Work Text:
Жарко. Нёвиллет не использует лексику, связанную с семью узурпаторами, но по привычке, образовавшейся за пятьсот лет нахождения в человеческом обществе, ему так и хочется сказать: «Пресвятые Архонты, как же жарко».
— Ёбаная жара, — говорит Ризли и перелезает через диван, чтобы открыть окно.
Ну, или так, мысленно соглашается Нёвиллет. «Ёбаная жара», — повторяет он про себя. Нецензурное слово в его голове звучит голосом Ризли.
Нёвиллет расценивает текущую погоду, как покушение на его убийство. Очень хочется, чтобы подозреваемого нашли и привели. Правда в том, что он знает, что преступник уже здесь. Сидит за его столом, в его одежде и даже не потеет, потому что драконы не потеют. Вообще, он может мироточить, но для этого надо, чтобы температура была выше на несколько сотен градусов, так что вместо этого Нёвиллет просто отвратительно себя чувствует.
Он бы мог вызвать дождь, но тут проблема в том, что вот уже как месяц у него нет никаких поводов для расстройства. Как и для сильной радости. В Фонтейне всё хорошо: жизнь после потопа активно восстанавливается, все слишком рады тому, что живы, чтобы творить какие-нибудь безобразия, или какая там мотивация у людей — он не очень разбирается. Он разбирается в законах, а их почти не нарушают.
Но, очевидно, не всё так ладно, как ему кажется, иначе сегодняшней встречи бы не было. Седэна, Ризли, Навия, Клоринда — определенно не самая неудачная попытка пересобрать Палату Жардинаж, если посмотреть на это с точки зрения взаимодействия участников, но весьма справедливая, если учитывать их сферы влияния.
Навии явно некомфортно — она одета экстравагантнее, чем обычно, хотя такое было сложно вообразить, и в итоге страдает от своего модного выбора: бархатное платье хоть и имеет огромный, отороченный жётским кружевом, вырез, в остальном слишком тяжёлое и закрытое. На плечах девушки собираются бисеринки пота, и Нёвилетт скользит по ним полным сочувствия взглядом. Но он понимает, что Навия хочет доказать свою состоятельность всеми доступными способами, и если она выбрала такой наряд для аномальной жары, то кто он такой, чтобы её осуждать.
Клоринда чувствует себя гораздо лучше — в свободных льняных брюках и рубашке без рукавов ей, похоже, настолько комфортно, насколько это возможно. Её волосы собраны в высокий хвост, который мерно покачивается, когда она подходит к Ризли и протягивает ему стакан воды.
— О, спасибо, — говорит Ризли. Голос у него оказывается простуженный.
— Крио, — коротко отвечает Клоринда, давая понять, что это не проявление дружеского расположения, а просьба сделать её напиток холоднее. Хотя, может, подобное сухое общение и показывает степень их близости?
Ризли выглядит привычно, разве что сегодня он без своего пальто и жилета. Но ему должно быть легче справляться с жарой — с таким Глазом Бога он мог бы быть самым холодным объектом в кабинете. Следом идёт мелюзина — Седэна просто ходит постоянно мокрая, оставляя очень милые следы на коврах Дворца. Нёвиллет тоже так может (и, если честно, прямо сейчас очень хочет), но считает это неподобающим для юдекса.
Но сейчас Ризли потеет — шея и ключицы блестят от пота, и Нёвиллет облизывает губы ещё до того, как понимает, что делает.
Пот это тоже жидкость. В такую жару любая жидкость кажется ему привлекательной. Он призывает немного воды в свой стакан, и пытается отвлечься. Вода вкусная, но он не может не отметить: не солёная, не отдаёт кожей и пылью, и чем там ещё должен отдавать герцог крепости Меропид. Возможно, насилием, человеком и…
Нёвиллет слишком громко ставит стакан, и все поворачиваются к нему.
— Приступим? — спрашивает он.
Седэна довольно мурлычет и начинает раздавать всем папки. Они одинаковые — нежно-голубые, с двумя наклейками на обложке. На одной нарисована мелюзина, которая показывает большой палец и говорит: «У тебя всё получится, глупенький человечек!», а на второй изображён кто-то подозрительно похожий на Нёвилетта с подписью: «О-о-о, ВЛАГА». Клоринда хихикает, а лицо Навии становится таким серьёзным, что понятно, что она пытается сдержать улыбку.
— Влага, — говорит Ризли и смотрит на Нёвиллета. Глаза у него смеющиеся. Популярность герцога в последние недели заметно возросла, и Нёвиллет удивлен тому, что образ складывается положительный: спаситель фонтейнийцев, загадочный и богатый, он завладевает умами горожан так быстро, что раздел знакомств «Паровой птицы» разрастается на целую страницу. Все ищут себе статных брюнетов атлетичного телосложения, а многие даже не стесняются указать: «Если вы похожи на герцога Меропид, обращайтесь в любое время дня и ночи».
Нёвиллет понимает, почему все очаровываются Ризли, но сам знает чуть больше, и если изложить сухие факты, то весь из себя прекрасный герцог — бывший заключенный, который приобрёл славу в тюрьме благодаря нелегальным боям, а позже использовал все ресурсы, чтобы узурпировать власть.
Нельзя сказать, что Невиллету это совсем уж не нравится: в конце концов, он настаивал на том, чтобы ему дали титул. Но это признание в большей степени было не признанием даже, а подначиванием: ему всегда было интересно, как далеко зайдёт этот человек. У Ризли есть какой-то там моральный компас, но положение стрелки нестабильно. Нёвиллету интересно, куда она будет указывать, в зависимости от его поступков.
Ризли перегибается через его стол и двумя пальцами прикасается к стакану. Стекло тут же покрывается тонкой корочкой льда.
— Не благодарите, — говорит Ризли.
— За что? Вода, охлаждённая Крио, довольно заурядна на вкус, — отвечает Нёвиллет. Ризли зависает над столешницей, ворот рубашки расстёгнут, и видно грудь. Нет, он определённо потеет — налитые мышцы влажно блестят. — Почему вы себя не охлаждаете?
— В крепости Меропид прохладно, там мне это не нужно, — отвечает Ризли и отлипает, наконец, от его стола, но далеко не уходит — облокачивается о стену за спиной Нёвиллета. — А за те пару раз, что я выходил на поверхность и использовал Крио в жару, я простыл.
А, так Нёвиллет правильно угадал. Угадывать что-то про Ризли — одна из вещей в жизни, которые приносят ему удовольствие, и он с надеждой смотрит в окно. Но на небе по-прежнему ни облачка. Очевидно, надо угадать про начальника тюрьмы что-то более существенное.
— Это предложение агитационного совета, — говорит Седэна, забирается на диван и открывает свою папку. Все следуют её примеру. На титульном листе написано: «Предложение агитационного совета», и в самом деле. А чуть ниже большими буквами с завитушками: «СОЦИАЛЬНАЯ ПРОГРАММА АДАПТАЦИИ ЖИТЕЛЕЙ ФОНТЕЙНА К НОВОЙ ЖИЗНИ».
Ризли присвистывает:
— Да, без пенитенциарной системы тут не обойтись.
Они почти одновременно переворачивают первую страницу и упираются глазами в план. Нёвиллет с трудом сдерживает улыбку. Он любит людей, честно, но гораздо больше он любит мелюзин. Потому что кто ещё мог написать такой план:
1. Благотворительная кампания
2. Фестиваль любви
3. Неделя семьи
— Обо всём по порядку, — Седэна откашливается: — Хотя потоп и оказался менее катастрофическим, чем ожидалось, всё же многие граждане Фонтейна погибли, и в ближайшие годы страну ждёт демографический кризис. Предотвратить его уже невозможно, но агитационный совет предлагает максимально уменьшить его масштабы.
— Но как связаны социальная адаптация и повышение демографии? — вполне резонно спрашивает Навия.
— Напрямую, — сухо отвечает Седэна, и Навия тут же сжимается. — Палата Жардинаж должна показать гражданам новый путь развития, а именно: наиболее социально одобряемой ценностью, реализацию которой сопровождает государственная поддержка, должна стать любовь, — она обводит всех присутствующих мрачным взглядом. — И под любовью я подразумеваю ту любовь, которая приводит к рождению детей, — поясняет Седэна и в упор смотрит на Ризли.
— А я что? Я ничего, — бормочет тот. — Мне нельзя размножаться. У меня криминальные наклонности.
— И с этим мы тоже поработаем. Дело в том, Ваша Светлость, что вы выбраны одним из официальных лиц компании. Агитационный совет провёл опросы, которые показали, что вы сейчас пользуетесь повышенным интересом среди граждан Фонтейна. Многие отметили, что готовы разделять вашу точку зрения, а больше четверти опрошенных и вовсе склонны повторять всё, что вы делаете.
— А ещё какие-нибудь официальные лица участвуют? — с заметной тоской в голосе спрашивает Ризли.
— Конечно. Господин Нёвиллет.
Нёвиллет спорить не собирается, потому что этот план ещё даже не утверждён.
— Итак. Два кита, на которых держится этот проект, — продолжает Седэна. — Повышение рождаемости и снижение насилия.
Ризли кладёт руку на спинку его кресла и наклоняется, чтобы прошептать:
— На удивление нормально для мелюзин пока что, а?
— Поэтому на протяжении действия всей программы мы предлагаем распрыскивать амортенцию на улицах Кур-де-Фонтейна.
— А, ну вот, теперь я их узнаю, — хрипло смеётся Ризли.
— Распыление амортенции приведёт к, кхм, — Клоринда подаёт голос. — В общем, не обязательно приведёт к появлению детей.
— Да, это минус, — соглашается Седэна и что-то отмечает в своей папке. — Но параллельно будет вестись работа с населением. Для начала надо будет поговорить с издателями «Паровой птицы» и убедить их прекратить пропагандировать отношения, которые не приводят к деторождению.
— А они пропагандируют? — Клоринда выгибает бровь.
— Конечно, — Седэна сверяется с заметками. — Вот статья из прошлого выпуска: «Женщина вышла замуж за слайм».
— Если Гидро, то я её понимаю, — фыркает Ризли, и Нёвиллету очень хочется на него посмотреть, поэтому он фокусируется на нервно покачивающейся ноге Навии. Она в колготках. Ему становится её ещё жальче.
— Какое это может иметь значение? — непонимающе спрашивает Седэна. — От подобного союза не получатся ни дети, ни слаймы.
— Зато союз с кем-то влажным и скользким может принести много…
— Заткнись, Ризли, — прерывает его Клоринда, но уголки её губ подрагивают. Нёвиллету приятно видеть её такой: гораздо более расслабленной и явно веселящейся от происходящего. — А почему в этом участвует месьё Нёвиллет?
— Все знают, кто превратил их из океанидов в настоящих людей, — Седэна пожимает плечами. — К тому же, юдекс сейчас фактически управляет страной. Люди хотят узнать своего лидера поближе.
— Да, а ещё нам нужен кто-то влажный и скользкий, — тихо говорит ему на ухо Ризли.
— Возьмите Седэну, — вполголоса отвечает ему Нёвиллет.
— Я же не извращенец, — фыркает Ризли. Он так близко, что Нёвиллет почти слышит, как капелька пота скатывается по его шее. Невыносимо жарко.
— Мне очень нравится, — говорит Клоринда. — Ризли ничего не знает о нормальной человеческой жизни, господин Нёвиллет — и того меньше. Эту кампанию ждёт громкий успех.
Иногда Нёвиллет подозревает, что у Клоринды в роду где-то затерялись мелюзины, потому что говорит она совершенно серьёзно. Седэна даже благодарно ей кивает, а Навия таращится на неё, силясь понять, что происходит.
— Мы думали о том, чтобы взять женщину… — начинает Седэна, и Клоринда прерывает её взмахом руки.
— Нет-нет, зачем женщина, и так всё замечательно.
Ризли за его спиной возмущённо сопит.
— Возвращаясь к плану, — говорит Седэна. — Мы начнём с благотворительной кампании. Во-первых, потому что благотворительность сплочает людей, а во-вторых, потому что нам действительно нужны деньги. Сначала мы думали о спектакле, но, как выяснилось, люди сейчас не очень хотят посещать театр. Что-то другое мы пока не придумали, но в ближайшее время подберём. После — фестиваль любви. Здесь как раз пригодятся деньги с благотворительности, потому что мы бы хотели осуществить закупки в Сумеру и Мондштадте. И ещё больше денег потребуется для недели семьи… — Нёвиллет перестаёт вслушиваться в речь Седэны. Денег и в самом деле не хватает. Он понимает, что порадовать чем-то граждан, переживших потоп и потерю близких, действительно стоит, но целый фестиваль, а затем и ещё неделя празднований? Казна с трудом справилась с выплатами пострадавшим, и это он ещё не принимался за оценку разрушений муниципальных зданий.
Но он так не любит расстраивать мелюзин.
— Я согласен, — говорит Нёвиллет, и Седэна замолкает на полуслове, а все присутствующие поворачиваются к нему. — Но с одним условием: все мероприятия должны быть оплачены за счёт пожертвований от этой благотворительной кампании.
Для него это практически отказ. Но глаза Седэны загораются. Что агитационный совет и мелюзины могут такого придумать? Спектакль точно не принесёт много денег, не зря они отказались от этой идеи, да и вообще у фонтейнийцев сейчас хватает других забот: всем есть, на что потратиться.
Нёвиллет надеется, что «Социальная программа адаптации жителей Фонтейна к новой жизни» закроется сама собой, и ему не придётся обижать мелюзину отказом.
Нёвиллет ошибается.
***
Жара держится уже неделю. Нёвиллет искренне ищет повод расстроиться — на яркие положительные эмоции он не особенно рассчитывает, — но, как назло, ничто не задевает его в полной мере. Без Оратрис ему приходится гораздо больше вовлекаться в судебные разбирательства, но те, как на подбор, совершенно невинные. Никаких убийств, лишь мелкие кражи и людская жажда хоть чем-то себя занять перед лицом уже не надвигающихся, а свершившихся перемен в жизни Фонтейна. Нёвиллет смотрит на истца, который со слюной у рта пытается доказать, что соседка прокляла его любимый розовый куст, и понимает, что этим людям действительно срочно нужен большой праздник, чтобы отвлечься.
На куст, как оказалось, справляла нужду соседская собака. Нёвиллет тоже хочет отвлечься.
Он возвращается во Дворец, хотя на самом деле предпочёл бы раздеться и нырнуть в море сразу после выхода из «Эпиклеза». Он бы доплыл до Кур-де-Фонтейна быстрее, чем аквабус. Но Нёвиллет в первую очередь юдекс. Во вторую — почти человек, во всяком случае, им притворяется. И только потом элементальное существо. Люди и юдексы ходят в мантиях даже в небывалую жару. Сидят в этих мантиях под палящим солнцем в аквабусе и с сожалением смотрят на бликующую поверхность воды внизу.
На ступеньках Мермонии толпа людей. Странно, потому что остальные улицы, которые Нёвиллет прошёл, держась теневой стороны, пустынны — сиеста в Кур-де-Фонтейне в нынешних погодных условиях растягивается до захода солнца. Но вот оно светит во всю, заливая мрамор оранжевым, а люди толпятся.
— Пожалуйста! Пожалуйста! Не переживайте, всем хватит! — слышит он голос с узнаваемыми мелюзинскими интонациями. Осторожно пробравшись сквозь людей, Нёвиллет видит двух мелюзин, которые стоят у импровизированной палатки — небольшой навес, растяжка: «Благотворительный календарь» и несколько коробок.
Мелюзины раздают что-то похожее на журналы — очевидно, тот самый благотворительный календарь. Мора звенит, за коробками стоит один уже плотно набитый мешок, и Нёвиллет, честно сказать, удивлён. Люди продолжают прибывать, его вскоре оттесняют к дверям, так что он заходит во Дворец с мыслью, что надо будет потом обязательно спросить, что там за календарь такой, что он так расходится.
Спрашивать не приходится.
На его столе лежит экземпляр — судя по клейкому листочку для заметок, на который ещё и приклеили стикер (опять кто-то подозрительно похожий на юдекса говорит: «Не забывайте выпивать суточную норму жидкости»), его оставила Седэна. Нёвиллет садится и открывает календарь.
О.
Так вот в чём дело.
Это эротический благотворительный календарь.
Ещё несколько мгновений у него уходит на то, чтобы понять, что в съемке участвовали сотрудники крепости Меропид — Нёвиллет узнает Русимова, который огранизует бои на панкратионе. Фотографии более чем откровенные — обнажённые тела запечатлены в таких позах, что, хоть гениталии и прикрыты, всё же остаётся мало простора для фантазии. Нёвиллет листает календарь, надеясь, что они не додумались пригласить на съёмку Сиджвин.
И останавливается на ноябре.
Ноябрь — как приятно сейчас думать о более холодном времени года, — оказывается месяцем герцога крепости Меропид. На фотографии этот самый герцог стоит, закинув руки на какую-то трубу над своей головой. Из одежды на нём только бинты — на запястьях и шее. Он сфотографирован по пояс, но это понятие у фотографа оказывается очень растяжимым — где-то до выступающих тазовых косточек и тёмной дорожки волос. Нёвиллет не сразу понимает, что уже несколько минут смотрит на низ его живота, будто если посмотреть чуть дольше, то Ризли шевельнётся, показывая, что там дальше.
Он медленно отодвигает от себя открытый календарь и выдыхает. Полоса солнечного света на столе вдруг тускнеет, и Нёвиллет оборачивается.
Солнце закрывает туча.
Нёвиллет снова поворачивается к столу — Ризли на фотографии смотрит на него тяжёлым взглядом исподлобья, — и прикрывает глаза.
Он не особенно удивлён.
Возможно, он даже больше удивлён тому, что не удивлён.
***
Денег столько, что Седэна собирается выделить сумму на ремонт порта Ромарин — а это самая большая и самая необходимая статья расходов, но Нёвиллет останавливает её. Сначала стоит потратиться на фестиваль и все остальные идеи агитационного совета. Ведь они договаривались, а он высоко ценит даже устные договорённости.
Все ждут, когда спадёт жара, но через две недели понимают, что это бесполезно. Лучше всех это понимает Нёвиллет, который успешно подавлял все мысли о Ризли. Дождь это, конечно, хорошо, но должны же существовать другие способы испытать интенсивные чувства, кроме как возбуждение при мыслях о начальнике тюрьмы? Гипотетически — должны, но они так и не приходят.
Зато приходит Ризли.
— Пора, — говорит он и останавливается посреди кабинета.
— Пару минут, — отвечает Нёвиллет. С тех пор, как Оратрис не выдаёт судебные вердикты, — да и вообще ничего не выдаёт, может, стоит её демонтировать? — работы у него прибавилось. К тому же, Нёвиллет не так лаконичен, как машина правосудия, и там, где Оратрис обходилась одним предложением с вынесением приговора, он растекается на несколько страниц. Почему-то кажется, что кто-то его проверит, а, значит, надо выбирать максимально подробные и точные формулировки. Когда Нёвиллет понимает, что никто не сможет его проверить, поскольку все высшие инстанции, включая Селестию, по его мнению виновны, он уже не может перестроиться. Его судебные заключения читает, наверняка, только Ризли, но это ничего не меняет.
Да и читает ли? Нёвиллет отрывается от документа и следит за герцогом — тот не спеша обходит его кабинет и останавливается у одного из шкафов. Как ни странно, он уверен, что Ризли читает документацию — несмотря на все очевидные недостатки (бывший преступник, организатор подпольных боёв и лидер потенциально революционно настроенной общины), он не кажется Нёвиллету человеком поверхностным.
— А ведь сейчас июль, — говорит Ризли. — Не ноябрь.
— Прошу прощения?
И Ризли вытаскивает с книжной полки календарь — всё ещё открытый, конечно, на ноябре, — который Нёвиллет затолкал туда несколько дней назад.
— Время — это социальный конструкт, — отвечает Нёвиллет.
— В целом согласен. Понравилось? — Ризли толкает язык за щёку и выжидающе смотрит на него.
Бывший преступник, организатор подпольных боёв, мысленно повторяет Нёвиллет, и… и что это вообще такое?
— К вашему ошейнику не хватает намордника, — сухо говорит Нёвиллет и возвращается к заключению.
— А я не кусаюсь.
— Сомневаюсь, — Ризли подходит ближе — Нёвиллет не смотрит, только слышит шаги ног в тяжёлых ботинках, приглушенные мягким ковром.
— У вас подходящее настроение для сегодняшнего празднества? — спрашивает он, останавливаясь перед столом. Нёвиллет видит перед собой его бёдра, обтянутые серой тканью брюк, как раз то место, которое обрезано на фото в календаре. — Или надышались амортенции? Или это я надышался? Потому что, ваша честь, мне кажется, что вы со мной флиртуете. А ведь уважаемый суд точно не должен этого делать.
— Амортенцию, Ваша Светлость, — Нёвиллет захлопывает папку и поднимается, — решили не распылять.
— Хм, получается, это просто я.
— Получается, — говорит Нёвиллет и идёт к выходу.
Было всё-таки легче, когда Ризли реже вылезал на поверхность: они виделись не так часто и, хотя некоторый подтекст в их разговорах всегда присутствовал, он легко размывался за месяцы, что они проводили на расстоянии в несколько километров друг от друга.
Сейчас Ризли идёт за ним — подумать только, на фестиваль любви, сложно представить двух менее подходящих людей для участия в подобном, — пахнет пылью и кожей, позвякивает своими цепями, и у Нёвиллета зарождается какое-то предчувствие. Он не может понять, хорошее оно или нет, но, выйдя на улицу, первым делом смотрит на небо. Ни облачка. Каким бы это предчувствие ни было, оно, возможно, вполне безопасное.
***
Площадь перед театром «Эпиклез» вся розовая. Ленты, баннеры, гирлянды из фонариков в форме сердец, дорожки усыпаны лепестками. Повсюду навесы, чтобы хоть как-то защититься от палящего солнца, и расставлены питьевые фонтанчики. Из громкоговорителей звучит какой-то ненавязчивый нежный мотивчик, почти полностью перекрываемый людским гомоном. Людей много — Нёвиллет удивлён, — и не только фонтейнийцев. Он замечает группку туристов из Инадзумы, которых легко определить по традиционной одежде, выделяет из толпы лиюэйцев — в основном по хмурым физиономиям. Один из стендов — от которого очень вкусно пахнет, — явно сумерийский. Но больше всего здесь жителей Фонтейна, и у Нёвиллета сжимается сердце. Да, план мелюзин показался ему наивным, но сейчас он видит счастливых соотечественников и не может не радоваться вместе с ними. Гнёт пророчества спал, они справились, и теперь можно жить, не боясь.
Мелюзины расстарались и в своих попытках угадать, что может понравиться человеческим особям, организовали множество развлечений: Нёвиллет видит палатку гадалки («Проверьте свою совместимость и найдите идеального партнёра!», — гласит вывеска), небольшое стрельбище (мишени, конечно, в виде огромных сердец), столик, над которым висит растяжка «Будка для поцелуев» (и там действительно кто-то целуется), и бесчисленное количество прилавков — алкоголь, сладости, сувениры, книги от издательского дома Яэ, — всё здесь сегодня о любви, и от этого даже Нёвиллет чувствует какое-то сладкое волнение.
У фонтана Люсин возведена небольшая сцена, у которой их ловит Седэна.
— Ну наконец-то! — восклицает она. — Я уже начала бояться, что вы не придёте.
— Как можно, дорогая Седэна, — говорит Нёвиллет. — Всё чудесно организованно.
Мелюзина рассеянно благодарит его и подталкивает к сцене. Микрофон визжит, на мгновение вынуждая толпу утихнуть и обратить внимание на происходящее. Подходят, к счастью, не все, и Нёвиллет понимает: куда там до какого-то юдекса и начальника тюрьмы, когда можно попытаться засунуть в рот сразу несколько радужных макаронов.
Тем не менее, кто-то, кажется, пришёл сюда именно ради них. Ну, почти. Группка девушек — слишком юных, на его взгляд, — разворачивает плакат с надписью «ГЕРЦОГ РИЗЛИ ЖЕНИСЬ НА МНЕ». На ком именно не понятно, потому что девушек около дюжины. Ризли одаривает их улыбкой, и одна из барышень визжит:
— А меня трахни!
— А это такой фестиваль, да? — негромко говорит Ризли, и видно, что ему неловко. На сцене он вообще ведёт себя иначе: поза не такая уверенная, он чуть отступает, чтобы держаться за плечом Нёвиллета, и по всему очевидно, что внимание для него непривычно. Что странно, подмечает Нёвиллет. В крепости Меропид Ризли — царь, бог и главная звезда.
Визжащую девушку уводят две мелюзины, Седэна стучит по микрофону и начинает говорить. Нёвиллет фиксирует её речь отстранённо: немного о пережитых страданиях, чуть больше — о возрождении Фонтейна, и очень много — о любви. Что Седэна о ней вообще знает? Нёвиллет может с уверенностью лишь сказать, что она любит наклейки. И работать. Впрочем, о себе он может сказать почти то же самое — он любит работать, а вместо наклеек предпочтёт справедливость, но это всё семантические мелочи. Мелюзины любят клеить на всё стикеры, Нёвиллет — ярлыки. Не так уж они и отличаются.
О другой любви Нёвиллет давно не думал. Настоящую привязанность он испытывал ещё в те времена, когда большую часть своего существования проводил в драконьей форме. И возлюбленный его тоже был драконом. И «любовь» — слишком уж человеческое слово, чтобы описывать им их связь. Всё человеческое гораздо проще, легче раскладывается на составляющие. Вот Ризли — Нёвиллет скашивает взгляд на застывшего герцога. Тот расправил плечи и кому-то, кто не так хорошо его знал, мог бы показаться весьма уверенным в себе. Но Нёвиллет видит чуть поджатые губы и покрасневшие кончики ушей. Ризли волнуется. Наверное, романтично настроенная толпа, полная воздыхательниц и — почему бы и нет? Ризли вроде такое нравится? — воздыхателей сильно отличается от привычного ему тюремного контингента.
Так вот, с Ризли всё довольно просто. Нёвиллет испытывает к нему интерес и физическое влечение. Мысленно составив этот короткий список, он вдруг чувствует смутное неудовлетворение. Нет, есть что-то ещё.
— Господин Нёвиллет и герцог Ризли испробуют всё, что предлагает наш скромный фестиваль! — говорит Седэна. — И вы сможете повеселиться бок о бок с героями Фонтейна.
Нёвиллет всё ещё рассматривает Ризли, поэтому замечает, как тот морщится. Неужели не нравится, когда называют героем? Или удручает перспектива веселиться бок о бок с ним и гостями фестиваля? Мигает вспышка фотокамеры и, проморгавшись, Нёвиллет видит в толпе перед сценой журналистку «Паровой птицы». Что же, если он соберётся когда-нибудь объявить фонтейнийцам, что он их Архонт, ему будет нужна некая медийность. И желательно положительного толка, а не в духе «Женщина вышла замуж за слайм».
— Седэна, конечно, не имела в виду, что мы попробуем буквально все конкурсы? — спрашивает Ризли, когда они спускаются со сцены.
— Вас интересует что-то конкретное? — спрашивает Нёвиллет, но Ризли не успевает ответить — Седэна и ещё пару мелюзин окружают их и настойчиво подталкивают в каком-то лишь им известном направлении.
— Проведите время вместе, — шепчет Седэна. — Не разбредайтесь сразу.
К счастью, мелюзины подводят их к стрельбищу. Нёвиллет не особенно хорош в стрельбе, как и в обращении с любым оружием, но мишени-сердца такие большие, а расстояние всего с десяток метров, так что он без труда попадает в цель с первого раза.
— Месьё Нёвиллет! — поддерживающе орёт мужской голос.
— Странно, что вам секс не предлагают, — фыркает Ризли. — Хотите, исправлю? — он подмигивает и призывает Крио стрелу. Толпа восхищённо охает. Ризли всаживает стрелы в мишень одну за другой в течение нескольких секунд, от чего бедное сердце взрывается разноцветными конфетти и, поверженное, падает на землю. Люди рукоплещут, Ризли кривовато улыбается, фотокамеры щёлкают.
Их маршрут довольно безобиден — палатка гадалки, где Нёвиллету не могут ничего предсказать, потому что он намеренно не говорит, какое у него созвездие, а Ризли сочувственно пророчат что-то противное и земноводное в спутники жизни; стенд, где надо угадать алкогольный напиток по одному лишь вкусу (к его удивлению, Ризли почти обыгрывает его, быстро распознав огневиски из Натлана, который Нёвиллет не сразу смог даже понюхать, так защипало в глазах); какой-то конкурс, где надо переносить воду в ладонях (и их обоих дисквалифицируют, потому что Ризли свою воду подмораживает, а Нёвиллет восполняет расплёсканное с помощью Гидро); и совершенно ужасное поедание Праздничных луковых кругов на скорость, в котором Нёвиллет проигрывает намеренно, а вот Ризли честно пытается победить, заталкивая в рот сразу штук по шесть кругов, но в итоге мелюзина обгоняет его с каким-то разгромным счётом.
Нёвиллет уже хочет уйти, а Ризли, несмотря на азарт, с которым он участвовал в последнем конкурсе, явно хотел уйти ещё с час назад, поэтому когда Седэна ведёт их к следующей локации, он говорит, что это последняя. Мелюзина не очень довольна, но соглашается. И приводит их к небольшой — пару квадратных метров — площадке, которая расчерчена клетками с изображением элементальных символов.
На ней застыли двое — парень и девушка переплелись так прочно, что Нёвиллет не сразу понимает, где чьи конечности.
— Участник номер восемь, правую руку на Пиро! — говорит мелюзина-администратор.
Рука высовывается откуда-то из-под девичьего бедра и тянется к красной клетке. Телесная конструкция начинает шататься, а затем падает.
— Он первый упал! — кричит девушка и подскакивает. — Я выиграла!
Мелюзина хочет поспорить, но поднявшийся юноша признаёт поражение. Девушка победно сияет, а потом, чуть смутившись, берёт его за руку.
Оказывается, что в игре участвуют не двое, а четверо, и к подошедшим Нёвиллету и Ризли тут же подскакивают две барышни, на которых Ризли косится с опаской. Мелюзина крутит вращающееся колесо, и стрелка замирает на Дендро.
— Господин Нёвиллет! Правую ногу на Дендро.
Нёвиллет выискивает подходящую клетку и осторожно ступает на неё ногой. Кажется, это довольно просто, решает он.
Уже через пять минут он отзывает это утверждение.
Нет, игра действительно простая — всего-то надо слушать мелюзину и ставить конечности туда, куда она скажет. Но чем дальше, тем чаще приходится подлезать под других участников, тем сложнее удерживать равновесие — впрочем, не Нёвиллету, он гибкий, а всем остальным.
Девушки облепляют Ризли — задумка ли это мелюзины, которая проводит игру, или они мухлюют, или просто так складывается, но девушкам это определённо нравится. Ризли не очень. Ризли вообще, решает Нёвиллет после некоторого наблюдения, эта игра не нравится. Он мышечный и не очень-то и пластичный, но слишком не любит проигрывать. Поэтому упорно изгибается, краснеет, терпит прикосновения барышень и не сдаётся.
Не сдаётся даже тогда, когда на поле остаются лишь они вдвоём, а мелюзина выкрикивает:
— Господин Ризли! Правую ногу на Крио!
И Ризли приходится поставить ногу между ног Нёвиллета.
Быстро становится хуже: мелюзина говорит Нёвиллету поставить руку на Электро, а ближайшая фиолетовая клетка оказывается за спиной Ризли. Нёвиллет смотрит на его лицо. Оно красное — но это скорее потому, что тот недавно стоял в позе головой вниз, — и непроницаемое. Нёвиллет наклоняется, почти ложится грудью на бедро Ризли, и касается ладонью клетки.
— Довольно тактильная игра, — бормочет Нёвиллет.
— Герцог! Левую руку на Пиро!
Ризли осматривается — бедро ёрзает по торсу Нёвиллета, и это, оказывается, приятное бедро. Заклёпки сапог цепляют его рубашку, но — Нёвиллет тихо вздыхает, — это очень приятное, твёрдое и мускулистое бедро.
— В этом и смысл, — пыхтит Ризли и вдруг наклоняется назад: теперь он стоит в мостике, лицо почти на одном уровне с лицом Нёвиллета. — Приятно же кого-то трогать. Человек, слайм, не так важно, — говорит он. В паре сантиметров от носа Нёвиллета его шея — так близко, что видно, как бьётся пульс.
— Я не слайм, — цедит Нёвиллет сквозь зубы. Ему кажется, что если он откроет рот хоть на миллиметр шире, то не выдержит и немедленно впечатается губами в шею Ризли.
— Конечно, — соглашается Ризли. — Вы — мелюзина.
— Что?
— Что?
— Господин Нёвиллет! Левую ногу на Гидро!
Нёвиллет с надеждой осматривается — вдруг удобная клетка Гидро окажется где-то подальше, но, как назло, единственная доступная находится между расставленных ног Ризли. Перекидывая ногу, он проезжается голенью по внутренней поверхности бедра.
— Я не мелюзина.
— Вы совершенно точно мелюзина, — Ризли улыбается и щурится от солнца. — Единственная мужская особь мелюзины.
— Ризли. Я не мелюзина.
— Герцог! Правую руку на Дендро! — выкрикивает мелюзина. Ризли перемещается, и теперь его лицо почти вплотную прижимается к плечу Нёвиллета.
— Тогда кто вы? — говорит он ему в плечо.
— Господин Нёвиллет! Левую руку на Анемо!
Нёвиллет нависает над Ризли.
— Не мелюзина.
— Но и не человек, — Ризли подмигивает.
Мелюзина просит его поставить руку на Гидро, и Ризли шутливо тянется к его груди. А потом садится на землю.
— Я сдаюсь, — говорит он. Смотрит на Нёвиллета и едва слышно шепчет: — Или нет?
***
Неделю семьи оказывается пережить чуть проще: с Ризли они почти не видятся, графики, наконец-то, не сходятся, и Седэне приходится использовать своих героев максимально эффективно, а значит — раздельно.
Нёвиллет участвует в каком-то круглом столе с молодыми родителями — сначала ему кажется, что это похоже на суд, но он быстро понимает, что никто тут не ждёт от него вердиктов и реально действующих советов. Нет, этим людям нужно только его сочувствие. И деньги. Они не просят их напрямую, но выслушивая истории, юдекс понимает, что если что и поддержит рождаемость, так это многочисленные выплаты. Проект по адаптации к новой жизни всё-таки приносит пользу: он видит и слышит людей, и теперь гораздо лучше ориентируется в их потребностях.
Но дело не только в этом. Вглядываясь в уставшие, но озарённые надеждой лица, Нёвиллет задумывается о том, а не стоит ли и ему адаптироваться к новой жизни. Теперь он не может покидать Фонтейн, и хотя его жизнь и раньше была прочно связана с родной землёй, узы стали ещё крепче. Он здесь навсегда — или, во всяком случае, на столь долгий срок, что даже дракону кажется, что это навсегда, — и та крошечная часть жизни, в которой он позволял себе быть чуть свободнее (все эти посещения других стран и чрезвычайно удачное знакомство с другим драконом — он до сих пор не до конца верил, что тот настоящий, но секс был как с настоящим, так что Нёвиллет не особенно дотошно выискивал истину), эту часть теперь либо придётся игнорировать, либо адаптироваться и перемещать и личную жизнь в пределы границ Фонтейна.
И Ризли начинает выглядеть не таким уж плохим кандидатом, каким казался все эти годы. Влечение Нёвиллет не отрицал никогда: все его иронические замечания по поводу загадочного образа и необычайной привлекательности герцога крепости Меропид строились на том, что это всё действовало и на него самого. Он бы, конечно, не опустился до поведения девушки, которая смогла крикнуть на всю площадь: «Трахни меня!», но в основном потому, что был больше заинтересован в том, чтобы быть актором, а не реципиентом. Хотя…
И к тому же, шанс того, что от более интенсивных взаимодействий с Ризли всё-таки пойдёт столь необходимый дождь, довольно высок. А Нёвиллет очень любит совмещать приятное с полезным.
Поэтому в последний день недели семьи, когда Седэна просит его поучаствовать в кулинарном конкурсе, Нёвиллет полон решимости. Он заранее уточняет, будет ли герцог (будет), и просит организовать их совместное участие (Седэна хмыкает и говорит, что так и было запланировано).
Кулинарный конкурс проводится при поддержке кафе Лютес, и по дороге Седэна рассказывает о том, как за заказ активно боролся управляющий отеля Дебор, но агитационный совет решил, что будет лучше поддержать малый бизнес. Нёвиллет хвалит выбор, но мыслями он далёко. Как будет вести себя Ризли? Придётся ли ему самому сделать первый шаг? Мог ли он неверно интерпретировать заигрывания герцога? Вдруг это было лишь дружеское расположение?
Всё это теряет значение, как только Нёвиллет видит Ризли за прилавком кафе. А ещё до того, как видит — чувствует. Ризли мокрый насквозь. Полуденная духота и жар от печки делают своё дело, и Ризли, несмотря на закатанные рукава и расстёгнутую рубашку, истекает потом. Возможно, это не очень гигиенично, отстранённо отмечает Нёвиллет, заходя на кухню. Но не для него — запах такой чистый, чуть солоноватый и отдающий парфюмом, что ему хочется провести языком по… по всему Ризли.
— Вам разве не жарко? — спрашивает Ризли, оборачиваясь. — Я понимаю, что вы юдекс и представитель власти, но мне становится жарче от одного только вида вашей мантии.
— Жарко, — соглашается Нёвиллет и снимает одеяние, оставаясь в одной рубашке и брюках. Он быстро заплетает волосы в косу — Ризли всё это время совершенно бесстыдно его разглядывает. Это соответствует плану. Ещё это просто приятно — так явно кому-то нравиться. Нёвиллет улыбается.
— Неужели кто-то заказывает горячие блюда в такую погоду?
— У них кондиционирование у столиков, — морщится Ризли. — Я надеялся, что конкурс будут проводить в Деборе, где прохладно во всех помещениях, но увы.
— Так мы ближе к народу.
— Мой народ под водой, где тоже очень прохладно, — вздыхает Ризли и поворачивается к подошедшему официанту, чтобы принять заказ. — Тартар из стейка? Это вроде не надо жарить?
— Не надо, — подтверждает Нёвиллет. Ризли сверяется с книгой рецептов и начинает переносить из холодильника продукты. Нёвиллет забирает цветок маркота и начинает задумчиво его общипывать, осматриваясь на кухне. Тут мало места — стойка для приёма заказов, большая печь, холодильник, кухонный стол для готовки и шкафы с ингредиентами. Ризли немного пассивно-агрессивно кладёт перед ним доску и кусок мяса.
— Вы здесь уже долго? Успели устать?
— Я не устаю, — огрызается Ризли. — Чтобы вы знали, месьё Нёвиллет, я вообще очень выносливый. Просто эта грёбаная жара…
Нёвиллет смотрит на его спину — рубашка прилипла к широким плечам, под тонкой тканью легко угадываются очертания мышц, — и начинает нарезать мясо.
— Звучит не очень убедительно, Оратрис бы вам не поверила, — подначивает он.
— Не проблема, я бы выиграл на дуэли, — отзывается Ризли и шуршит, очищая луковицу. — И более того, раз Оратрис больше нет, то поверить мне придётся вам. А мы все знаем, что я ваша слабость.
— Кто «мы», и откуда мы это знаем?
— Скажете, что это неправда?
— В некотором смысле правда, но я всё ещё хочу узнать источник этой информации.
Ризли вскидывает голову, и лицо у него в слезах. Нёвиллет не сразу понимает, в чём дело, а потом видит на его доске нарезанные кольца лука.
— Главный источник информации — это я, — говорит Ризли.
— Недостаточно, — Нёвиллет качает головой. — Может, у вас есть свидетели?
Ризли почему-то не вытирает слёзы — мелькает безумная мысль, что он откуда-то знает, что Нёвиллету это нравится, — и откладывает нож.
— Главный свидетель по делу тоже я.
— Вы не можете быть одновременно и истцом, и свидетелем. Так что свидетелей у вас, получается, нет.
— А вам такое нравится? — улыбается Ризли и наклоняет голову на бок. — Без свидетелей.
— Нет. Мне нравится другое.
— Что? — его голос звучит так тихо, что почти заглушается гудением печи.
— Мне нравится, — Нёвиллет подходит ближе и осторожно протягивает руки к его лицу. Зрачки Ризли расширяются, но он не двигается. И даже, кажется, не дышит. — Мне нравится вот это, — говорит Нёвиллет, решая считать это поведение согласием.
Он осторожно кладёт ладони на щёки Ризли и мягко запрокидывает его лицо. Синие глаза такие тёмные — надо же, его любимый оттенок предштормового моря. Нёвиллет наклоняется и проводит языком по щеке Ризли.
Да. Ризли именно такой на вкус, как он и предполагал — соль, насилие, определённо что-то революционное. Возможно, Нёвиллету стоит внести процедуру облизывания в судебную практику. Ризли на вкус как преступник. Он переходит к другой щеке, лижет широко, проходится кончиком языка по шраму под глазом, Ризли тихо выдыхает.
— Не очень понял, — бормочет он. — Вам лицо моё нравится или слёзы?
— Мне нравятся любые жидкости, — отвечает Нёвиллет и облизывает линию его челюсти. Ризли с готовностью подставляет шею.
— Насколько любые? — спрашивает он и стонет, когда Нёвиллет прикусывает кожу.
— Да, — шепчет Нёвиллет ему в горло. Податливый под его руками Ризли вдруг напрягается, кладёт ладони ему на плечи и толкает вперёд до тех пор, пока Нёвиллет не наталкивается ногами на табурет, на который его усаживают.
— Разрешите провести следственный эксперимент, — с улыбкой говорит Ризли, и Нёвиллет не знает, нравится ему эта улыбка или нет. Она напоминает о Ризли — диковатом подростке, которого цепочка более мелких преступлений довольно предсказуемо привела к крупному, а затем и на суд. Как же о таких говорили сотрудники палаты Жестьон? Ах, да. Отбитые.
Впрочем, Нёвиллету бояться нечего. Он кивает, и Ризли гладит его по щеке, а затем надавливает пальцем на челюсть, вынуждая открыть рот.
Нёвиллет удивлённо приподнимает бровь, но повинуется.
И, надо признать, слушаться Ризли ему нравится. Он ставит колено на табуретку между его ног, намеренно вдавливаясь в пах, довольно хмыкает, понимая, что Нёвиллет возбуждён, и наклоняется.
Ещё до того, как Ризли приоткрывает рот, Нёвиллет понимает, что тот собирается сделать. Ризли плюёт ему в рот. Это не резкий плевок, тот скорее позволяет слюне упасть — замирает ли время и в самом деле, или только в воображении Нёвиллета, но капля жидкости падает невозможно долго. Влага касается его языка, и он смотрит Ризли в глаза. А потом глотает.
— Я не думал, что вы позволите мне это сделать, — говорит Ризли — в голосе ни капли смущения, только любопытство и много — Нёвиллет сейчас очень хорошо это различает, — возбуждения.
— Мне нравится проверять, как далеко вы зайдёте, если вам дать возможность.
— Очень, — хрипло отвечает Ризли. — Очень далеко.
В кухне темнеет, и он поворачивается к окну. Нёвиллет совершенно не удивлён: небо заволакивают тучи.
***
За два дня дожди успевают стихнуть, но не заканчиваются полностью, лишь теряют свою интенсивность. Сегодня это лёгкая морось, и Нёвиллет поднимается на крышу Дворца Мермония. Пол балкона стеклянный — но тут, правда, дело в том, что только Нёвиллет называет это балконом, вряд ли архитекторы задумывали эту площадку почти в самой высокой точке Дворца как балкон. Он приходит сюда в дождь — реже, чем ему бы хотелось, не всегда получается оторваться от работы, но дождь после полуторамесячной жары слишком изысканное удовольствие, чтобы себе в нём отказывать. Нёвиллет оставляет мантию на лестничной площадке и перешагивает через подоконник. Кур-де-Фонтейн скрывается в тумане и мороси, сквозь которые отчётливо проступает лишь арка линии аквабуса и очертания гор. Нёвиллет запрокидывает лицо и подставляет его каплям.
Настроение у него прекрасное — непрекращающиеся дожди тому доказательство. Он, наконец, разбирается в самом себе, а это едва ли не самое интересное разбирательство в жизни Нёвиллета. Обнаруживать что-то новое, когда живешь несколько сотен лет, всегда приятно — хоть он и ценит упорядоченность, но прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что идеальный порядок и тотальное знание быстро бы ему наскучили.
Возможно, это ещё одна причина, почему его привлекает Ризли. Но разбирается Нёвиллет в другом: он, наконец, дополняет список из двух пунктов. К Ризли он испытывает не только интерес и влечение. В Ризли он влюблён.
Ирония того, что для подобного откровения герцогу пришлось плюнуть ему в рот, не ускользает от Нёвиллета, но и в этом он находит рациональное зерно. Шутливые стикеры мелюзин правы: он и в самом деле любит влагу, потому что любой обмен жидкостями, особенно телесными — кровью, спермой, слюной, слезами, — предполагает близкий контакт. И позволяет узнать человека лучше.
Нёвиллету не всегда этого хочется. Если совсем честно, ему почти никогда этого не хочется. Но Ризли, конечно, исключение. Ризли с его линией жизни, которая не кривая, а ломаная — ничего плавного и мягкого, Ризли с его ужасным детством, да и не самой лёгкой молодостью — Нёвиллету сложно думать о человеческой жизни из-за собственного опыта. Его детство длилось десятилетия, а период, когда дракон считается молодым, закончился не так давно. Но он думает: о Ризли, который так интенсивно и мрачно прожил свои первые годы жизни и который вышел из них таким странным, по-особенному сбалансированным мужчиной. Смешливым и резким, малоэмоциональным и эмпатичным.
За спиной грохочет фрамуга окна, но Нёвиллет не оборачивается. Он узнает по запаху, по движению воздуха, в конце концов, он узнает просто потому, что пришла пора узнавать.
— И вы утверждаете, что вы всё-таки не мелюзина, — со смешком говорит Ризли и становится рядом.
— Не мелюзина, — подтверждает Нёвиллет.
— Откуда тогда такая любовь к воде?
— Может, мне просто нравится быть мокрым, — говорит Нёвиллет и смотрит на него. Ризли улыбается. — Увлажнённым, — Ризли улыбается шире. — Влажным?
— Как скажете, ваша честь, — усмехается он. — Но всё-таки подозреваю, что дело тут не чисто. Во времена, когда дражайшая Седэна, а теперь и весь Сумеречный двор, следит за тем, чтобы люди не имели контактов с теми, с кем нельзя произвести потомство, я стараюсь быть осторожным.
— Ризли, кем бы я ни был, я определённо мужского пола, потомства у нас с вами в любом случае не будет.
— Даже если мы очень постараемся?
— Ни в коей мере не хочу умерять ваш пыл, но да.
— Сомневаюсь, что у вас получится что-то сделать с моим пылом.
Несколько мгновений они молчат и просто смотрят друг на друга, и Нёвиллету это нравится. Он пытается найти, что ему в Ризли не нравится, и сначала в голову приходит излишняя привязанность к крепости Меропид, но потом он вспоминает о толще воды, окружающей тюрьму. Так что, оказывается, в Ризли ему нравится всё.
— Даже если вы не мелюзина, — говорит Ризли и касается ладонью его плеча. Ткань рубашки вымокла, а рука у Ризли горячая. — То всё равно что-то с вами не так. Вы не ведёте себя как человек. Во всяком случае, как нормальный человек.
— А как какой человек я себя веду? — спрашивает Нёвиллет и кладет пальцы на его ладонь.
— Как отбитый, — фыркает Ризли, мельком смотрит на их руки, кажется, чуть краснеет и отводит взгляд.
— Забавно. Недавно я так думал о вас.
— Вы отбитый по-другому.
— А по-другому ли? — улыбается Нёвиллет.
— Ну, когда вы так на меня смотрите, я начинаю сомневаться.
Ризли целует его первым — не потому что Нёвиллет не хочет, а потому что ему интересно, как это будет. Шершавая мозолистая ладонь касается его шеи, тянет ближе. Нёвиллет жалеет, что сегодня не жарко — от Ризли пахнет только парфюмом и дождём. Его губы мокрые и горячие, в мелких трещинках, и так приятно ощущаются на губах Нёвиллета, что он улыбается в поцелуй. Ризли слизывает его улыбку — проводит языком по нижней губе, почти невесомо целует в ямочку над верхней. В этом много нежности, и хотя Нёвиллет и ожидал чего-то другого — большего напора и грубости, но нежность оказывается правильнее. Они оба слишком жестоки в жизни, на судах и в коридорах тюрьмы, и когда язык Ризли мягко толкается в его рот, Нёвиллет чувствует, что это именно то, чего ему не хватало.
Поцелуй тягучий и глубокий, Нёвиллет прижимается к телу Ризли и обхватывает плечи. Он приоткрывает глаза — так близко, конечно же, ничего толком не видно: трепещущие чёрные ресницы, изящная переносица (неужели герцогу никогда не разбивали нос?), — и кладёт большой палец на уголок губ, чувствуя, как соприкасаются их рты.
Ризли обхватывает губами его язык и почти сразу отпускает, выдыхая.
— Надеюсь, это первый поцелуй человека и мелюзины в истории, — говорит он.
— Я не мелюзина, — Нёвиллет тихо смеётся и целует его ещё раз. Смешок Ризли прокатывается по его нёбу, но потом что-то неуловимо меняется. И через пару секунд Нёвиллет оказывается в поцелуе, которого он от Ризли как раз-таки ожидал: жадный, резкий, уже не такой аккуратный. Он прихватывает зубами его нижнюю губу, зарывается пальцами в волосы, совершенно бесстыдно трётся об его тело — такого Ризли Нёвиллет узнает. С таким Ризли он хорошо знает, что делать: прижать крепче, чувствуя его член у своего бедра, с силой огладить мышцы спины и уже не целовать, а вылизывать этот горячий рот. Ризли довольно мычит в ответ.
Они отрываются, чтобы отдышаться, Ризли так близко, что его сердце, кажется, стучит в груди Нёвиллета.
— В тюрьму? — спрашивает Ризли.
— За первый поцелуй человека и мелюзины?
— Всё-таки мелюзины? — он щурится. — Нет, просто ко мне.
— Слишком далеко, — Нёвиллет качает головой, берёт его за руку и тянет с балкона.
В кабинете тихо и сумрачно, и Нёвиллет открывает створку окна, чтобы впустить аромат петрикора и шум дождя.
— Так вот зачем вам столько диванов, — говорит Ризли и садится.
— Вам бы хватило и пола.
— Даже не обидно, потому что правда, — хмыкает Ризли и расставляет ноги шире. Нёвиллет становится между его колен и позволяет себе просто полюбоваться. Ризли красивый — все эти мышцы и резкие линии, контрасты и шрамы. Красоту людей Нёвиллет обычно воспринимает так же, как красоту предметов искусства, но с последними всё же легче: он может почувствовать красоту музыки, живописи и театральной постановки, но человеческую привлекательность оценивает больше рационально. С Ризли всё по-другому: на несколько уровней ниже, ближе к чему-то животному, что странно. Раньше Нёвиллета так привлекали лишь драконы. Когда-то у него и в их популяции были предпочтения, но так как подобных ему почти не осталось в Тейвате, то теперь достаточно самого факта, что перед ним дракон, пусть и Гео. Как низко он пал. Но Ризли самый настоящий человек.
Может быть, дело в том, что человек он поломанный. А может, всё гораздо проще — у него смазливое лицо и отличная задница. Нёвиллет опирается руками о спинку дивана и наклоняется к Ризли.
— Есть ли у тебя предпочтения? — спрашивает он и ведёт носом по его влажным волосам.
— Мы перешли на «ты»? И ты меня нюхаешь? — Нёвиллет согласно мычит. — И буквально спрашиваешь, как мы ебать меня будем?
— Всё-таки тебя?
— Честно, — руки Ризли тянутся к его брюкам, — мне всё равно.
Пальцы у него неожиданно холодные, от прикосновений к животу расползаются волны мурашек, и Нёвиллет, привыкший к горячим рукам Ризли, вскидывает брови. А потом замечает блеск кристаллов Крио.
— Ризли?
Но Ризли не отвечает, задирает его рубашку и прижимается ртом к коже. Широко лижет линии мышц, и где-то здесь Нёвиллет оценивает его задумку — влажная от дождя и холодная от прикосновений кожа будто плавится под горячим языком. Ризли одним рывком стягивает с него брюки до бёдер и удивлённо застывает.
— Это нормально для мелюзин? — спрашивает он и поднимает глаза.
— Всё ещё не мелюзина, но даже если я скажу, что это ненормально, что-то изменится?
— Хм, — кивает Ризли. — В самом деле. Отличный синий член, ваша честь.
Нёвиллет думает, что не помнит, когда в последний раз его так искренне развлекали беседы во время прелюдий. И ещё думает, что ему интересно, будет ли так с Ризли всегда. А потом Ризли облизывает его член от основания до головки, и думать уже не получается. Остаётся только чувствовать — рот, губы, вибрации. Ризли жадный не только в поцелуях, и, кажется, ему действительно нравится то, что он делает, и от этого осознания Нёвиллету быстро становится жарко. Но только внутри, с трудом выплывая из тумана возбуждения, он замечает, что моросящий дождь за окном превратился в ливень.
Ризли откидывается на спинку дивана, тяжело дыша, и начинает стягивать с себя одежду — с каждым открывающимся миллиметром кожи в Нёвиллете остаётся всё меньше самоконтроля, и он тянется, рывком снимает с него ботинки, практически рвёт штаны, но Ризли не обращает на это внимания. Хватает за плечи и тянет на себя, заставляя лечь сверху.
Ризли одновременно жёсткий и мягкий — округлые мышцы, поджарый живот, — недостаточно влажный в целом, но зато в самых приятных местах: скользкий от смазки член упирается в бедро Нёвиллета, и Ризли ёрзает, чтобы потереться им.
Нёвиллет коротко целует его — ничего ласкового, слишком много зубов и желания, а потом поднимается и садится между ног. У Ризли действительно отличная задница, и Нёвиллет проталкивает одну ладонь под него, сжимает ягодицу и чуть приподнимает.
— Нравится? — спрашивает Ризли. Нёвиллет удерживается от закатывания глаз и использует Гидро, чтобы создать смазку. Он скользит пальцами между ягодиц, массируя, надавливая мягко и неспешно, хотя Ризли пытается насадиться на пальцы. Нёвиллет кусает его за острую коленку и осторожно проталкивает палец. — Со мной можно жёстче, — бормочет Ризли. Его щёки заливает румянец, и он запрокидывает голову, открывая шею — для Нёвиллета это признак доверия, хотя вряд ли Ризли об этом думает. Просьбы он игнорирует, потому что для него дело не в нежности, а в изучении. С Ризли, конечно, можно грубее (и он будет), но сейчас он слишком расслабленный и открытый, чтобы куда-то торопиться. Нёвиллет растягивает его медленно, переводя взгляд со своей руки на лицо Ризли — тот утыкается в подушку и глухо стонет.
Когда Ризли начинает бормотать что-то совсем невразумительное, а его член истекает смазкой так сильно, что кожа живота влажно блестит, Нёвиллет убирает пальцы.
— Как жаль, что не существует литературы о сексуальной жизни мелюзин, я бы обязательно почитал, чтобы подготовиться к тому, что это так долго, — Ризли переворачивается на живот и становится на колени.
— Будто тебе не понравилось.
— Просто трахни меня уже.
Нёвиллет разводит его ягодицы, и Ризли вздрагивает. Когда он касается его языком, Ризли обречённо стонет:
— Да блядь.
— Куда-то торопишься? — спрашивает Нёвиллет и лижет, задевая мошонку, проходясь по чувствительной коже между ней и анусом, обводит кончиком языка припухшие мышцы. Ризли отвечает не сразу — пытается, но только шумно выдыхает.
— Кончить?
— Это тоже в плане.
— По социальной адаптации? — смеётся Ризли, но затихает, когда Нёвиллет толкается языком внутрь. Он тянется к члену, но Нёвиллет перехватывает его руку, прижимает к дивану и начинает трахать его языком. Звуки, которые издаёт Ризли, в равной степени возбуждают и веселят: оказывается, ему нравится, когда мрачный герцог крепости Меропид срывается на скулёж.
Когда он касается членом его задницы, в Ризли обнаруживаются зачатки гибкости — он прогибается в пояснице и окончательно зарывается в подушки. Нёвиллету видно только трогательно красное ухо, он наклоняется и прикусывает его.
— Ризли, — зовёт он. — Уже почти всё.
— Я — да, — говорит Ризли. — Но я намерен мстить.
Нёвиллет смеется — наверное, так с ним всё-таки будет всегда. На верхних позициях любимых явлений в жизни у Нёвиллета однозначно стоит пункт: оказываться правым. Он оказался совершенно прав в отношении Ризли, и удовольствие от осознания почти такое же сильное, как когда он входит в него одним толчком. Они оба замирают, Нёвиллет прижимается лбом к затылку Ризли, а тот так сжимает подушку, что раздаётся треск ткани.
— Не забудь перевести деньги в казну за порчу казённого имущества, — шепчет Нёвиллет, и у Ризли там наверняка какой-то остроумный ответ, но он начинает двигаться, и вместо ответа Ризли стонет, вместо вдоха тоже, потому что сейчас Нёвиллет намерен быть с ним жёстче. Точно можно — быстро, резко, глубоко, — даже если Ризли немного больно: во-первых, справится, во-вторых, с каждым движением в Нёвиллете остаётся всё меньше человеческого. Он прикусывает его плечо, и Ризли выгибается, просит больше, ритм сбивается, но уже неважно — Нёвиллет осмысляет только простые вещи: жарко, узко, влажно, невыносимо, Ризли. Ризли.
***
Быть Архонтом, понимает Нёвиллет, это нести куда большую ответственность за людей, чем на посту юдекса. В зале суда он властвует над судьбами и жизнями (на самом деле не так уж часто, чаще властвовать приходится над судьбами кустов и домашнего скота), а вот в роли Архонта — ещё и над умами своих граждан.
И в данный момент, судя по статьям в «Паровой птице», умы этих граждан заняты конспирологическими теориями. «МЫ ПРОКЛЯТЫ ЗА СУД НАД АРХОНТОМ», — восклицает заголовок. «Могут ли недели ливней привести нас к новому потопу? Остановится ли повышение уровня моря, ИЛИ НЕТ?», — кричит выделенная цитата. Стоит уточнить, насколько критическое там повышение, мысленно отмечает Нёвиллет. Не может же его личная жизнь и в самом деле быть угрозой благополучию страны?
Лениво размышляя о том, не отправить ли Ризли куда-нибудь подальше, чтобы улицы хоть немного подсохли, он не сразу замечает, как тот подкрадывается к нему со спины.
— «Жестокий рок Фонтейна или обычное метеорологическое явление?», — читает Ризли. — Да просто кое-кто потрахался, — Нёвиллет поворачивает к нему голову. Ризли внимательно его разглядывает. — Да, — удовлетворённо заключает он, — теперь я уверен. Ты — Гидро шамачурл.
— Оскорбительно, — улыбается Нёвиллет. — Возможно, для Гидро шамачурлов больше, чем для меня.