ослабила хватку на сердце, но с ещё большей яростью впилась в тело.
Этой зимой сильнее ноют шрамы, сильнее дёргает пострадавшие нервы. Этой зимой с ним рядом супруг: в отсутствие одной пустоты вторая ощущается полнее.
Это даже не пустота, нет — огонь среди льда. У Ханьгуан-цзюня много дел, а у его мужа — не очень. Он возвращается, и это всё ещё сложно; Ханьгуан-цзюнь ещё не может поверить. Не может поверить, что Вэй Ин реален, что не растает серым туманом в его руках, в руках, которые когда-то дрогнули, не смогли удержать. Этой зимой, что уже подбирается к Облачным Глубинам, его руки не сжимаются мёртвой хваткой, и ничего им не нужно — лишь бы касаться кожи Вэй Ина.
Вэй Усянь понимает, а потому и не думает таять туманом. Он приходит в цзинши, приходит домой и просит подготовить ванну, но воду носит сам. Сам её нагревает, упрямый. Он жив, и докажет, что тело его тоже живо.
Ханьгуан-цзюню не нужно убеждать себя, что тело его живо. Оно кричит, яростно швыряет в него доказательствами.
Этой зимой, четырнадцатой зимой, он может быть Лань Чжанем, может быть мужем, женой, супругом; может довериться объятиям. Этой зимой… Этой зимой тёплая вода не просто вода; она — проявление любви.
Тёплая вода — доказательство; не обязанность слуги, не подношение выточенному из нефрита страдальцу. Этой зимой его согревает пламенный разум, пальцы, перебирающие волосы, нежные касания мозолистых рук. Разве раньше у Вэй Ина было столько мозолей? Лань Чжань не помнит.
Было, конечно: заклинательский меч — тяжёлая ноша. Но годы назад он ещё этого не знал, мог лишь предполагать. Больше ему предполагать не нужно — он видит и чувствует. Этой зимой он чувствует руки Вэй Ина, прекрасные, замечательные руки, пусть и не те, что прежде.
Пусть это не те руки, что он когда-то представлял на себе. Не имеет значения. Эти руки — дар, эти руки — жертва. Они разминают ему плечи, и он решает преподнести ответный дар — от себя, от них обоих. Отблагодарить подношением.
Тело Вэй Ина — подношение, дар — непреднамеренный, но. Руки Вэй Ина — другие, но теперь это его руки. Теперь это его руки, и он пользуется ими, учит, любит. Ласковые и нежные в своей незыблемости, в своей заботе. Длинные. Со следами старых ран. Почему они такие? Путь познания непрост. Поблагодари за дары, но не размышляй о минувшем, прими, прими предложенное.
Ведь предложили то, чего ему не хватало. Этим рукам он позволяет отмыть себя дочиста и отвести к постели.
Тело его по-прежнему болит, и боль эта не уйдёт никогда. Пусть. Пусть эти руки поставят его на колени.
Раскроют его. Коснутся. Проникнут внутрь. Благодарю. Не Вэй Ина; между ними нет места благодарностям. Благодарю тебя, Мо Сюаньюй. И — прости. Прости, что тебе пришлось страдать. Благодарю за твой дар.
Когда к Облачным Глубинам подходит зима, принимать Вэй Ина на спине слишком больно, поэтому он принимает его на коленях, стонет. Здесь и сейчас он не Ханьгуан-цзюнь, нет. Здесь и сейчас он Лань Чжань, супруг Вэй Ина.
Этой зимой, четырнадцатой по счету, Вэй Ин говорит ему:
— Ты мой, ты это чувствуешь?
Разве он может не чувствовать? Вэй Ин за его ноющей спиной. Губы Вэй Ина, касающиеся его шрамов. Вэй Ин внутри него, тёплый, живой.
Этой зимой он может брать и может принимать. И он принимает. Разведя бёдра, он принимает Вэй Ина в своё тело. Он резрешает себе чувствовать. Чувств слишком много; разрешает себе плакать.
Вэй Усянь тоже разрешает себе чувствовать, разрешает принять этот дар, мягкость и тепло тела Лань Чжаня. Дар нёлегкий: он тяжёл и велик, но дан от всего сердца.
Вэй Усянь никогда не умел принимать подарки. Принимать любовь и помощь. Тело Лань Чжаня — дар, и Вэй Усяню страшно. Ему нельзя доверять столь прекрасное, оно угаснет в его руках. Возможно, так и должно быть.
Оно не угасает.
Этой зимой он принимает его любовь, принимает его доверие, и в его руках оно не рассыпается пылью. Доверие Ханьгуан-цзюня: обнажить свою боль, перестать быть холодным и твёрдым, высеченным изо льда или нефрита. Но боль горяча: растает лёд, расколется нефрит. Стихии порождают и преодолевают друг друга. Вэй Усянь погружается и принимает; принимает его дар, его боль. Принимает тяжесть его любви и возвращает сторицей.
Этой зимой Ханьгуан-цзюнь разбивается вдребезги, и среди осколков Вэй Усянь находит Лань Чжаня.
Ханьгуан-Цзюнь исчезает, и Лань Чжань разрешает себе рассыпаться в руках Вэй Ина, сломаться под его толчками, расколоться под весом его любви.
Здесь и сейчас он может впускать Вэй Ина в себя, опустившись на колени, принимать его член, и его любовь, и его руки, оставляющие следы на бёдрах. Отдаваться и наслаждаться этим, быть покорным, влажным и раскрытым, и принадлежать Вэй Ину, Вэй Ину, Вэй Ину.
Этой мучительной зимой он может брать, может пойти трещинами, не подавлять стоны — ему так хорошо — не сдерживать крики, когда Вэй Ин трахает его сладко, грубо и грязно, скользит по шее тёплыми, влажными губами, плотно охватывает член, двигается, прикасается, живой, живой. Движение — доказательство жизни. Пусть же он докажет это сам себе, докажет своему мужу.
К Облачным Глубинам подходит зима, и Лань Чжань подходит к финалу, всхлипывая на коленях, вздёрнув бёдра выше своей репутации.
К Облачным Глубинам подходит Зима, и Вэй Усянь подходит к вершине, изливаясь внутри своего мужа. Боль от соития, боль, что придёт после, не излечит боль в спине и сломанной когда-то ноге Лань Чжаня. Пусть же эта боль просто сольётся с другой.
Завтра у его супруга снова будет много дел, много боли, но часть её будет болью любви, болью удовольствия, ожидания и томления.
Но не тех ожидания и томления, что он испытывал тринадцать лет. Ожидания и томления — не тринадцати лет. Он будет ждать, когда завершатся встречи и закончатся дела, зная, что у него есть более увлекательные дела и более приятные вещи, чем быть Ханьгуан-цзюнем. Завтра это будет боль супруга, взятого на коленях.
Завтра это будет боль пустоты, но эту боль можно унять. Будет гореть спина и гудеть нога, но в конце концов, он снова вернётся домой.
После становится липко и болезненно. Вэй Ин выходит из его тела, это больно — самую малость. Больно, потому что он отдаляется, потому что Лань Чжань снова его теряет, но эта же боль напоминает о соитии, служит доказательством обладания — и это лучшая боль, что он знает.
В Облачные Глубины приходит зима, и Лань Чжань приходит к Вэй Ину. Расслабленный и изнурённый, он лежит на животе и продолжает принимать: заботу и нежные руки, втирающие в спину лечебную мазь, разминающие ноги. Он дрожит — это естественно. Его шрамы — трещины тектонических плит; дрожать — разрешено.
В Облачные Глубины приходит зима, и он принимает касания пальцев на плечах, принимает прикосновение живота к спине, принимает скользнувшую между ног руку, позволяет дотронуться до места их единения. Влажного, раскрытого. Здесь.
Завтра он снова станет Ханьгуан-цзюнем. Завтра он будет тем, что от него ждут. Но сегодня он — Лань Чжань, сегодня он — муж Вэй Ина. И это так просто.
Так просто, когда руки Вэй Ина ласкают его, тёплые, ощутимые, настоящие. Когда он прижимается к коже губами — рядом, наконец-то он рядом.
Наконец-то он здесь, рядом с ним. Здесь его руки, его тело, принесённое в дар, живое и согревающее зимой, что приходит в Облачные Глубины.
Зимней ночью, накрывшей Облачные Глубины, Лань Чжань лежит рядом с супругом, ощущая липкость и отголоски боли соития.
— Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань, — повторяет Вэй Ин зимней ночью, накрывшей Облачные Глубины.
Его руки, обжигающие, подобно клейму, драгоценные, живые скользят по бугристой коже на груди. Клеймо к клейму.
В Облачные Глубины приходит зима, и это начало. Это — их шанс. Шанс поверить, что Вэй Ин останется с ним, не истает туманом, стоит к нему приглядеться. Не в этот раз.
Шанс снова стать Лань Чжанем и Вэй Ином.
Зима приносит боль. Так будет всегда — но Вэй Ин заберёт, заберёт, заберёт её на всю ночь, а зимние ночи длятся так долго. Зимние ночи длятся так долго — они всё успеют.
В Облачные Глубины приходит зима, и в эту глухую, бесконечную ночь он меняется, снова становится Лань Чжанем. Утром он станет Ханьгуан-цзюнем, и будет томиться, вот только теперь — томиться по дому, и знать, что там его боль успокоят.
В Облачные Глубины приходит зима, но в их доме тепло, Вэй Ин жив, а Ханьгуан-цзюнь — лишь верхнее платье, позволяющее укрыться от стужи. Завтра он вернётся, сбросит с себя Ханьгуан-цзюня и снова станет Лань Чжанем.