Work Text:
Вирджиния никогда не просила этого. Никогда не искала этого и думала, что не способна на подобные чувства. Если бы она знала прежде насколько опасно вообще что-либо чувствовать, она бы предостерегла себя от этого, но...
Но сейчас в ней было столько любви, столько совершенно ненужной, больше не способной находить своё единственное выражение любви, сосредоточенной в нежных аристократических губах, совершенных, темных глазах, в которые она проваливалась, словно в бездну, что сейчас её могло просто разорвать на маленькие кусочки, растерзать, как глупое животное, не понимающее собственной участи.
Её хрупкая материя была попросту не способна выдержать столько внутри себя. Она не могла переждать, когда чувства исчезнут, ведь это не происходит так просто, даже если она все же закроет их в себе, что, как раз таки, невозможно — они не погибнут, и она не погибнет, но часть Вирджинии будет безвозвратно утеряна.
Вирджиния не могла придумать ничего лучше, кроме как превратить боль в искусство. Вульф должна была взять эту бессмысленную, источающую невыносимое страдание силу в свои руки и сделать из неё что-то значимое.
Так она написала Орландо.
Ее тело привычно находилось в маленькой комнате, сидело перед печатной машинкой, а взгляд — уставший и померкший — бессмысленно застыл на сумрачном небе за приоткрытым окном. Ветер окутывал холодом, на дворе стояла промозглая осень, а у Вирджинии отняли тепло, с которым она имела неосторожность познакомиться.
Вирджиния словно нарочно замораживала себя, ведь внутренний огонь не успокаивался ни на секунду, а все продолжал гореть в её сердце.
Он обжигал. Ей было больно. Невыносимо больно. Быть человеком. Чувствовать себя запертой в оболочке. Больно чувствовать что-либо. Роман был закончен, но душа в ней до сих пор трепетала и не находила успокоения.
Пора было уже признать, что она никогда его не найдет.
Рядом с машинкой лежала стопка перечитанных до дыр писем от Виты.
Если ты меня бросишь, я причиню тебе боль, сказала она однажды.
Вирджиния видела Виту насквозь и понимала её лучше, чем понимает саму себя. Еще никогда прежде она не знала другого человека так хорошо.
Господи, как же Вирджиния её любила. В ней, наверное, не было ни грамма самоуважения, раз она продолжала её любить и не собиралась ничего делать с этим чувством. Сейчас, когда оно стало продолжением её сущности, она не могла и не хотела вырывать её из себя.
Что Вирджинии не хватало — это нежности, мягких поцелуев и осторожных прикосновений, этого физического ощущения единения с другим человеком, из-за которого исчезали мысли и оставалась лишь блаженная пустота.
Вирджиния не знала, как описать смерть, но она знала, как описать любовь, а разве она не является её прямой альтернативой?
Вита была желанна как смерть.
Вита, в некотором смысле, была её смертью.
Она была противоречива и содержала в себе все, что только можно желать и бояться, все что можно любить и ненавидеть. Она была всем. И была реальностью всего вокруг.
Вирджиния держала тлеющую сигарету в своих бледных пальцах, погрузившись в водоворот бесконечных — поскольку сознание не имеет конца — воспоминаний. Чужой облик застыл перед глазами.
Внезапно ее вывел из транса звонок в дверь. Оглушительный и протяжный. Действительность вырвала её из мечтаний. И вот Вирджиния плетется на слабых ногах к двери, совершенно не ожидая, что мыслительный образ материализуется у нее перед глазами.
— Здравствуй, милая. — быстрый поцелуй в щеку и Вита уже заходит в помещение, без приглашения, закрывая за собой дверь.
Вульф стоит подобно мраморной скульптуре — неподвижно, полумертво, полуэкспрессивно. Она безупречна в своей статичной тоске. Усталость — ее константа, а доказательством тому — огромные синяки под глазами. Они вовсе не являлись изъяном, наоборот, дополнением ее фигуры. Вита выковала ее подобным образом. Это ее замысел.
Конечно же, они остались друзьями после всего, что случилось. И даже больше, чем друзьями, но вернуть былого доверия им было не суждено.
— Леонард дома?
Вирджиния помотала головой.
— Что с тобой сегодня, Вирджиния?
— Обними меня, — хрипло произнесла она.
Никакого самоуважения и достоинства. Вульф это знала. Да и кому они на самом деле нужны? Прошлое не вернуть, но почему бы не притвориться на секунду?
Вита, без лишних вопросов, сделала то, что ее просили. Она мягко поцеловала её в плечо — рост не позволял так легко добраться до макушки или виска — отпустив по коже стремительный табун мурашек. Вирджинии словно сделалось холоднее. Контакт кожа к коже обязан согревать, но, как показательно, ни в их случае.
— Ты вся дрожишь. — через краткое мгновение сказала Вита, настойчиво поймав ее взгляд.
Физически тяжело от напора этих самоуверенных, властных глаз, смотрящих словно сквозь, в самое нутро. Вита предала ее. Изменила. Но это не отменяло того, что Вирджиния все равно хотела ее только себе. Для себя.
— Ты нужна мне.
Внезапно. Желанные губы находят ее. Атакуют. Кусают. Чужая настойчивость распутывает ее меланхолию, оставляя после громоздкое ничто. Пустоту. Существует только здесь и сейчас. И чужое тело. И руки — ледяные, жадно ее касающиеся, изучающие границы и дозволенности.
Вирджиния окончательно плавится. Ее сознание, ее идентичность, ее авторитет: как писателя, так и человека — все испаряется. Остается лишь голод — признак того, что она жива. Признак того, что она все еще чувствует. Не только предсмертно горит.
О, Вита.
Холод чужих прикосновений почти что дотягивается до внутреннего пламени Вирджинии, пассивно выжигающему её жизнь. Быть может, когда они соединятся, ей удастся написать про любовь, завуалировав в ней прямую аллегорию смерти.
Вульф уже могла различать щелкание печатной машинки, шуршание бесконечных черновиков и прохладный кабинет в своем мозгу — без Виты, сосредоточенно читающей ее неудавшиеся, отброшенные в сторону наброски, расшифровывающей перечеркнутый простым карандашом поток её сознания; улыбающейся позади нее, пока она, сидя в низком кресле или за столом, работает, Виты. Виты, что всегда рядом, поскольку она дорожит их совместным времяпровождением и желает быть с ней каждую секунду каждого дня — несмотря на несовместимость этого желания с текущей действительностью. Миром реальных вещей. Виты, что всегда с ней. За ней. В пределах ее досягаемости. Стоит только обернуться, как она увидит ее.
Вирджиния представляет свой кабинет без Виты.
В том, чтобы писать — ее призвание. В этом ее жизнь. А в том, чтобы любить и быть счастливой — призвание героев утопической литературы. Уж точно, это не призвание для женщины, двух женщин, Вирджинии. Леонард ее любит. И она его… не так как подобает и не ожидаемым образом, но все же он действительно чрезвычайно дорог ей. Может быть, этого будет достаточно. А быть может, она потеряет свой рассудок окончательно. Выгорит. Сгорит.
Сейчас же, покуда мир смилостивился к ней и покуда Вита попеременно целует то ее шею, то плечи, то грудь, медленно раздевает ее, снимает с нее кожу. Сейчас ей было безразлично все на свете.
Значимость находила себя в мгновении, в котором исчезало понятие времени, а реальность замыкалась в одном человеке, который становился идеей. О том, что могло быть и о том, что есть одновременно.