Work Text:
***
Визгливый безумный смех стал отличным аккомпанементом прерванному сновидению. Во сне пани Конопчина целовала сухими губами висок и шептала по-польски: «Солдатик, какой же ты еще цветочек. Иди к Злате, Злата тебя приголубит. Поиграешь со мной? Наденешь?» Соло не хотелось обувать туфли молодой вдовы, но она была такая красивая и отчаянная, смущенная и жаркая. Отказать не получилось, и лаковая бордовая кожа стискивала стопы до полной потери чувствительности.
В реальности не было ничего такого. У них со Златой и близости-то не случилось. Так, пообнимались в крохотной квартирке под портретом ее убитого в сорок третьем мужа, лет на пять всего лишь старше Соло, и пани Конопчина выгнала его, сунув на прощанье горбушку подсохшего хлеба в холстине. Он, дурак шестнадцатилетний, взял от неловкости и потом страшно жалел — довольствие в армии выдавали нормальное, подкармливать не требовалось. Прежде чем их перебросили в другой польский город, Соло дождался, пока вдова уйдет на железнодорожную станцию, где работала в кассе, вскрыл ее квартиру и оставил на столе букет полевых цветов и свой паек.
Соло под одеялом попытался пошевелить пальцами ног. А, ну понятно, откуда этот бред про туфли — ноги замерзли до онемения. После кресла дяди Руди такое случалось частенько. Только стопы, не руки, слава богу. Впрочем, на острове и без проблем с кровоснабжением можно было от холода задубеть, даром что весна. Хилый водогрейный котел с трудом отапливал рыбацкую хижину, всю размером с одну спальню номера Соло в Риме.
Пронзительный сумасшедший смех повторился, разнообразив репертуар стонами и воплями, и Соло выпрямился в кровати, пробормотав поговорку, услышанную от Курякина:
— Полоумный, как гагара.
Чертовы птицы. Их на острове селилось много, разных, громких. Соло узнавал только гагар. По словам Габи, у подножия скалы обитали лебеди-шипуны, встречающиеся только здесь, в Дании. Были еще гаги, но Соло не вникал, чем они отличаются от гагар — утки и утки. Главное, все орут по утрам, как подстреленные.
Вот, точно, подстрелить бы одну такую. Жирную, пушистую, вымочить в вине и приготовить на ужин. Жаль, агенты А.Н.К.Л., работавшие на острове Фуглхольм до приезда их с Курякиным спецгруппы, не оставили ни одного ружья. Только расчищенный ход в недрах скалы, ведущий в засекреченное нацистское хранилище под водой.
Соло оделся и вышел в общую комнату, совмещающую в себе кухню, столовую, прихожую и ванную. Чайник на газовой плитке был едва теплым. Опять Курякин встал ни свет ни заря. По скалистому рельефу не очень-то побегаешь, так он каждый день спускался вниз, к морю, и тренировался там у ледяной воды. Приходил потом весь взмокший, раскрасневшийся, голодный.
При мысли о голодном Большевике Соло сам сглотнул гулко. Он осознал примерно через две недели их пребывания в Дании, на этом богом забытом острове — Курякина хотелось кормить. Тот, аскет во всем, машина, не требующая наладки, тем не менее нуждался в топливе. И бережливость, с которой советский шпион относился к еде и продуктам, почему-то завораживала.
Курякин оставлял после себя идеально чистую посуду, выскребал ложкой, разве что не облизывал тарелки. Крошки с хлебной доски он всегда сгребал в широкую ладонь и ссыпал в рот, а со стола — кидал в окно, для птиц, никогда не выбрасывал в мусор. И ел он всегда с хлебом — что угодно. Каши, супы, жаркое, рыбу, салаты, самые изощренные блюда, что готовил Соло из продуктов, привезенных Габи с материка: ко всему обязательно прилагались тонкий кусок хлеба или горбушка, которыми Курякин помогал себе при еде.
— Тебя не учили есть ножом и вилкой, Большевик? — как-то не выдержал Соло, когда Курякин отрезал себе очередную горбушку, чтобы подпихивать ею на вилку кусочки кролика в белом вине.
Курякин предсказуемо вспыхнул, сверкнул исподлобья злым стальным взглядом и спросил угрожающе:
— Мне взять нож, Ковбой? Продемонстрировать, что я умею?
Соло фыркнул, сбавляя градус, и примирительно произнес:
— Знаю-знаю, как ты с острыми предметами обращаешься, Курякин. Не хотелось бы, чтоб ты меня проткнул, как Александра Винчигуэрра.
— Вот и проткну, если не заткнешься, — ворчливо сообщил Курякин, но, как ни странно, нож все же взял и горбушку свою съел уже только в самом конце обеда. И как всегда поблагодарил с чувством, облизывая блестящие от соуса губы:
— Спасибо, Ковбой. Вкусно.
И тепло посмотрел в глаза.
Вот тогда Соло и осознал, что, несмотря на график дежурств, готовит всегда только он, не подпуская Курякина к плите. Не потому, что из советского плохой повар — нормальный, жрать можно — а потому, что нравилось видеть его нужду-голод, видеть, как Курякин утоляет его тем, что приготовил Соло, сдерживает торопливость, чтобы не съесть все за минуту. Видеть, как он сосредоточенно собирает с тарелки последние кусочки, облизывает свои вечно сжатые в жесткую линию губы и благодарно смотрит в глаза.
Как-то Соло, будучи еще подростком, услышал одну фразу. К ним на обед пришел один из материных поклонников, притащил коробку пирожных — разноцветных, в яркой глазури. Он сказал тогда: «Хочешь узнать, какой женщина будет в постели, посмотри, как она ест. Если жадно глотает кусок за куском, вот как ты, милая, значит — страстная. Но перегорает быстро, смаковать не умеет». Мать ответила тогда: «Знаете, мистер, а катитесь-ка вы обратно в свою контору, где я ваши столы драю, да мусорные корзины выношу. Это вы тут себе пирожные можете позволить, а я за свои восемь центов в час сыну котлету могу раз в месяц купить!»
На ухажера Соло тогда тоже разозлился, но слова почему-то запомнил. И с благополучными женщинами, не знавшими нужды, правило работало. Соло всегда старался предварительно поужинать с дамой, чтобы знать, на что настраиваться.
С учетом этого правила Курякин в постели должен был быть просто огонь. Полыхающая мечта. Только почему Соло вообще пришло в голову применить эту схему к Курякину? Загадка.
Дверь скрипнула, и в домик, пригнув голову, вошел Большевик.
— О, уже встал? Доброе утро.
— Гагары полоумные, — объяснил Соло. — Кофе будешь? Я чайник поставил.
— Да, отлично. Только я чай.
— Предупреждаю, лимоны закончились. Может, Габи сегодня привезет, если не перепутает ничего в списке.
— Какие планы? — Курякин снял рыбацкую брезентовую куртку, встряхнул, так что в воздухе отчетливо запахло морем, и повесил на гвоздь у входа.
— Сегодня двадцать третий отсек вскрываю. Какой-то странный сейф, я с такими еще не работал.
— О, знаменитый Наполеон Соло признается, что чего-то не умеет? — у Курякина явно было отличное настроение, даже как-то бесило.
— «Не работал» — не значит «не умеет», Большевик. Будет тебе еще до обеда новая пачка документов на анализ.
Курякин мученически вздохнул и потер шею. Вот уже полтора месяца он до ночи сидел над засекреченными документами добровольческого корпуса СС «Данмарк», сформированного в 1941 году из членов датской нацистской партии. Официальный немецкий Курякин знал немного лучше, чем Соло, а вот во взломе был отнюдь не так хорош, так что с распределением обязанностей вопросов не возникло.
— А если информаторы А.Н.К.Л. ошиблись? — спросил Курякин, заваривая чай в большую жестяную кружку и с тоской глядя на засохший кусок лимона, на котором уже и мякоти не осталось.
— Ну, если ребята Уэверли сплоховали, то я напрасно с утра до вечера торчу под землей, вскрывая все эти бесконечные отсеки, а ты зря ломаешь глаза над документами. Там в холодильном ящике лаймовый пирог остался. Можно им позавтракать.
Лицо Курякина просветлело. Разве что не облизнулся. Соло подавил улыбку и снял с плиты ковшик с кофе.
Уничтожив свою порцию пирога, Курякин собрал на влажный палец крошки с тарелки и заметил, покосившись на ковшик Соло:
— Честно говоря, я думал — ты на этом задании весь изноешься.
— В смысле?
— Ну, продуваемая рыбацкая хижина на вершине скалы заброшенного острова как-то не тянет на верх твоих мечтаний. Тут тебе даже отвлечься не на что — ни баб, ни богатеев, которых можно обчистить.
И Курякин облизал палец самым похабным образом.
— Ничего, я на тебя отвлекаюсь, — усмехнулся Соло.
Вышло как-то слишком двусмысленно и с намеком.
Курякин медленно моргнул, застыл на долю секунды и неожиданно вернул ухмылку.
— Спасибо! Пирог отличный.
— Да, ты вчера говорил, — зачем-то внутренне ощетинился Соло. Мог бы просто ответить: «На здоровье».
Курякин сгрузил грязные тарелки в таз, в котором мыл во дворе посуду, вытер руки и вдруг приблизился к Соло и положил ему ладонь на плечо.
— Ты так готовишь, Ковбой, что я бы в жены тебя взял, честно.
Соло задрал голову и, изогнув бровь, взглянул снизу вверх на Курякина. Плечо под ладонью кагэбиста странно пылало.
— Хочешь сам стоять у плиты, Большевик? Нарвешься. Будешь жрать каждый день макароны с консервами.
Курякин снова моргнул, гипнотизируя пушистыми ресницами, и убрал руку.
— Обиделся, что ли? — спросил примирительно. — Пошутил я.
И отправился в подсобку, где хранились рыбацкие снасти, которую оборудовал для работы над документами.
Соло потер плечо и пошел переодеваться. В подземном хранилище холодно было — сдохнуть вообще.
***
Сумка с документами оттягивала плечо, в носу свербело от двадцатилетней пыли, ноги — спасибо энергичному подъему на скалу — только-только обрели чувствительность после целого дня в неотапливаемом хранилище, но Соло все же заставил себя обернуться и оглядеть остров с самой его высокой точки. Валуны, покрытые неестественно-зеленым, даже в сумраке, мхом, узкая полоска каменистого пляжа, ржавый остов разбившейся баржи, маскирующий вход в хранилище у подножия скалы — если бы не кабель, который А.Н.К.Л. протянул по дну от материка для связи со своими агентами, легко было бы поверить, что они с Курякиным одни во вселенной. Что, кроме этого скалистого птичьего острова, больше ничего во всем мире не осталось.
Почти стемнело, птицы затихли, и шум волн, яростно атакующих прибрежные утесы, долетал до вершины. В окне хижины было темно, но это ничего не значило — Илья щадил генератор и не гонял его почем зря, а из его пристройки свет лампочки наружу не пробивался. Соло провел рукой по низкой крыше, утопив пальцы по влажном мху и вошел внутрь.
— Дорогая, я дома! — крикнул он с порога, зажигая свет, и Курякин тут же возник на другом конце хижины, красноглазый, сутулый и желтоватый в тусклом электрическом свете.
— Чего обедать не пришел… дорогой?
Соло хмыкнул. Ишь, разыгрался Большевик.
— Закопался там. Принес новую партию. Я все надеюсь — вскрою очередной отсек, а в сейфе Дега вместо бумажек. Что-нибудь из исторических полотен. Ну, или бриллианты, на худой конец.
— А я-то, дурак, надеюсь, что ты наконец притащишь мне бумажку с нужным именем. Но нет. Одна макулатура.
— Думаю, ни Уэверли, ни наше с тобой начальство не согласятся отнести нацистские документы к макулатуре. Интригующее чтение?
— Да уж. Гостайны на каждой странице. Но пока ни слова про председателя парламента.
Соло прошел за занавеску к большой лохани, заменяющей ванну, и открутил кран газового котла, умылся теплой водой, согрел окоченевшие на ветру руки.
— Слыш, Ковбой, ты не особо располагайся. Агент Фокс звонил с поста, надо спускаться, Габи встречать.
— Не, это без меня. Ты у нас тяжеловес, поднимешь продукты одной рукой вместе с малышкой Габи, а я пока приму ванну и ужин приготовлю. Ты сам-то чем обедал?
— Да я засиделся, забыл. А потом уж как-то поздно было.
Голодный, значит. В пальцах закололо предвкушением. За ужином будет скрывать торопливость за нарочито медленными движениями, только жевать слишком жадно и глотать гулко. Облизывать губы, собирать капли соуса языком с уголка рта…
Да что за наваждение?!
А с другой стороны — плевать. Большевик прав, чем еще себя занять? Ни женщин, ни общества нормального.
— А что готовить будешь? — с деланным равнодушием поинтересовался Курякин, сидя на корточках и выгребая из стоящей на полу сумки документы.
Соло ухмыльнулся. Нет, надо выдержать паузу и при ответе смотреть ему в лицо.
Он опустился напротив, делая вид, будто что-то забыл в сумке, проверил боковой карман на молнии и только тогда ответил:
— Если холодильный ящик нормально пашет, у нас остались замороженные телячьи почки. Могу сделать фрикасе, хотя бренди маловато и сливки только сухие. Но ничего, должно получиться.
Соло с удовольствием пронаблюдал, как Курякин поднял от сумки лицо, как дернулся его кадык и расширились зрачки.
— На гарнир, думаю, что-то простое. Жареный картофель с луком.
Курякин непроизвольно облизал нижнюю губу и спросил хрипловатым голосом:
— Помочь? Успею картошку почистить.
— А давай, солдат. Я пока помоюсь.
Соло поднялся на ноги и поинтересовался уже от водогрейного котла, отвинчивая кран:
— В армии не начистился?
— Знаешь, — задумчиво сообщил Курякин, — если понадобится, я тебя и картофелиной вырублю.
— Вот уж не сомневаюсь, Большевик. Хотя тебе, как советскому человеку, сподручнее было бы работать кукурузой, не так ли?
Тишина за спиной не предвещала ничего хорошего. За полгода совместной работы Соло выяснил две вещи: у советского агента — отличное чувство юмора и это чувство юмора отказывает ему напрочь, если шутить над его родиной. Только недавно американские газеты писали о том, как неистовый Хрущев засеял кукурузой все доступные земли, полностью потеряв урожай зерновых. Заголовки пестрели сообщениями о хлебе по карточкам в СССР, как в военные годы, и закупках продовольствия за рубежом. Безусловно, Курякин был в курсе новостей из своей страны.
Соло поспешно развернулся и беззаботно пояснил, глядя, как в глубине голубых глаз на сумрачном лице закручивается шторм:
— Я про то, Большевик, что кукурузу держать сподручнее, м?
Соло сомкнул пальцы, показывая, как именно держать, повел руку вниз и только завершая движение понял, какой получился пошлый, казарменный, сомнительный жест. Но странным образом сработало: Курякин ошарашенно свел брови, будто бы не веря, что Соло только что продемонстрировал ему нечто подобное, и с удивлением склонил голову к плечу.
Соло развернулся и резко задвинул занавеску, отделяя себя, лохань и водогрейный котел от впавшего в ступор Курякина.
— Картошка в мешке у двери! — крикнул под стук воды о жестяное дно.
— Знаю, — глухо раздалось в ответ через несколько секунд, когда Соло уже почти уверился, что Курякин объявил ему бойкот.
Вот и славно.
Когда Соло вылез из ванны и, закутавшись в старую хлопковую рубашку, отдернул занавеску, Курякина в доме не оказалось, а на столе стояла кастрюля с водой, полная почищенной картошки. За водой на улицу, что ли, ходил? К котлу и голому Соло не ломился. Воспитанный коммунист.
Настроение после ванны стало отличным, и Соло, насвистывая, принялся за готовку.
Времени хватило как раз впритык: когда Курякин вернулся с двумя большими сумками, Соло добавлял во фрикасе остатки бренди.
— Где потерял фройляйн Теллер? — поинтересовался Соло, посыпая молотой петрушкой готовое блюдо.
— Курит у входа.
— Как-то не спешит простая датская женщина встретиться со своим мужем-рыбаком, — громко крикнул Соло в сторону приоткрытой двери.
— Сам ты… простая датская женщина! — огрызнулась Габи и вошла в дом, принеся с собой запах сигарет и цивилизации. — И вообще, мы так и не решили, к кому из вас я приезжаю из города.
— Конечно, ко мне, фройляйн Теллер. Вы с Большевиком — просто катастрофа, а не союз.
Курякин и Теллер прожгли Соло одинаковыми возмущенно-презрительными взглядами. Намечался отличный вечер.
Габи сняла широкий плащ с капюшоном, зеленым цветом напоминавший рыбацкую куртку Ильи, и осталась в синей вязаной кофте и широких коричневых брюках, мешком висевших на ее тонкой фигурке. Волосы, затянутые на макушке в небрежный хвост, спутались от ветра.
— Моторку вытащили на берег? — уточнил Соло. — Там штормит.
— Илья вытащил, да, — кинула Габи и из-под локтя заглянула в сковородку. — Что это за дрянь?
— Фрикасе из почек. Не хочешь — не ешь.
— Почки? Фу, — сморщила носик Габи.
Курякин, накрывающий на стол, неодобрительно поджал губы.
— Ты сама их в прошлый раз привезла, — заметил Соло.
— Слушай, думаешь, я там по рынкам бегаю и по вашим спискам длиной в «Капитал» Маркса продовольствие покупаю? Я только в лодку все гружу от поста. Мне в городе есть, чем заняться.
— Кстати об этом… — встрял Курякин, отодвигая для Габи стул. — Прости, у нас пока ничего.
— У него — ничего, — поправил Соло, ткнув половником в сторону Курякина. — У меня двадцать три отсека вскрыто.
— Из сорока, — заметил Курякин.
— Ну мне-то наплевать, сколько вы документов достали. Уэверли сейчас нужен всего один. Я без упрека. Просто… Ну, в общем, надеюсь, вы скоро отыщете имя Густава Педерсена в этих нацистских бумажках, иначе нам никак на него не повлиять.
Соло наполнил тарелки картошкой и фрикасе и кивнул в сторону не разобранных сумок:
— Большевик, глянь, там вино есть?
— Что-то звякало, пока тащил. Сейчас.
К счастью, вино нашлось, и Илья ловко откупорил бутылку. И удивленно понюхал пробку.
— Это что?
— А, забыла предупредить. Это вишневое вино. Обычное здесь — гадость жуткая, так что я велела ребятам купить такое. Ладно-ладно, Соло, не сверли меня возмущенным взглядом, там одна бутылка виноградного где-то должна быть. В свою стряпню используешь, потому что пить это невозможно.
— Да, как-то не располагает здешний климат к виноделию, — заметил Илья, разливая слишком сладко пахнущее вино по кружкам.
— За нужный документ! — провозгласила тост Габи и в один глоток опустошила, похоже, половину кружки. Курякин лишь слегка пригубил и снова задал свой утренний вопрос:
— А что, если председатель парламента Дании не имеет связей с подпольной нацистской организацией в Бразилии? Он все же социал-демократ.
— Поверь мне, Илья, там вся правительственная верхушка имела дело с гитлеровцами, — заметила Габи, старательно выискивая в тарелке картофелины, на которые не попал соус из фрикасе. — В Дании официально боролись против большевизма на стороне фюрера, запачканы все. Но нам нужен только один. Потому что, если мы не докажем, что Густав Педерсен до сих пор связан с нацистами, переворот в Южной Америке может состояться.
— Большевик, тебе не кажется, что мы слушаем самого мистера Уэверли? Даже интонации те же.
— Да, Ковбой, мне на секунду показалось — с нами за столом секретная разведывательная служба Ее Величества. Габи, да ешь ты нормально!
— Смотрю, вы тут спелись? — хмыкнула Габи. — Но, серьезно, если вы не нароете документ, вся моя работа псу под хвост. И не только моя.
Соло подлил Габи еще вина. Она без энтузиазма жевала картошку и с новоприобретенными синяками под глазами смахивала на какого-то подбитого воробья.
— Тяжело там? — коснулся ее локтя Соло. — Расскажи.
— Ну, если учесть, что курсы помощника руководителя я проходила за неделю, и с выполнением указаний личного секретаря Густава Педерсена у меня обстоит не особо, то да, не вечеринка у дяди Руди.
— А как со второй частью? — осторожно спросил Курякин.
— Заставить Педерсена ко мне подкатить? Ну. Тут провал. Не представляю, как добиться его внимания, но удержать на расстоянии.
— Да, флиртовать вы, фройляйн Теллер, не умеете, — подвел итог Соло.
Габи предсказуемо взвилась:
— Уверен? И с чего, мистер Соло, вы это взяли?
Соло вытер салфеткой уголок рта и пожал плечами:
— Ну, если считать за флирт то, что происходило в Риме между вами с Большевиком, то зрелище удручающее.
А нечего нос воротить от фрикасе. Да и вообще, перца в соусе не хватило, хотелось остроты.
Соло уже приготовился к тому, что Курякин взорвется и пробьет его спиной бревенчатую стену хижины, но тот отложил вилку и свой неизменный кусок хлеба, чуть раздраженно потер глаза и отхлебнул из кружки вина:
— Да кончай ты уже, Ковбой. Сколько можно вспоминать. Было и было. Прошло.
Габи мельком глянула на Большевика и опустила плечи, закутавшись в свою вязаную кофту.
— Ладно, ладно, застыдили, манипуляторы. Чего поникли? Фройляйн Теллер, хотите, подскажу пару приемов?
— Как понравиться мужчине? — фыркнула Габи. — Ты и по этой части?
— Путь к сердцу солдата лежит через его желудок! — наставительно произнес Курякин и весомо добавил: — Наполеон сказал. Не этот. Великий.
Соло быстро повернулся к Курякину и откинулся на спинку стула, не отрывая от русского глаз:
— Из этого высказывания, мой красный друг, я понял две вещи. Первая: ты не считаешь меня великим, и это, надо сказать, почти оскорбительно. И вторая: ты мной покорен.
— Так, мальчики, я чувствую себя лишней. Моя шутка про мужчин теперь совсем не смешная.
У Курякина бесподобно заалели уши. Он будто с трудом оторвался от тарелки и вернул прямой взгляд.
— Значит, все полтора месяца на Фуглхольме ты меня покорял?
— Да нет, я просто не давал нам сдохнуть с голоду, а покорение — побочный эффект.
— Эй, вы тут совсем сбрендили оба? — удивленно вклинилась Габи. — Честно сказать, я была уверена, что вы на этом богом забытом острове друг друга перебьете, но к бессовестному флирту я оказалась не готова.
— Кстати, о флирте! — быстро перевел тему Соло. — Я совершенно серьезно могу рассказать тебе, как привлечь председателя парламента на безопасное расстояние. Ужин, проводы до квартиры с охраной, встречи в коридорах. Разговоры по душам о его тяжелой работе и твоем понимающем сердце. И ничего более. Такое ведь у тебя второе задание?
Габи кивнула.
— Ну и отлично. Завтра с утра разработаем план. По пунктам.
Габи тяжело вздохнула и вымученно улыбнулась. И что в ней нашел Уэверли? Понятно, что для задания в Риме дочь Удо Теллера подходила как нельзя лучше, но женщина-агент должна… да любой агент должен отделять себя от заданий, это Соло понял в первую же неделю в ЦРУ. А Габи, похоже, не умеет. Ей противно, и через себя не переступить. Впрочем, девочка из мастерской действительно быстро учится.
Соло украдкой взглянул через стол на Курякина, позволяя себе насладиться зрелищем. Так и есть, все как и представлялось. Большевик сдерживал торопливость, наслаждался каждым кусочком, прикрывал глаза от удовольствия, когда жевал, облизывал зубчики вилки. Неделю назад Соло приготовил свое знаменитое ризотто с трюфелями, которые довез из самого Рима. И вот тогда он услышал от Курякина этот звук. Стон. Чарующе-пошлый, низкий, вибрирующий стон удовольствия. «Очень вкусно, Ковбой! Даже не представляю, что ты туда кладешь, но это блаженство».
Даже в эту минуту, стоило только вспомнить, все тело начало гореть и совсем некстати потяжелело в паху. Сейчас Курякин выглядел так, будто давил в себе этот стон, соблюдая приличия при Габи.
А не такое уж и барахло это их вишневое вино. Габи вон, похоже, уже в одиночку полбутылки прикончила.
Пока Габи делилась новостями из города и рассказывала, что узнала за время работы помощницей секретаря председателя датского парламента, Курякин опустошил тарелку, насадил на вилку оставшийся кусок хлеба и собрал им весь соус.
— Добавки? — поинтересовался Соло, но Курякин отказался. Всегда отказывался, хотя точно хотел еще.
Хотел. Еще. Стонал и просил.
Дьявол!
— Ой, а я объелась, — сообщила Габи. — Все же не понимаю я твоего пристрастия к высокой кухне, Соло. Там же одни кулинарные извращения, никакого отдельного вкуса продуктов не разберешь.
— То ли дело квашеная капуста с баварскими сардельками, да, фройляйн Теллер? — поддел Соло в ответ, на что Габи опасно сощурилась и проговорила сквозь зубы:
— Спасибо за извращенный ужин, шеф.
Она отодвинула стул, взяла свою тарелку и направилась к мусорному ведру. Курякин метнулся к ней и перехватил руку.
— С ума сошла, Теллер? — рявкнул он по-немецки. — Еду выкидывать собралась?
— Отпусти, Илья! — зашипела Габи, но вырваться не смогла. — Я не буду это жрать!
— Ах ты не будешь? Значит, надо в помои? Слишком сытая была в своем Берлине?
— Илья, я предупреждаю…
— Это я тебя предупреждаю. Не смей выбрасывать еду. Никогда. Не хочешь — оставь.
— Да подавись! — Габи наконец вырвалась, сунула Курякину свою тарелку и, схватив с крючка плащ, вылетела за дверь.
Соло опустил взгляд. Пальцы свободной руки Курякина подрагивали. Пожалуй, этого не было с Рима. Курякин выглядел обескураженным и взвинченным.
— Немецкий в твоем исполнении просто угрожающий, Большевик, — беззаботно сообщил Соло.
Курякин осторожно поставил тарелку Габи рядом с выключенной плиткой, вернулся на свое место и уперся локтями в стол, спрятав лицо.
— Блядь! — выругался по-русски в ладони.
Соло поднялся, похлопал Илью по плечу и сказал успокаивающе:
— Ничего. Не казнись. Я с ней поговорю.
Теллер курила на обрыве в стороне от хижины. Ветер стих, птицы спали, только море где-то внизу подмывало скалу с легким плеском. Затишье перед бурей. Как-то так.
Соло встал рядом с Габи и вытянул из нагрудного кармана ее плаща желтую пачку датских сигарет. Габи молча протянула ему коробок спичек. Датский табак на вкус оказался очень даже не плох.
— Дежавю, — усмехнулась Габи. — Помнишь, в первый день в Риме он меня так же довел.
— Да нет, не так же. Тогда мы притирались друг к другу, а сейчас ты задела личное.
— То есть это я его задела? — возмущенно вскинулась Габи. — Да я уже чувствую синяк, он мне чуть руку не сломал, псих!
— Тише-тише. Хочешь, я попробую объяснить?
— А ты, я смотрю, у нас мистер Всезнайка, да? Все тебе известно. И как мужчину соблазнить, и что у Курякина в черепушке происходит.
Соло рассмеялся.
— Ну уж нет. Я даже близко не могу просчитать, что там в его советской психованной голове творится. Но эта штука, с едой. Я, кажется, понимаю.
Они затянулись синхронно, и Габи повернулась, с вызовом глядя на Соло.
— Оправдать его хочешь? А что за выпад про сытый Берлин, а? Я, к его сведению, не в буржуазной половине росла. Или это просто потому, что я немка? Знаю, да, весь мир нам не может простить...
— Это потому, что он голодал, — просто ответил Соло.
Габи притихла.
— Он тебе рассказал? Да вы тут и вправду подружились.
— Нет, — покачал головой Соло и затянулся, задержал в легких дым и выпустил его кольцами. Кольца вышли кривые. — Я предполагаю. Уэверли тебе его досье показывал? Ему было десять, когда Германия напала на СССР. Если досье, которое нам слили из КГБ, — не липа, его отец служил в правительстве. И, скорее всего, отравил семью в эвакуацию первыми эшелонами. Четыре года войны, вся страна работала на фронт. Я просто предположил, что Илья знает, что такое голод. И очень ценит… ну, ты понимаешь. Продукты. Такое восприятие формируется в детстве. Либо не от хорошей жизни. Что его, конечно, не оправдывает.
— Знаешь… мне было восемь, когда советские войска штурмовали Берлин. Ваши с британцами еще до штурма разрушили половину города. Переполненные бомбоубежища, страх. После взятия Берлина всем гражданским вообще было нечего есть. Но я помню, советские войска раздавали пайки.
— Я видел. Был в Берлине осенью сорок пятого.
— Я не хочу это помнить. Не хочу больше бояться, экономить, оглядываться. Но Илья… Ладно. Я поняла. И все равно он козел.
Соло кивнул и выбросил окурок со скалы, наблюдая, как тлеющий огонек крутится в воздухе бешеным светлячком и тонет в темноте.
— Вот же угораздило работать с психом и наркоманом! — слишком нервно для шутки сказала Габи.
— Эй! Это я-то наркоман?
— Конечно. А то сам не знаешь. Тебе нужен адреналин. Роскошь. Признание. Это — твои наркотики.
— А что твой наркотик, Теллер?
Габи пожала тонким плечом под объемным плащом.
— Не знаю. Сила? Мне нужно чувствовать, что я сильная. Что-то могу.
— Да ладно. Это не наркотик. Это нормально. Нам всем нужно. Пошли?
Курякин постелил себе на пол три одеяла возле котла, как и всегда, когда приезжала Габи, уступая ей свою койку в спальне, но в хижине его не оказалось. Соло слышал, как он вернулся под утро и лег очень тихо. Бесшумный непобедимый здоровяк.
***
Стук лодочного мотора никак не мог доноситься до хижины, и все же Соло отчетливо его слышал. «Кор-р-кр-р-кр-р». Габи не помирилась с Курякиным и теперь уезжает на сутки раньше, демонстративно и громко стуча… эм… мотором?
Надо будет добавить в список ружье. Снова чертовы птицы. «Кор-р-кр-р-кр-р». Ну кто так крякает?! Из общей комнаты раздались хрипловатый хохот Габи и низкий рокот смеха Курякина. Ну и славно. Разобрались, значит, детки.
— Доброе утро, Ковбой! Габи сделала кофе и яичницу с беконом. Будешь?
— Привет, Соло. Сволочь, ты даже не храпишь. В чем ты не идеальный?
— Очевидно, ни в чем, — театрально поклонился Соло и отправился умываться. — Завтракать буду, только побреюсь.
— Кстати об этом! — крикнула Габи, пытаясь заглушить звук долбящей о жестяное дно воды. — Я думала, вы для прикрытия бороды отрастите, датские рыбаки в одинокой хижине. А вы тут бреетесь по расписанию. И рыбу не ловите.
— Ковбой даже волосы укладывает каждое утро, — наябедничал Курякин. — Правда, его бриолин — ерунда для здешних ветров.
Соло подошел к низкому темному окошку, устроил на подоконнике зеркало, помазок с пеной и бритву и сообщил через плечо:
— Товарищ Курякин по-другому не может, иначе у него шестеренки в голове заклинит. Ему в КГБ четкий порядок действий вбили. Встал, заправил кровать без единой морщинки, сделал зарядку, помылся, побрился и побежал мир спасать. И прежде, чем Большевик метнет в меня тарелкой, Габи, обрати внимание на его временную койку.
Габи послушно взглянула на импровизированное лежбище Ильи возле котла. Верхнее одеяло могло по гладкости поспорить с отполированным гранитом
— Да не буду я в тебя ничего кидать, больно надо, Ковбой. Мне даже льстит, что ты обращаешь внимание на мою дисциплину. Своей-то у тебя не завелось. Будь твоя воля — спал бы до обеда, а потом до ночи сибаритствовал с девицами и бухлом. А борода ему, Габи, не идет, точно тебе говорю. Этот франт ни за что не допустит, чтобы его внешний вид испортился.
— Ценю, что ты обращаешь внимание на мой внешний вид, Большевик. Ну что, закончили утренний обмен любезностями? Где там ваша, с позволения сказать, яичница?
— Не хочешь, не ешь, я сам доем, — живо среагировал Курякин.
— Пригорело, — коротко резюмировал Соло, подняв крышку со сковородки.
— Вкусно, — возразил Курякин.
Наверное, это он так к Габи примазывается. Точно. Не может ему быть одинаково вкусно от мутной подгоревшей яичницы и фрикасе из почек в соусе с бренди и сливками. И вообще. Это слово — «вкусно» в устах Большевика — принадлежит Соло.
— Сырники сделаю. Можешь доедать эти пережаренные яйца.
— Это твой утренний ритуал такой? — осведомилась Габи, сложив на груди руки. — День не задался, если с утра кого-нибудь не оскорбил? Я думала, ты можешь тоньше, Соло.
— Я могу многое, в том числе сделать сырники на всех.
— Мне не надо. Пойду взгляну на документы, которые Илья просматривал.
— Не доверяешь мне, что ли? — возмутился Курякин.
— Я так, наискосок. Все равно за сутки здесь не успею все прочитать, мне завтра к вечеру надо все подготовить к приему шведской делегации.
.
Пока Соло взбивал творог с яйцами и обваливал сырники в муке, Курякин доел кулинарное порождение криворукости Габи и успел вымыть во дворе посуду. Когда он вернулся, Соло как раз выкладывал себе на тарелку горячие сырники, на которые капнул сметану и клюквенный джем. Курякин поставил таз на табурет и втянул носом аромат. Соло невозмутимо разрезал первый сырник на четыре части и отправил в рот кусочек. А неплохие здесь продукты. Непонятно, почему датская традиционная еда в итоге такая невкусная.
За спиной Курякин, убирающий тарелки на открытые полки, громко сглотнул. Соло неторопливо подцепил второй кусочек и высунул язык, слизал повисшую каплю сметаны, которая чуть не испачкала стол.
Курякин плюхнулся рядом, сжимая в руках неизменную чашку чая с долькой лимона
и шумно отхлебнул, покосившись на Соло. Соло разрезал второй сырник, насадил румяный полумесяц на вилку и взглянул прямо на Курякина.
— Хочешь?
Большевик дважды кивнул. Сперва неуверенно, потом более убедительно.
— Ты же должен был наесться яичницей, — невозмутимо заметил Соло.
Курякин пожал плечами:
— Она подгорела.
Гаденыш. Ладно же.
Соло слегка подул на сырник и протянул вилку к Курякину, поднес к самому рту. Возьмет? Не возьмет? Стушуется и откажется?
Сердце слишком гулко стучало в груди, отмеряя секунды. Курякин смотрел в глаза, не смещая взгляд на протянутое угощение. Вот так, не отрывая глаз, он и наклонился, приоткрыл рот и снял губами с вилки кусочек сырника. И прикрыл веки, как человек, который испытывает неземное блаженство.
— Тает во рту! — хрипловато сообщил он, когда проглотил. Соло не мог шевельнуться.
— Можно еще? — чуть смущенно попросил Курякин.
Соло улыбнулся, кивнул и подал ему на вилке еще один кусочек. Илья, все так же глядя в глаза, наклонил голову и сомкнул губы на зубчиках, снимая сырник языком.
Его нижняя губа оказалась в сметане, и Соло отчетливо услышал собственное дыхание. Тяжелое, шумное.
— Надо же, — тихо сказал Курякин. — Простые сырники. А так вкусно. Очень.
Соло не успел себя сдержать: провел указательным пальцем по нижней кромке курякинской губы, стирая сметану.
— Ой. Спасибо, — смутился тот и подтолкнул Соло салфетку, палец вытереть.
Все это и так было слишком, слишком, непонятно, опасно и дико. И Габи точно оказалась права насчет наркомании. Догоняя адреналин в крови, Соло напоказ облизал выпачканный в сметане палец.
Курякин сморгнул, как сон, как наваждение сбросил, вытер неловко рот широкой ладонью и уткнулся взглядом в стол.
— Илья! — крикнула из пристройки Габи. — Можешь показать, какие документы ты еще не просматривал?
— Иду, да! — поспешно ответил Курякин и буркнул в сторону Соло, уже вставая с табурета и отведя взгляд: — Спасибо.
Соло откинулся на спинку стула, развел колени и накрыл ладонью вздыбленную ширинку. Требовалось немедленно взять себя в руки и спускаться под землю. Шестое хранилище само себя не раскупорит.
Чертов Большевик. Эта игра должна была быть индивидуальным развлечением Соло. Илья Курякин не должен был включаться. Так сильно включаться.
***
Двадцать четвертое хранилище заклинило. Вроде бы замок щелкнул, открываясь, но дверь высотой в два человеческих роста не поддалась. Заржавела. С предыдущими Соло справлялся самостоятельно, но теперь Курякину придется сыграть свою роль в этом размеренном задании. Пусть мускулами поработает, не только башкой.
Когда Соло в середине дня поднялся в хижину, он застал Курякина в его пристройке. Тот крутил головой и болезненно морщился, пытаясь размять себе шею.
— А где наша немецкая принцесса? Бросила тебя?
Курякин ответил, не прекращая попыток облегчить боль в застоявшихся мышцах:
— Ушла к лодке, вы разминулись? Звонил агент Фокс, передал приказ от Уэверли. Габи забирает те документы, которые мы уже откупорили. Вот тебя ждем с новой партией. Вскрыл двадцать четвертое?
— Вскрыть-то вскрыл, но там заржавела дверь. Нужна твоя нечеловеческая мощь. Это будет посерьезнее, чем крышку от багажника оторвать. Да что ты делаешь? Толку от твоих кривляний. Дай я.
Соло встал за табуретом Курякина, заставил того склонить голову на скрещенные на столе руки и положил ладони на плечи, устанавливая контакт. Толстый вязаный черный свитер очень мешал, и Соло подергал край высокого горла.
— Снимай.
— Что, прям так? — глухо усмехнулся Курякин, но послушно потянул свитер через голову, оставшись в белой майке.
— Ну, мы уже выяснили, что своим божественным кулинарным талантом я тебя покорил…
— И чего, пришла пора раздеваться, так, что ли?
Ха. Даже спорить не стал, что покорен. Соло удовлетворенно хмыкнул.
Курякин уложил свитер на стол и принял прежнюю позу.
— У тебя трапециевидная перенапряжена, — заметил Соло, очерчивая с нажимом большими пальцами мышцу, идущую по обе стороны шеи и до середины спины. — Работа за столом явно не твой конек.
Майка мешала, но Соло не рискнул просить Большевика оголить торс. Он медленно и осторожно сжал между основанием ладони и пальцами верхний край надплечья, обрабатывая таким образом всю поверхность от шеи до плечевых суставов, расслабляя мышцы. Курякин мог бы работать натурщиком для художников и скульпторов. Широкие плечи с выраженным рельефом, гладкая матовая кожа, сила, ощущаемая под пальцами, — от этого слегка кружилась голова и вибрировало все тело, словно Соло прикоснулся к работающему мотору мощнейшего автомобиля.
— Расслабься, Большевик, — шепнул Соло на ухо Курякину. — Ты умеешь? На десять минут. И пойдешь двери с петель срывать.
— Займись делом и не балаболь, — неубедительно огрызнулся Курякин, и Соло ощутил, как из сильного тела под его пальцами нехотя уходит напряжение.
— Вот так, хорошо, — похвалил Соло и установил подушечки больших пальцев у основания шеи, надавливая и медленно рисуя круги.
Курякин тихо выдохнул и позволил себе окончательно стечь на стол. Соло находился к нему слишком близко, упирался в спину животом и пахом, но отодвигаться не собирался. Он обхватил ладонями плечи, расположил большие пальцы по обе стороны от позвоночника и перенес на них свой вес.
— Скажи, когда будет больно.
— А должно быть? — с усилием поинтересовался Курякин.
— Должно быть приятно.
— Тогда продолжай.
Ох, черт.
Соло обработал лопатки и всю область вдоль позвоночника, ни на секунду не отрывая кисти от спины Ильи. Он помассировал его стриженый затылок подушечками трех пальцев и добился едва слышного длинного стона.
Хотелось прижаться к Илье всем телом, вмять его в себя, запустить ладони под майку. Соло постарался сконцентрироваться на массажных движениях, внимательно слушая реакцию тела пациента.
— Соедини руки в замок за головой, — попросил Соло.
Илья выпрямился и обернулся, не понимая, чего от него хотят. Его взгляд стал мутным и поплывшим.
— Вот так сделай, — Соло пришлось продемонстрировать. Казалось, Илья вдруг перестал понимать английский.
Он крепко взял Илью за поднятые наконец локти и отвел назад на выдохе, задержав в этом положении секунд на двадцать. Потом медленно опустил его расслабленные руки вдоль тела.
— Теперь сядь прямо и закрой глаза.
Илья исполнил, что просили. Он размяк, был доверчив и весь в руках Соло. Сейчас его можно было вырубить, ударить в висок, свернуть шею.
Соло положил ладони чуть ниже плечевых суставов и аккуратно, медленно и тщательно сжал пальцы на руках, постепенно соскальзывая все ниже. Нежными и уверенными движениями он спустился до локтя и повторил прием еще несколько раз.
— Посиди так полминуты, а то голова закружится, — прочистив горло, предложил Соло и, попятившись, прошел из пристройки в комнату, а потом и на улицу. Ему требовалось отдышаться и сбить возбуждение.
Курякин вышел из хижины только минут через пятнадцать с сумкой Соло через плечо.
— Ну что, пошли в хранилище? Заодно к лодке зарулим, загрузим оставшиеся документы.
Соло кивнул и первым направился вниз по тропе.
Курякин бесшумно двигался следом. На середине спуска он догнал Соло, тронул за плечо и сказал:
— Про твои пальцы… Чистая правда. Волшебные руки, Ковбой.
Соло не придумал ничего остроумнее, чем ответить:
— Рад, что тебе понравилось, Большевик.
Похоже, они оба летели с этого обрыва кувырком.
***
Дверь не поддавалась.
— Толкай вправо, а не вперед!
— А я как, по-твоему, толкаю, Большевик?
— Так, отодвинься, дай я сам. Нет, иди сюда. Вот здесь надави. Ее расшатать надо.
— Ну вот и шатай, русский медведь.
— Але, хлюпик, ты уверен, что замок вскрыт? А то будет, как в лаборатории Винчигуэрра.
— Там я успешно и быстро взломал сейф, что за наветы?! Был щелчок, все должно открыться.
— И как ты здесь работаешь? Дышать же нечем.
— Это было что-то типа слов сочувствия?
— Это было что-то типа: «Может, у тебя от пыли мозги забились и ни черта ты не вскрыл?»
— Слишком много сомнений, Большевик. Уэверли не доверяешь, мне не доверяешь… Ай! Пошла?
— Да, замолчи. Сейчас открою. Отойди, не тужься. Я сам.
Упрямая дверь, наконец, заскрежетала, открылась, засыпав каменный пол ржавчиной.
— Браво! — поаплодировал Соло. — Тебе бы в цирке выступать. Гирями жонглировать.
— Это ты у нас, Ковбой, жонглер. Артист. Ого, сколько здесь бумаг. Не, Габи без этой партии уплывет. Не успеем просмотреть.
— Да уж. Ну давай, раз ты тут, помогай разгружать.
— Ладно. Я таскать буду, а ты упаковывай. Нечего нам внутри толкаться.
Вдвоем было веселее, быстрее и как-то… правда как в цирке, где работающие в паре акробаты чуют друг друга на уровне глубже физического. Вероятно, так всегда бывает, когда от другого человека зависит жизнь. Соло точно не знал, он никогда до А.Н.К.Л. не работал с напарником. Очень вероятно, что дело было в них с Курякиным. Ведь по всем же параметрам не должны были сработаться. Однако ж…
— Все, Ковбой, последняя партия.
— Да, сейчас утрамбую.
Пока Соло с трудом застегивал сумки с документами, Курякин обошел хранилище, вернулся и привалился плечом к злосчастной двери.
— Ты отлично поработал, Ковбой. И здесь действительно склеп. И да, вот это уже слова сочувствия.
— Да ладно, я не жаловался, — качнул головой Соло, ощущая, как губы сами собой растягиваются в улыбке.
Он выпрямился, взвесил на руке одну из сумок и предложил:
— Ну что, пойдем Габи проводим?
— Угу, — задумчиво промычал Курякин, глядя в каменный пол. И сказал, не поднимая глаз: — Я вчера вас с Габи слышал. К морю спускался, как раз примерно под вами по тропе проходил, когда ты ей объяснял. Про эвакуацию.
— Оу. Ну. Прости, если затронул твои чувства. Нам совершенно необязательно это обсуждать.
— Нет, я не к тому. Просто удивительно. Ты попал.
Соло поежился от промозглого, пыльного воздуха хранилища и сел на одну из сумок, надеясь, что документы в картонных папках не сомнутся от такого кощунственного обращения.
— Правда, мы с мамой в эвакуацию попали не с первого года войны. С сорок второго. Станция Чусовая, это на Урале. Крупный железнодорожный узел. Оттуда поезда ходили на Соликамск, Пермь и Нижний Тагил… хотя тебе это все равно ни о чем не говорит. Знаешь, что я считал самым важным, пока жил там?
— Не знаю. Не догадаюсь. Скажи?
— Не помню, как по-английски. Перчатки, но все пальцы вместе, кроме большого. По-русски «варежки».
— А, я понял. Рукавицы, да.
— Самое важное в жизни — не потерять варежки. Однажды я потерял.
— Там холодно? На Урале? Это Сибирь? Сибирь я знаю.
— Не совсем Сибирь. Урал между равнинами лежит, Восточно-Европейской и Западно-Сибирской. Ужасно холодно. Отморозил руки. А маме потом пришлось свой хлебный паек за неделю отдавать тете Дусе из заводской столовой, чтоб та мне новые связала. Распустили мамину шаль. Еще там все ругались. В смысле, разговаривали матом. Я никогда раньше такого многоэтажного не слышал. А мама как будто фильтровала. Ни одного ругательства от нее не прозвучало.
— А ты? Ты ругался?
— А то! — рассмеялся Илья. — Потом оно как-то облезло с меня. Я на фронт очень хотел, все ждал, что вырасту и пойду фрицев бить. А отец мне в письме написал: «Будешь сквернословить, Илюха, не возьмут тебя в бойцы!» Мама, наверное, пожаловалась, что я бранных слов нацеплял на этой Чусовой.
— Ну смотри, боец Илюха. Ведь хватило на твою долю фрицев, — улыбнулся Соло.
— Что-то как-то не радует, Ковбой, — хмыкнул Курякин и спросил серьезно: — А ты же добровольцем пошел, да?
— Думаешь, я тоже хотел мир во всем мире насаждать? — криво усмехнулся Соло. Илья не ответил, только задрал брови в ожидании.
Его внезапная откровенность сбивала с толку, так что ныло между ребер. Хотелось, чтобы он и дальше рассказывал. Про себя, про свою семью, свое детство. А вот открывать в ответ душу совершенно не тянуло. Но после такого рассказа не отбрехаться, не отшутиться. А может, кагэбист нарочно этот интимный разговор завел, чтобы выпытать личное?
— Я в армию в шестнадцать пошел. Подделал документы о совершеннолетии. Знаешь, зачем?
— Зачем?
— А там кормили.
— И все?
— Ага. И все. Никакого геройства. Война-то уже почти кончилась. Нас только по Европе мотали.
— Да знаю я, что Штаты в послевоенной Европе делали. Мне про это не интересно.
— А про что интересно, Большевик?
Илья пожал плечами и ответил бесхитростно:
— Про тебя.
— Хочешь получше узнать напарника? — схватился Соло за последнюю возможность сохранить дистанцию.
— Напарника. Да. Типа того, — уклончиво ответил Илья и указал подбородком в сторону лестницы, ведущей наверх из хранилища. — Ну что, потащили макулатуру?
Подхватил разом три сумки с документами и резво зашагал вперед. Соло осталась одна сумка, на которой он сидел.
Пыль и странный разговор осели на губах. Ситуация требовала насторожиться, только почему-то наоборот возникло чувство, что все идет правильно. Предвкушение трепыхалось птицей в грудной клетке, подталкивало вверх по ступенькам вслед за длинноногим Курякиным. Выводило из подземелья наверх.
Фуглхольм затянуло сумерками как туманом, клочковатыми тучами темноты, которая становилась плотнее в расщелинах между камней. Рыбацкая хижина снизу была еще видна, но ее тоже заволакивало сизым облаком. Габи сидела в лодке, опустив капюшон до самых глаз, смотрела на неспокойное море, и было не понять, о чем она думает.
— Позвони с поста, как доберешься, — встревоженно попросил Курякин. — Погода дрянь.
— Ничего, я надежно упаковала документы. Не промокнут, даже если волна захлестнет.
— А Большевик не за документы волнуется, — хмыкнул Соло. — Держи список. Когда теперь ждать тебя?
— В конце недели, раньше не получится. Если только вы не найдете компромат на председателя. Тогда, думаю, сюда примчится Уэверли, даст ЦУ на дальнейший ход операции.
— Погоди. Мы с тобой не обсудили соблазнение Густава. Большевик, подождешь нас пятнадцать минут? Мы с фройляйн Теллер прогуляемся.
— Меня, значит, не научишь флиртовать?
— А ты умеешь, Курякин, когда тебе надо! — приложила Габи и резво пошла вдоль берега, так что Соло пришлось ее догонять, и он не увидел реакцию Ильи. Но фройляйн Теллер попала в точку.
***
Лодка Габи, стуча мотором, как гага или там гагара, быстро скрылась за горизонтом, почти неотличимом в стальном полумраке. В хижине Курякин первый полез принимать ванну, а потом уселся возле телефонного аппарата ждать звонка с материка и штудировать новые документы. Лохань после себя он отдраил до ее максимально возможного блеска. Соло смыл с себя пыль хранилища, испытывая двойственные желания. С одной стороны, тянуло окликнуть Илью и на голубом глазу попросить принести чистое полотенце, но трюк был слишком дешевым и примитивным, чтобы к нему прибегнуть. А с другой стороны, открывать занавеску не хотелось. Хотелось остаться в иллюзии одиночества и хорошенько поразмыслить над всеми странными разговорами сегодняшнего дня.
Курякин точно неспроста решил поделиться личным, хотя раньше всегда отшучивался и уходил от прямых вопросов про любое прошлое до А.Н.К.Л., будь то попытки узнать о его девушках, семье, старых делах, военной подготовке или детстве.
— Габи добралась, все нормально! — крикнул из-за занавески Курякин.
— Надо перестать отпускать ее в такое неспокойное море! — откликнулся Соло.
— Согласен! Ты там не утонул?
— Вылезаю!
Черта с два тут уединишься. Только в склепе под водой, и там преследуют призраки людей, построивших хранилище и напичкавших его самыми современными по тем временам системами защиты. Хотя многие из них, должно быть, живы и даже на свободе.
Соло оделся, вытер влажные волосы, натянул брюки и клетчатую рубашку и отдернул занавеску. В этот момент свет погас, и Соло присвистнул, увидев открывшуюся картину. Стол был заставлен свечками, а между ними стояли тарелки с кусочками сыра, ветчины и свежих овощей. Посреди стола расположились открытая бутылка вишневого вина и две кружки.
— Большевик, ты так экономишь электричество или на романтику потянуло?
— И то и другое. Не нравится мне, как генератор гудит, может накрыться. Лучше снизить напряжение.
— А бутылка в честь чего? Тоже, чтобы напряжение… снизить?
— Нам есть, что отпраздновать. Скорее всего, меня скоро переведут на материк. Ты, правда, тут можешь еще задержаться, вскрывать оставшиеся отсеки.
— Ты нашел имя Густава Педерсена в последней партии документов?
— Там сплошь списки. Габи была права, половина правящей верхушки Дании имела дела с нацистами, но Педерсен мелькает чаще всех. Теперь у Уэверли есть рычаг давления.
Соло сел на стул и откусил от четвертинки хрусткого огурца, разрезанного вдоль. На языке осели крупицы соли.
— Доложил?
— Нет еще.
— Почему?
Курякин помолчал, потом сел за стол и разлил по кружкам вино. Поднял тост:
— За нужный документ!
— Да к черту, Илья. За нас?
— Да тут только ребенок мог не справиться. Дело плевое, занудное просто.
— А я не про дело.
Илья опустил ресницы, а когда вскинул взгляд, то выглядел иначе, словно бы на что-то решился. Кивнул резко:
— За нас.
Выпил, как Габи, разом половину кружки.
— Тебе сюда, скорее всего, агента Фокса пришлют. Он с архивами привык работать.
— Слушай, я быстро из этого подземелья выберусь. Там осталось четырнадцать отсеков, я уже приноровился. Отщелкаю двери, а там пусть Уэверли сюда своих архивариусов нагоняет.
— Ладно, Ковбой, признаю. Ты очень даже великий вор.
— Вот, так бы сразу.
— Слишком жирно тебе было бы — сразу. Ну, пойду доложу про документы.
Курякин поднялся на ноги, и Соло неожиданно для себя самого поймал его за рукав.
— Стой! Не гони, Илья. Успеется. Давай допьем.
Свечки, что ли, повлияли? Просить вот так в лоб — это не дразнить Большевика, не провоцировать, не проверять, насколько далеко он позволит зайти. Это уже почти серьезно. Хотя можно, можно еще откатить, сдать назад, вернуться к простому, ничего не значащему развлечению.
Илья развернулся и взглянул вниз, туда, где пальцы Соло крепко сжимали шерстяной рукав возле локтя. Вот он, предел. Сейчас Курякин точно оттолкнет, захлопнется, закроется разговорами о долге разведчика перед организацией, которая свела их вместе.
Илья высвободил руку, но, вопреки ожиданию, не сбежал. Наоборот. Он медленно подошел к стулу Соло, так что пришлось развести колени, чтобы подпустить его ближе.
Птица снова забила крыльями в грудине, затрепыхалась, сорвала нормальный ритм дыхания. Ладно, Курякин все сомнительные шутки Соло подхватывал, не всегда умело, часто смущенно — но ведь то игра. Никто и не предполагал, что они дойдут до дела.
Илья плавным движением, словно страшась спугнуть, положил на шею широкую ладонь и взглянул сверху вниз то ли просительно, то ли отчаянно.
А ведь Соло мог догадаться. Русские слов на ветер не бросают. Неужели он...
Соло осторожно приподнял черный свитер Ильи, зацепился указательным пальцем за пояс его брюк, запрокинул голову и приоткрыл губы, впервые в жизни не зная, что сказать. Где-то внизу, над берегом, пронеслась с безумным хохотом очередная полоумная гагара, смеясь над Соло, загнавшим себя в капкан, не распознавшим собственных истинных желаний.
Илья вдохнул шумно, заглушая крики птиц и ветер за окном, позвякивание стекол, гул газа в водогрейном котле, и накрыл рот Соло своим порывисто, жарко и жадно. И застонал, как от фирменного ризотто:
— Вкусный… — выдохом в рот.
Он был голоден, а Соло мог и хотел утолить его голод. И свой, захлестнувший безудержной волной, которая мигом распарила все тело, дала по ушам, заставляя глохнуть, разогнала кровь.
Илья оперся коленом о стул между раздвинутых ног Соло, он ласкал его затылок, путался пальцами левой руки в волосах, а правой гладил, гладил по плечу, шарил по груди, сминал рубашку, дергал и целовался, целовался самозабвенно, обжигая пробившейся к вечеру щетиной. Соло запустил обе руки под свитер и майку Ильи, и слегка царапал его спину, трогал лопатки, забирался пальцами под пояс брюк, туда, где кожа была влажной и горячей.
Илья чуть переместил колено вперед, и Соло вжался в него напряженным членом, стиснутым в плену брюк. Он все еще проверял пределы, все еще ждал: кто-то из них прекратит — резко, быстро. Так, что потом и мысли не будет вернуться к подобному раскладу. Поэтому сделал последний ход, тот, после которого возврат к прежнему балансу будет невозможен. Он прижал ладонь к бедру Ильи и повел вверх, до самого паха, стискивая завершающим движением пальцы на члене, рельефно выпирающем сквозь брюки.
Илья вновь застонал, задохнулся и подался к руке. И зашептал лихорадочно:
— Пойдем? В спальню. Наполеон, сейчас. Хочешь? Я вижу, ты хочешь. Тебе нужно?..
Соло оттолкнул Илью, чтобы иметь возможность подняться со стула, притянул его к себе, зацепив за свитер, ощущая крепкую хватку вокруг пояса, и твердо произнес, глядя в светлые даже в сумраке глаза русского:
— Мне нужно.
До спальни Илья не дал добраться нормально — он напирал, заставляя пятиться, целовал, снес табурет, чуть не повалил их обоих, но удержал, прижал к косяку и рванул полы рубашки Соло, так что пуговицы застучали по полу.
— Я исправлю. Пришью, — забормотал зачем-то, целуя шею, плечи, спускаясь раскрытой ладонью вниз по груди, по животу и ныряя за пояс брюк.
Нетерпеливый, страстный, изголодавшийся.
Соло содрал с него свитер, стянул майку, поймал пальцами каждый блик от свечей, скачущий по сильному телу, развернул и толкнул Илью спиной вперед в спальню, на свою кровать, падая сверху и целуя длинную, вечно спрятанную за свитерами и водолазками шею. На пять сантиметров ниже мочки по шее вниз шел кривоватый шрам, сделанный каким-то зазубренным предметом. Соло вылизал его, ощущая, как крепкие пальцы мнут задницу, пытаются стянуть брюки.
— Разденься…
— Снимай! — сказали одновременно.
Здесь, в датской рыбацкой хижине на вершине крошечного острова не было привычного Соло смакования, плавного нагнетания предвкушения, длительной и красивой прелюдии с комплиментами шепотом и мягкими указаниями. Здесь не было долгого знакомства с чужим телом, не было изученных приемов, всегда приводивших к нужному результату. Происходящее не походило на танец, который Соло любил и в котором был безусловно хорош. С Ильей секс напоминал ветер, путающий всех и вся, кидающий в лицо соленый воздух и влагу, сильный, непредсказуемый, бесконтрольный.
Русский, словно стихия, не покорялся, но ему хотелось довериться и даже — немыслимо — на короткие мгновения отдать контроль.
Илья наваливался сверху, сильно терся членом о член, оставлял отметины на заднице, так крепко сжимая пальцы, что горела кожа. Он касался губами везде, куда дотягивался, мычал от удовольствия, пачкал влагой внизу, от чего скольжение было сладким, а ощущения — совсем на грани.
Соло выгнулся, приподнял бедра, перевернул Илью, удерживая его руки распластанными по кровати. На его шее под шрамом билась жилка, зацелованные губы, припухшие и темные, шептали какие-то беззвучные слова на русском, густые ресницы слиплись острыми стрелками.
— Тебя бы рисовать, Большевик.
— Как ты такие плечи раскачал, неженка? — вернул комплимент Илья, улыбаясь и в ожидании толкаясь бедрами вверх.
Соло опустил руку вниз и сжал оба члена, провел кулаком вверх-вниз, удивляясь бархатистости чужой плоти. Илья был большим, удержать их обоих получалось с трудом, но громкий стон русского компенсировал любые неудобства.
— Твои пальцы, Наполеон… — простонал Илья, выгибаясь на лопатках и зажмуриваясь крепко. — Сожми. Себя. Меня. Сожми.
И Наполеон послушался, задавая им ритм.
Перед самым финалом Илья перевернул их набок, лицом друг к другу, и накрыл ладонь Соло своей, помогая дойти до конца. Соло не успел понять, кто был первым, просто под пальцами стало влажно и несколько сладких сильных спазмов прошли по телу, сбивая остатки контроля, заставляя стонать и тянуться пересохшими губами к губам, чтобы поймать такой же стон.
Соло не мог вспомнить, когда ему было так хорошо только от руки. Когда ему вообще было так хорошо.
Пока Илья выравнивал дыхание, ткнувшись лицом в подушку, Соло сбежал за вином. Ему требовалась минута, чтобы привести в порядок мысли и тело. Ни того ни другого не вышло. В голове царил полный вакуум, а тело так расслабилось, что ноги подрагивали.
Он вернулся в спальню и протянул Илье полную кружку вина. Илья кивнул благодарно и беззастенчиво оглядел Соло с макушки до пяток довольным взглядом. Не оценивал, а снова любовался.
— Пытаешься меня смутить? — уточнил Соло, устраиваясь возле Ильи на узкой кровати и забираясь под одеяло — из окна спальни сквозило нещадно и стекла позвякивали под порывами ветра.
— Ну, не все же тебе меня в краску вгонять, Ковбой, — улыбнулся Илья.
Подобного выражения лица Соло еще у него не видел. С такой улыбкой смотрят на своих. На тех, с кем нечего делить и кого принимают. Соло всегда чувствовал этот барьер: ты, Наполеон Соло — вор, буржуй и эгоист. Сейчас не враг, но в любую минуту можешь им стать. Курякин никогда не озвучивал ничего подобного, но ему и говорить не требовалось. Он не очень хорошо умел скрывать чувства, если дело не казалось работы.
Соло закинул под одеялом ногу на бедро Ильи и спросил, цепляясь взглядом за темно-красную кромку вина на губах:
— У тебя был... опыт?
— В уголовном кодексе СССР есть статья за такой опыт, — пожал плечами Илья.
— В Штатах тоже есть. Я спрашивал не об этом. Сейчас-то не уходи от ответа.
— Однажды. Да. В Югославии.
— Ты полон сюрпризов, Большевик. Рискую выглядеть старомодным, но, боюсь, я слишком расслаблен, чтобы думать над формулировкой вопроса. Это случилось… по любви?
— Это было задание. Точнее, не совсем… это. Мы просто слишком далеко зашли с моим напарником. Стеван. Его звали Стеван, серб. Мы сотрудничали в одном деле, он представлял разведку Югославии, я — КГБ. Он должен был провести меня в один дом на прием к известному политику, который предпочитал мужчин. Мы слишком далеко зашли.
— Тебе понравилось?
— Да.
— Но ты больше не повторял?
— Нет.
— Почему?
— Организация личной жизни у меня не значилась в приоритете. Скажем так.
Соло отметил прошедшее время, но не стал давить на Илью, задавая уточняющие вопросы.
— Что насчет тебя, Наполеон?
— Ну, ты, должно быть, догадываешься, что я человек широких взглядов. Бывал во многих салонах Европы и Америки. Высший свет гораздо извращеннее рабочего класса. Им скучно, у них много свободного времени, им интересны острые ощущения. Любую свою потребность они превозносят, делают из нее шоу. Еда, развлечения, сон, секс. Но мне никогда не случалось делать это для работы, а для души хватало женщин. Как-то даже не приходило в голову попробовать.
— Значит, я первый? Кто… пришел в твою голову? — серьезно спросил Илья.
Он, открытый сейчас нараспашку, насколько вообще мог открыться другому человек, работающий на одну из величайших разведок мира, заслуживал правдивого ответа. Он водил костяшками пальцев по руке Соло, лежащей поверх одеяла, от плеча и до кисти, и даже в таком простом мягком движении умещалось столько любования и восхищения, что соврать не получилось.
— Мне нравилось играть с тобой, Илья. А потом… как ты выразился? Все зашло слишком далеко.
— Спасибо за откровенность. Хочешь притормозить? Можем оставить это единичным эпизодом.
— Что конкретно у вас было? — спросил Соло. — Со Стеваном?
Илья откинулся на подушку и посмотрел в низкий потолок. Пошевелил губами, как будто вспоминал правильные английские слова, и ответил, слегка запинаясь:
— Ну… Мы с ним… Я его имел. Был внутри.
— Ему понравилось?
Илья смущенно потер шею и коротко кивнул.
— Хочу так же.
— Правда?
Нет, это невыносимо. Лицо Ильи осветилось, словно бы ему только что преподнесли внеплановый рождественский подарок.
— И наоборот.
— Ладно. Конечно.
— И так, как ты не делал ни с кем. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Хочу тебя удивить.
— О. О-о-о… Как?
— Пока не знаю. Я что-нибудь придумаю.
— Непременно должен быть лучшим в сексе, Ковбой? Раздутое эго? Что-то компенсируешь? — поддел Илья.
— Заметь, это в твоих интересах.
Илья рассмеялся, кивнул, соглашаясь, и наклонился, зарылся носом в волосы Соло.
— Нравятся твои кудри без бриолина.
— А мне — нет.
— Знаю.
Даже в его расслабленном, ни к чему не обязывающем поцелуе ощущались напор и жадность. Илья отстранился, когда Соло уже готов был обхватить его ладонь и направить вниз.
— Доклад. Позвоню на пост и вернусь.
— Конечно.
— Никуда не уходи, Ковбой.
***
Илья не слышал птиц. Соло совершенно не понимал, как можно спать под звуки сумасшедшего дома за окнами и угрожающие завывания ветра, но русскому как-то удавалось. Даже во сне у него между бровей залегала вечная хмурая складка, которая расправилась только раз, вчера, после их близости.
Соло подумал, что он впервые видит, как спит Курякин. Тот всегда ложился позже, с выключенным светом пробираясь к своей кровати, а вставал еще затемно.
Но не сегодня. Курякин спал на боку, подложив под голову согнутый локоть и сунув свободную руку под подушку, где хранил револьвер. Тень от ресниц хотелось потрогать пальцем, приоткрытые во сне губы хотелось поцеловать.
Соло осторожно сел на кровать Ильи и тронул его за плечо. Тот проснулся резко, вынырнул из сна, как из ледяной воды, сел, уже держа наготове револьвер.
— Ого. Неплохая реакция, — отшатнулся Соло и поднял руки ладонями вверх. — Сдаюсь.
— Сколько времени? — прохрипел Илья.
— Семь тридцать. Звонили с поста. Сюда плывет Уэверли с командой.
Илья потер глаза, спустил с матраса голые ноги и выругался по-русски себе под нос.
— Блядь. Проспал.
— Ничего, разок можно. Приводи себя в порядок, я пока завтрак сделаю.
Вчерашний вечер и ночь отодвинулись, задернулись полупрозрачной шторой, в свете утренней реальности стали походить на фантазию.
Соло поднялся, собираясь выйти из комнаты, но Илья поймал его за карман на брюках и дернул на себя. Привлек между расставленных коленей, обнял двумя руками за пояс и ткнулся лицом в живот. Соло ничего не оставалось делать, как положить ладонь на взъерошенную русоволосую макушку, перебирая пальцами мягкие прядки.
— А что на завтрак? — глухо спросил Илья и потерся носом о рубашку в щенячьей какой-то ласке.
— Хочешь чего-нибудь особенного? — уточнил Соло. Птицы и ветер будто смолкли, он слышал только теплое дыхание Ильи.
Илья задрал лицо, посмотрел снизу вверх и смешно вздернул брови:
— Творог еще остался? Хочу твоих волшебных сырников.
Соло наклонился и поцеловал его мягкие со сна губы. Илья ответил сразу, потянулся весь вверх, включился в поцелуй.
— Будут тебе сырники, боец. Вставай уже.
Оторваться от него не было никаких сил.
Уэверли в теплом пальто, сапогах и клетчатой твидовой кепке выглядел, как британский аристократ в загородном поместье, а вовсе не как простой датский рыбак. Он отправил двух прибывших с ним агентов погулять, даже не дав им позавтракать: «Рекомендую полюбоваться южной частью острова, господа, там удивительно красивые скалы».
Он собственноручно заварил себе крепчайшую порцию кофе, от сырников отказался и благосклонно предложил:
— Завтракайте, мальчики. Вы отлично поработали. Но впереди нас ждет второй этап операции. Надеюсь, я не очень испорчу ваш аппетит, если введу вас в курс дела, пока вы набираетесь сил?
— Зря отказываетесь от сырников, сэр, — покачал головой Илья. — Клянусь, это лучший завтрак, что я ел.
— Может быть, в следующий раз, товарищ Курякин, в следующий раз. Итак, вы отправляетесь на материк.
— Мы оба? — уточнил Соло.
— Да, мистер Соло. Категорически не хочу разбивать сложившуюся команду, на сегодняшний день ваша тройка — самая эффективная в А.Н.К.Л. Позже, мистер Соло, вы ненадолго вернетесь, чтобы вскрыть оставшиеся отсеки, но это только после того, как мы похитим председателя датского парламента.
— Что? — нахмурился Курякин.
— Ну, мы не можем записаться к нему на прием, а переговоры нужно провести тайно. Поэтому нам нужен захват. Фройляйн Теллер выступит в качестве приманки, герр Передерсен якобы отправится с ней на уикенд, и его секретарю придется невольно обеспечить нам прикрытие, скрывая этот факт, который может повредить репутации председателя парламента. В действительности вы с товарищем Курякиным похитите Педерсена и доставите его ко мне. Пару дней его никто не хватится, этого времени должно хватить для достижения всех договоренностей. Документы, которые вы, господа, нашли на этом острове, наш ключевой козырь. Еще раз благодарю вас.
— Когда мы отправляемся? — спросил Илья. За время инструктажа он сам к еде не притронулся.
— Сейчас. Агент Томпсон и агент Кальвани останутся здесь, охранять хранилище и ждать возвращения мистера Соло. Так что заканчивайте трапезу, мы отправляемся на материк. Детали операции разработаем совместно в отеле.
Уэверли поднялся на ноги, слегка прогнулся в спине, разминаясь, и благодушно огляделся:
— А у вас здесь уютно. Что ж, пойду покажу вашим сменщикам хранилище и оставлю необходимые инструкции. Жду вас через тридцать минут у лодки.
Когда Уэверли прикрыл за собой дверь, едва удержав ее под порывами ветра, Соло сложил на груди руки и покачал головой:
— Вот людей мне похищать пока не приходилось. Максимум — статуи.
Илья хмыкнул и спросил, прежде чем с энтузиазмом наброситься на сырники:
— А как же Габи?
— Это была добровольная эвакуация, Большевик. А точнее — операция Ми-6, как выяснилось позже. Ну что, назад, в цивилизацию?
— Мне здесь понравилось. А ты, наверное, уже с ума сходишь без шелковых простыней, мраморной ванны и доступных красоток.
Соло фыркнул и под столом пнул ногу Ильи. Илья в ответ слегка приложил его кулаком в плечо. Отлично пообщались.
— Знаешь, Большевик, а ты прав. Здесь было не так плохо. И вообще, у тебя явно сложилось обо мне превратное впечатление. То, что я люблю блага цивилизации, не означает, что мне неведомы лишения.
Соло хотел сказать иначе. Хотел сказать, что он нормально может прожить и без простыней вовсе. Но вырвалось почему-то так. Как оправдание. Дьявол!
Илья отложил вилку, вытер салфеткой рот и посмотрел светлым открытым взглядом в глаза.
— Расскажешь мне?
— О чем, Курякин?
— Не о тайнах ЦРУ, — усмехнулся Илья. — Об армии. О детстве. О себе.
— Вот черт. Забыл спросить у Уэверли, не привез ли он ружье. Так и не успел пострелять здесь дичь.
— Я тороплюсь?
— Пожалуй.
— А с этим?
Илья положил ладонь на колено, повел выше, остановился возле паха и поцеловал — гладкий, свежевыбритый, пахнущий мылом и северным ветром.
— Это — в самый раз, — ответил Соло.