Work Text:
Пам-пам-пам-папапапапапапапам
Бит долбит в уши, закладывает их к чёрту, заменяя все звуки собой. Воздух разогретый, влажный. Кажется, будто во всполохах стробоскопа видна стоящая в нём взвесь пота.
Микки взрезает собой густой воздух и плотную толпу, хищно поводя головой. Бутафорские крылья тащатся за ним вслед причудливыми длинными плавниками. Он не слышит, и почти что ничего не видит, лучше – он осязает всем телом, как какая-нибудь подводная тварь, ритмичные волны проходят сквозь него и отдаются в костях. Он засовывает руку в карман и нащупывает приятно шелестящий зиплок, перекатывает пальцами шуршащие неоднородные крупинки.
Никакого обмана, только лёгкость в голове, только плавность движений, только то, что ему взаправду нужно. Наконец-то он чувствует себя практически дома. И серая реальность не давит тяжелым сапогом на грудь.
Этим вечером, а завтра случится только завтра.
Он натыкается на барную стойку, машет бармену, делает рукой пассы, словно зачерпывая воду, кричит, не слыша собственных слов:
=ещё=
Бармен кивает улыбаясь, ставит на стойку стопку, обсыпанную солью и украшенную долькой лайма. Микки сдёргивает её с ободка, когда на его крыло ложится длиннопалая ладонь и медленно ведёт против роста полиэстеровых перьев к основанию.
Микки облокачивается на стойку и оборачивается. Девчонка симпатичная, чересчур худая, ключицы и косточки плечевых суставов торчат наружу, хищный острый нос, мерцающие в темноте глаза. Она облизывает губы, перекатывает во рту штангу пирсинга. Открывает рот:
=как тебя зовут=
Микки ухмыляется, опрокидывает в себя стопку, тут же слизывая солевой ободок и закусывая лаймом. Обветренные губы дерёт нещадно.
=Микки=
Артикулирует он, закидывая корку в стопку.
Девчонка подмигивает, делает рукой жест будто наливает что-то из бутылки.
=угостишь=
Микки, облизнув солёный угол рта кивает и снова машет бармену. Она вдруг приближается близко, обдаёт тяжелой маслянисто-сладкой горечью духов, приобнимает, запускает пальцы в волосы, кричит на самое ухо, её голос буравчиком пробивается через плотный заслон музыкального рокота:
– Наташа! Ты симпатичный!
Микки дёргает головой, машет рукой в сторону бармена:
=заказывай=
Снимает её руку с себя. Снова нащупывает в кармане приятную гладкость пластикового пакета.
=я сейчас=
Не оборачиваясь, он лавирует в толпе, пробираясь к двери в туалет. Сердце стучит всё чаще, проигрывая ровному быстрому биту один шаг, то и дело неловко оступаясь.
В туалете проходной двор. На мокром полу валяется разбухшая туалетная бумага, вспотевший мужик с глазами навыкате бормочет себе под нос и плещет воду на себя у умывальников, бородач в тёмных очках оправляется у писсуаров, в углу курит компания не захотевшая морозится под снегодождём снаружи, модные светодиодные светильники под потолком извиваются змеями, светят едва-едва. Охуенно.
Микки дёргает дверь в крайнюю кабинку – закрыто. Раздражённо дёргает вторую дверь. Биты в туалете слышны хуже, в ушах начинает звенеть, а грудь сковывает предательским сомнением.
Ничего страшного. Всего один разок, чтобы просто почувствовать себя нормально. Он что, не заслужил?
Мужик у умывальников стаскивает с себя футболку и плюхает её в раковину, полощет там, не переставая бормотать.
Всего один раз. Второго раза не будет. А если и будет, ну бросал же он раньше? Значит бросит и в этот раз.
Микки дёргает крайнюю дверь у зеркальной стены, и та неожиданно открывается настежь. Из неё лицом вперёд выпадает тело.
– Блядь, – бормочет Микки, и собственный голос странно отдаётся внутри головы, – эй. Эй, э!
Цепляясь за скользкую ручку кабинки, Микки опускается на корточки, стараясь не загадить новые чёрные джинсы, тянет тело за плечо на себя.
– Мужик! Ты чего бля, мужик!
Мужик, заросший щетиной чуть не до бровей, бледный в синеву, по лицу размазалась кажущаяся чёрной в полутьме кровь, слюна пузырится в углах губ.
Склонившись над ним, Микки морщится от мерзотного запаха ягуара мешающегося с запахом рвоты. Глаза бессмысленно приоткрыты. Зрачок в полутьме узкий, с иглу.
Бородач отошедший от писсуаров жуёт губами, бормочет:
– Прикол.
И выходит из туалета. Дверь качается, то пропуская звуки танцпола, то приглушая их.
Микки, сжав зубы начинает тормошить мужика, который вдруг кажется легче чем должен быть.
– Очнись, давай...
Из кабинки выходит парень и быстро глянув в их с Микки сторону побыстрей устремляется к выходу.
– Блядь, да человеку плохо, вы что все охуели совсем?
Микки вскакивает, отталкивая локтем телефон, на который снимает курильщик. Тошнота и выпитое подскакивают к горлу. Потолок совершает медленный торжественный круг и останавливается.
Тяжело сглотнув, Микки хватает мокрого мужика у раковины за локоть.
– Следи за тем чтобы не захлебнулся, понял?
Мужик тупо смотрит стеклянными глазами, бормочет что-то на несуществующем языке смутно напоминающем китайский. Веро померла бы от возмущения.
– Бля, - Микки отпускает локоть мужика закатывая глаза и запрокидывая голову, вытаскивает из кармана телефон и со второго раза заставляет его узнать мокрый отпечаток пальца.
– Алло, скорая?
– Передоз, – меланхолично говорит молодая розовощёкая фельдшерица, склонившись над телом, потом неуверенно спрашивает у своей напарницы с нарощенными в два ряда ресницами, – колоть?
Та закатывает глаза, молча открывает сумку.
– Да давайте, колите быстрее, он же сейчас откинется, – не выдержав шипит Микки.
Фельдшерица окидывает его безразличным взглядом, принимая шприц у подруги.
– Что принимали-то?
– Да откуда я знаю! Я его в первый раз вижу вообще!
– А. Ну да. Ясно.
Реснитчатая разгибает руки тела, и демонстрирует потемневшие дорожки.
– Хуй найдешь, давай сразу в кисть, до них не добрался ещё.
Шприц уходит в крупную вену на тыле кисти и не приносит эффекта.
– Ну покатили теперь. Молодой человек, что стоите? Давайте помогайте!
– Я? – переспрашивает Микки задирая брови.
– Ну а я что ли? Кто друга-то твоего должен тащить?
Микки медленно выдыхает через нос.
– Активизм требует жертв, – сказала ему как-то раз Марьяна, поджав губы, казавшиеся тонкими и бледными без её любимой тёмной помады. Сизо-зеленые следы от неё были всюду в их квартире – на ободке не помытой белой чашки, на наволочке, на вороте бежевой Мишиной толстовки. Он находил эти следы и через несколько недель после того как они расстались.
Продрогший и уставший ждать её у ворот спецприёмника Миша, тогда выдохнул дым и фыркнул. Быть постоянным объектом активизма никогда не оправдывающим ожиданий, его уже тогда порядком утомило. Но зато, попытки положить жизнь на то чтобы спасти постоянно развязвающегося наркомана были социально одобряемы, и за них хотя бы не давали пять суток.
Микки покорно подхвает носилки и неуверенно пятится к выходу.
Перед приёмным покоем большая холодная лужа из которой Микки обкатывает с ног до головы, когда туда падают колёса каталки. Грязная капля залетает в рот, и прежде чем зайти за каталкой в жёлтое нутро больницы, он злобно сплёвывает в эту самую лужу.
– Кому везём! Кома, наркотическая! – громко выкрикивает розовощёкая фельдшерица в гулкую пустоту коридора.
Женщина сидящая на скамейке у дальней стены поджимает губы и прижимает к себе голову зарёванного ребёнка держащего на весу искривлённую руку.
Фельдшерицы запарковывают каталку прямо под огромной иконой. У Богородицы на ней из груди торчит семь мечей, но на них ей как будто абсолютно плевать. То ли дело Микки, на которого она смотрит устало и недобро. Не удержавшись он показывает ей язык. Наркоман на каталке слегка морщится, дышит прерывисто.
– ... кололи? – помятый носатый врач в развалочку подползает к каталке.
– Кололи! – бодро отвечает фельдшерица, – хоть бы хны!
– А это? – врач тычет пальцем во флакон, который рассеяно на уровне груди держит Микки.
– Глюкоза просто!
– Да, да, – сонно говорит врач приподнимая веко и глядя на суженный зрачок, – что принимали?
Микки не сразу понимает, что вопрос обращён к нему.
– Да я хуй знает, чем он упоролся! Я нашёл его просто! – Микки пытается говорить членораздельно, но выпитая текила путает язык.
– А ну да, конечно, – трухлявит доктор в ответ, – сильно благородный, значит.
И вдруг начинает яростно бить наркомана по щекам, зажимает ему как клешнёй шею.
– Просыпаемся! Подъём! Э! Э! Вставай, ну!
Наркоман снова морщится, и врач удовлетворённо кивает, снова возвращаясь в мерзкому подрагивающему тенорку:
– Ну не такая уж и кома уже. А давайте ещё уколем? – предлагает он медсестре, и та, закатив глаза выдергивает капельницу из катетра и загоняет туда уже набранную в шприц жидкость.
В этот раз реакция почти мгновенная. Всё тело наркомана вдруг вздрагивает, он глубоко со всхлипом вдыхает воздух, и вдруг резко садится на каталке, чуть не въехав лбом в лицо отпрянувшей медсестре, окидывает всех вокруг стеклянным взглядом и пытается спрыгнуть на пол.
– Стоять! – орёт медсестра, – куда пошёл! А ну, успокоился!
Кажется, до наркомана не доходит суть слов, но интонация ему, как дикому животному видимо понятна. Он останавливает мутный взгляд почему-то на Микки и замирает.
– Ну, чего встал, – почти ласково говорит медсестра тоже чуть оборачиваясь к нему, – помогай давай.
Микки покорно закидывает ноги наркомана на каталку.
– Как зовут его? – спрашивает медсестра, толкая тяжело дышащего наркомана лечь.
– Да не знаю! Не знаю я! – звереет Микки.
– Тшшшш, тихо, не кричи, ночь на дворе, не знаешь и не знаешь, – успокоительно бормочет медсестра переключаясь на наркомана, – как тебя зовут?
– Мннннннмнн...
– Тихо, тихо, всё хорошо, как тебя зовут, ну? Вспомни, давай.
Наркоман вращает глазами, куксится, жалобно выпячивая губы.
– А... Ааа...
– Алексей?
– Аандр... Андрей, – выдавливает наконец с превеликим трудом наркоман.
– Так, а фамилия?
Но этот вопрос слишком сложный, и поморщившись, Андрей отворачивается от неё на бок подтягивая ноги к груди и снова чуть не падая с каталки.
– А тебя как зовут, ангел?
Только тут Микки понимает что у него за спиной по-прежнему прицеплены чёрные крылья. В мигающем жёлтом свете, конечно смотрящиеся жуткой дешёвкой.
– Михаил, – бормочет он неохотно.
– Михаил, – повторяет она за ним, будто бы он тодлер впервые за вечер промямливший что-то дельное, – давай, постой, последи чтобы твой... Андрей с каталки не упал, хорошо?
Микки кладёт руку на плечо Андрею и рассеяно смотрит на него. На бледных, покрытых щетиной и подсохшей кровью щеках проступуют яркие пятна румянца. Глаза метаются под сомкнутыми веками.
Сбоку подходит круглая тётка с круглым добрым лицом и, нацепив перчатки, начинает рыться в карманах Андрея.
– Паспорт ищу, – сообщает она Микки доброжелательно.
В карманах ничего кроме каких-то размокших бумажек нет, зато обнаруживается кое-что другое.
– Обоссался что ль! – всплёскивает руками тётка.
– Это наверное его с налоксона так вштырило, – пьяно предлагает ей Микки.
– Ох, горе луковое, ох, – продолжает квохтать она, – Юль, Юль, слышь, паспорта нет, но он обоссался! Спроси Михал Викторовича, он будет его класть, его раздевать?
– Пална, не буду я его класть, – возмущённо бормочет неизвестно откуда вынырнувший врач, – ну, посмотри на него, он же сам от нас через час за добавкой сбежит, да?
– Да он в отрубе! – возмущается Микки из чувства протеста, хотя конечно, конечно доктор ебучий прав. Он и сам в этих больницах не оставался никогда. Нахуй надо.
– Эй, Андрей, ну хватит притворяться, садись потихоньку!
Тот шевелится, путаясь в длинных конечностях, но аккуратно садится, снова открывает глаза.
– Ну, как чувствуешь себя?
– Нормально, – сипло выдавливает Андрей.
– Что случилось-то с тобой? Употреблял?
– Употреблял.
– Больше чем обычно?
Андрей ведёт плечом, отворачивается.
– Будешь в больнице оставаться?
– Не буду, – глухо отвечает тот.
– Ну и ладушки, – врач слабо треплет нарка по плечу, тот даже не оборачивается, – можешь идти тогда.
Микки комкает в кулаке пластиковый флакон из-под глюкозы. Как-то сразу становится ясно, что вот сейчас, прямо сейчас, самое время ему уйти. Наркоман не умер, теперь всё вроде классно и пора бы…
– Извините, – хрипло спрашивает Андрей, – а где я?
– В больнице, – жалостливо говорит медсестра и пускается в путанные объяснения месторасположения и особенностей проезда.
Андрей слушает с отсутствующим видом, явно пропуская большую часть мимо ушей. Тяжело выдыхает.
– Я пойду тогда.
– Куда? – строго спрашивает медсестра.
– Ну. Домой наверное, – пожимает острыми плечами наркоман и начинает ковырять угол каталки.
– Ночь же на дворе, у тебя денег нет, холодно…
– Не так уж уже и холодно, – вяло спорит Андрей, – ну, утром было.
– Достаточно чтоб замёрзнуть, – отрезает Юля, – мне не надо чтоб тебя из сугроба вытащили и назад привезли! Давай, есть кому позвонить? Родители, мама? Друзья? Братья, сёстры? Жена?
Андрей молчит сгорбившись и опустив голову ниже плечей.
– Да довезу я его, – раздражённо говорит Микки уже раскрывшей рот медсестре, – довезу.
Та смотрит на него неожиданно хитро.
– Довезёшь? Ну ладно тогда.
Андрей пялится на Микки своими тёмными совершенно живыми глазами и Микки отводит взгляд.
К ним подскакивает Пална и начинает манить к себе Андрея с заговорщицким видом. Тот, моргнув наклоняется к ней.
– Давай пошли в санитарную со мной, – говорит она громким шёпотом, слышным и в конце коридора, а на непонимающий Андреев взгляд поясняет – штаны тебе сухие дам. Из невостребованных. Да что смотришь! Стиранные, от вшей и часотки обработаны, не боись!
Водитель такси комфорт плюс не моргнув глазом сажает их в машину. Честно сказать он садился в такси и в более худшем состоянии, так что чему уж тут удивляться, думает Микки захлопывая за собой дверцу. Да и кого водитель мог ожидать увидеть в четыре часа утра на пороге больницы?
Андрей сидит рядом молча, комкает целлофановый пакет, в который сердобольная санитарка запаковала его мокрые штаны. Те что на нём сейчас ему коротки и задрались аж до середины белеющих в полутьме волосатых икр. Кислый запах болезни расплывается по всему чистому просторному салону.
– А ты кто вообще? – хрипло спрашивает Андрей когда они уже подъезжают к названному им адресу.
– Микки, – буркает он в ответ, как будто это что-то объясняет.
Но Андрей не задаёт больше вопросов. У подъезда он молча вылезает прямо в перемешанную со снежным крошевом лужу и бредёт к подъезду не оборачиваясь.
Микки прикусывает щёку, потом язык. В затылке чешется, как будто прямо в него вперилась своим осуждающим взглядом Марьяна.
– Куда дальше едем? – водитель пристально смотрит на него в зеркало заднего вида.
Андрей роняет у подъезда ключи, наклоняется да так и застывает жопой кверху.
– Бля, – Микки начинает дёргать ручку двери, – Бля, мужик, подожди? По-дружески?
– Платное ожидание будет.
– Ой бля, ну и езжай! – мгновенно вспыхивает Микки.
Водила только фыркает.
Под шелест шин удаляющейся машины, Микки подходит к подъезду и тут же, даже не без некоторой по его мнению грации, подхватывает из неглубокого мокрого снега ключи, и прищелкнув языком трясёт ими у носа Андрея.
Тот смотрит мрачно, и вяло перебирая руками по собственным коленям выпрямляется.
Дома у Андрея, как и ожидалось, срач. Всё кругом завалено фантиками, упаковками из-под доставки, банками из-под энергетиков, а ещё почему-то комканными газетами и крупноформатными фотографиями. Андрей плюхается на диван, застеленный замусоленным воняющим порченным молоком бельём и валится на бок, лицом к пустой стене на которой видимо когда-то висела плазменная панель.
Микки вздыхает и отправляется на кухню. Там на столе догнивают очистки креветок, с которых при его приближении слетает и нервно кружится в воздухе стайка мелких мушек. Выпитое снова подступает к горлу, кислота обожгает пищевод и Микки едва сдерживая рвотные позывы не придумывает ничего лучше, чем открыть в окно и выкинуть туда ебучие креветочные головы вместе с пластиковой тарелкой на которой они лежали.
Он дышит, немного привалившись виском к пластиковой раме. После затхлого отчаяния этой квартиры, холодный отпахивающий дымом и бензином городской воздух кажется разве что не медовым. Проглядывающий через тучи огрызок луны - самым невероятным пейзажем. В голове мутится, и только сейчас он кажется понимает, как сильно он устал за эту ночь, неделю, всю свою ёбаную двадцатипятилетнюю жизнь. Всё ещё на пять лет более длинную, чем он когда либо надеялся прожить.
Набрав воды из тонкого крана фильтра в пластиковый стакан, он выпивает её залпом, и налив ещё, нехотя идёт назад в комнату.
Там, ставит стакан на тумбочку которая раньше стояла под телевизором и стаскивает с Андрея ботинки. Брезгливо вытирает руки об покрывало, запоздало подумав, что и это не сделает ситуацию лучше.
Садится на край дивана, машинально гладит вытертый велюровый подокотник.
– А что, правда что ли нет у тебя никого, – спрашивает, тоже вперившись глазами в пустоту обоев, – в прихожей же обувь всякая женская валяется, на кухне мультиварка какая-то. Бросила что ли тебя?
До того молча лежавший Андрей вдруг по-детски куксится, высоко всхлипывает.
– Эй, ну что началось-то бля, – Микки кладёт ладонь на мелко дрожащее плечо, – ну может вернётся ещё?
Андрей заворачивается креветкой, прижимает к себе пакет со штанами, как самую любимую дорогую игрушку, воет на какой-то невыносимо высокой ноте, ввинчивающейся в уши, даже плотно закрытые ладонями.
Микки зажимает уши крепче, опускает голову ниже, едва удерживаясь от того чтобы зажать её между коленями. Когда желание присоединиться к этому отчаянному вою становится совершенно невыносимым, он резко распрямляется и орёт:
– А ну перестань! – разрывающая грудь тоска сменяется отчего-то выжигающей изнутри яростью и становится легче, – подбери сопли ебучие!
Андрей от неожиданности замолкает и пялится на него своими собачьими глазами под жалобно заломанными бровями.
– Хули ты плачешь, хули ты себя жалеешь вечно? Ну жизнь видимо у тебя говняная, да? Ну так посмотри на меня, я торчу с пятнадцати лет, и я что, грустный разве? – он машет рукой перед лицом, будто описывая его в нечёткий круг, улыбка растягивает высохшие губы, кажется ещё чуть-чуть и лицо лопнет пополам, – нихуя нет, я весёлый!
Андрей смотрит на него неожиданно внимательно.
– Так что пока сопли будешь тут в этой помойке жевать, ничо не сделается. Нихуя! Тяни себя из этого говна, йогой займись, я не знаю, медитацией. Пройди 12 шагов, хоть что-то сделай! Хуже не будет уже.
Наркоман, сдерживая похожие на икоту всхлипы, медленно вытирает замызганной простынёй лицо. В тишине квартиры слышно как лает и скребётся собака у соседей, как несутся по неспящей ночной улице автомобили. Микки не может оставаться здесь больше ни секунды.
– Ладно, давай тут.
– Микки, – сипит Андрей, – а зачем?
– Хуй знает. Просто так.
На улице он понимает, что забыл айкос в куртке, куртку кажется в баре, а крылья ни то в больнице, ни то в такси. Хмель почти выветрился, оставив за собой только колокол в голове и дикий сушняк.
Сунув руку в карман, Микки достаёт зиплок и дрогнувшей рукой раскрывает его, высыпает в лужу. Та, вспенившись на секунду, уносит мутный островок в решётку канализации.
Таксист, припарковывшийся с обратной стороны здания пишет “где стоите???” и Микки, оскалившись и пропустив холодный воздух через зубы записывает ему в ответ гневное голосовое. Его рейтинг в приложении такси 4.1.
Хмурое утреннее небо начинает нехотя сереть.