Work Text:
Санзу протягивает таблетки, голос Рана в его голове просит отдернуть руку. У Санзу глаза-кристаллики, мерцают да поблескивают наркотической дымкой.
Санзу говорит:
— Будет хорошо.
Добавляет:
— Улетишь, и мыслей не будет.
Голос Рана в голове становится требовательным, приказным от беспокойства, стучит набатом в ушах.
Риндо смотрит на протянутую ладонь и видит в этом выход. Смотрит безотрывно, пока здравый смысл голосом брата настойчиво просит не делать глупостей.
У Риндо перед глазами всех их касания — тепло под грудной клеткой в объятиях; лбом в чужое плечо уткнуться, говорить сквозь дрему о несущественном. Это — близость, но близость иного толка. Близость, не пересекающая черту.
Риндо думает о том, что Ран сейчас где-то далеко от него, на другом конце Токио, вымещает злость после их ссоры, отыгрываясь на тех, кого приказал убить Майки. Риндо думает, что так продолжаться не может, что он сойдет с ума от собственных желаний видеть брата ближе, хотеть его и ощущать его — по-другому любить.
На языке пилюля ощущается чуждой и неуместной, ненужной ему. Это не замена, но выход.
Риндо запрокидывает голову, откидывает ее на подлокотник дивана, согнув ногу в колене. Смех Санзу слышится фоном: далеким, словно за слоем воды и ваты.
Риндо выдыхает и мысли в его голове уходят прочь. Тело грузное и неподъемное, с трудом переживающее смешение наркотика и алкоголя щедро выпитого ранее.
Это удивляет: спиртное не помогло и не помогает, но препараты исправляют этот недочет.
Когда все это началось? Когда он начал смотреть на Рана иначе? В какой момент прикосновения стали настолько значимыми? В какой момент внутри все стало замирать и грохотать до болезненного от простых касаний?
Риндо думал, обнимая брата, что его сердце проломит ребра, до того сильно оно билось. Что страшно и недопустимо: это мог услышать Ран. И Ран стал бы задавать вопросы.
В какой момент нахождение рядом вместо комфорта обернулось пыткой? Щемящей, изощренной, заставляющей мечтать оказаться на месте тех людей, что они убивали, лишь бы перестать это ощущать.
В какой момент начал его желать?
Рефлексия, как и всегда, затягивает его — он в целом за последние пару лет стал как-то молчаливее, ненамного, конечно, но Ран отмечал это изменение в нем. И не только он, что удивительно, учитывая, что у них с братом общая загруженность и крайне малый промежуток на отдых. Риндо выныривает из своих мыслей, что опутывают его мягким наркотическим туманом, когда Санзу просыпает порошок, выравнивая его платиновой картой.
Понимает, что сворачивает в трубочку купюру, а глаза Санзу — потусторонние, жуткие — горят любопытством и насмешкой; Харучиё говорит то ли в восхищении, то ли подстегиваемый интересом узнать, что будет дальше:
— А ты крепкий орешек, а, Хайтани? Так легко тебя не берет?
Риндо не берет, ничего уже не берет, когда он под реплики Санзу протягивает в себя две дорожки.
Мир кренится и вращается, Риндо откидывается назад — снова, как с таблеток ранее, но сейчас кроет так, так сильно, что в глазах пляшут пятна, — ощущает, что падает, — мягкий кожаный диван ударятся в его спину подобно бетону.
Он смотрит перед собой и не видит ничего: Санзу склоняет голову вбок, щелкая перед глазами пальцами — Риндо не реагирует. На периферии доносится:
— Блять, ты не откинься только, ладно?
Возможно, если бы они с Раном пошли на сборище бонтеновской верхушки вместе, как и всегда, этого бы не случилось: Риндо не остался бы наедине с Санзу, не остался бы наедине с собой, когда остальные разъехались по домам в черти каком часу — он потерял счет времени еще до таблеток, не соберет его и после кокаина. Не было бы столько выпито, алкоголь бы не обострил его желание сбежать от боли — от себя, — не было бы протянутой руки и плывущего мира, что так далек сейчас от сознания Риндо.
Но Рана здесь нет, он где-то на другом конце Токио вымещает злость пытками над людьми, что не угодили Бонтену и, учитывая полный кровавый карт-бланш, не угодили Майки лично. В планах на вечер было поприсутствовать на тусовке где-то с пару часов, потягивая алкоголь под недовольное лицо Коко и незакрывающийся рот Санзу, а после был расчет свинтить к себе на Роппонги. Риндо стрельнуло в голову поучаствовать в гонках по ночному Токио и "выгулять новенький спорткар", а Ран с бессменной усмешкой на лице собрался быть самым блистательным человеком из всех, что только явятся. По мнению Риндо, ему тогда стоило бы усесться в очередную випку, что он и озвучил, на что Ран сказал, что займет пассажирское место подле него
( — На зрелище нужно смотреть с первых рядов, малыш Рин.
— Смотреть — смотри, но чтобы руки твои в сторону руля даже не лезли.
В ответ ему Ран рассмеялся).
Но планы резко изменились в момент, когда Ран ушел, хлопнув дверью с такой силой, что это услышал бы весь этаж, если бы он не принадлежал им целиком. Лицо брата, вечно безразличное, украшенное доброжелательной улыбкой, смазалось от злобы, в бешенстве скрипнули зубы — на памяти всего Бонтена, Ран еще ни разу не брался за работу так скоро.
И, наверное, это вина Риндо.
Их ссора вспыхнула быстро — искра попала на щедро разливаемый месяцами бензин, Риндо сказал:
— Я не ребенок.
Сказал:
— Прекрати трястись надо мной, как над младенцем.
Ран поджимал губы, недовольно глядел из-под челки, упавшей на лоб, но согласился, скрипя сердцем.
А потом в Риндо стреляли, в него выпустили половину обоймы и две пули влетело в его левый бок. Ран звал его по имени, кричал, пока младший Хайтани отходил от отдачи, что подкосила ему ноги.
Риндо перевел уставший взгляд, когда Ран опустился на колени рядом с ним, после того как разрядил всю оставшуюся обойму в стрелявшего — вокруг воцарилась тишина.
— На мне бронник, не драматизируй, — и голос его был хриплым.
Врачи сказали, что у него серьезный ушиб мягких тканей, но органы целы и нижние ребра чудом не сломаны, а Ран смотрел, вглядывался в него, не мигая, и крепко держал за руку.
Младший Хайтани малодушно пожалел, что его не убили, до того паршиво скребло на сердце.
Он сжал руку брата в ответ и сказал:
— Переживать не о чем.
Добавил:
— Я в порядке.
— Тебя могли убить, Риндо, ни черта не в порядке! Если бы не этот ебаный броник, который ты решил нацепить на себя чудом, я!.. Я мог бы…
А потом Ран Хайтани посмотрел ему в глаза и сердце Риндо встало на паузу.
— Я мог потерять тебя.
Риндо молчал и смотрел в окно, рассчитывая, что это пройдет, а его отпустит и они забудут об этом оба, но.
Холодные пальцы брата сжимали его ладонь и обжигали так сильно, как никогда до.
Потом случился разговор дома, на их кухне, за барной стойкой, когда Риндо сидел, уткнувшись лбом в сложенные руки, а Ран шипел и злился, но не срывался на крик.
А потом Ран сказал глупость.
Сказал:
— Ты такой эгоист, Риндо.
А Риндо ответил дуростью десятикратно:
— Не велика была бы потеря.
Ран не сказал: "Ты такой эгоист, Риндо, потому что ты мог умереть, и я остался бы один в этом гребанном мире без, слышишь, без тебя".
А Риндо не ответил: "Не велика была бы потеря: смерть брата, который втайне дрочит на тебя в вашей общей ванне — это избавление от урода, не думаешь?"
Потому, когда Ран замолчал, а тишина придавила их плечи — Риндо знал, что он понял, понял ход его мыслей в сторону своей милой кончины, но не понял и не знал причины этого пренебрежения к себе. Риндо знал: брат не сложит пазл, когда столько деталек не достает, а выдавать ему новые младший Хайтани и не собирался.
Когда его подняли за шиворот, как котенка, тряхнув к стене, выдал только:
— Ты важнее меня.
Полуправда, полуложь.
Риндо не знал, чертова пуля все-таки попала ему в мозг или он уже настолько искалечен всем тем запрещенным и недоступным к Рану, но его рот открывался, а губы двигались, складывая слова — говоря ужасные вещи.
И он не мог остановиться, казалось, это все его погибель, его конец.
Та любовь проросла в нем слишком глубоко, не получая взаимности в ответ, обернулась саморазрушением, а он и не замечал.
Как же он глуп.
Ран был прав.
Как и всегда.
Всегда и во всем это был Ран.
Риндо сказал:
— Я мешаю тебе. Я ненужен тебе, чтобы править. Я, — слова оседали тяжестью на языке, — не нужен, — с расстановкой, — тебе.
"Я не нужен тебе так, как ты нужен мне, Ран."
Риндо не смотрел на брата, он смотрел себе под ноги, взглядом находя аккуратные ступни Рана.
— Возможно, другой исход был бы лучше для всех, — он не говорит: «чтобы я умер», но они слишком хорошо знают друг друга, чтобы понять очевидное.
И Ран вздрогнул крупно, всем телом, и Риндо в который раз убедился, что брат понял.
Риндо вытолкнул на поверхность самое ужасное, что взбрело в голову, лишь бы Ран не полез глубже, лишь бы не увидел то, что так старательно от него прячут.
Риндо никогда бы не произнес эти слова, он никогда бы не подумал такого, потому что это не правдиво
потому что Ран любит его всем сердцем с самого его появления на свет
потому что первое слово Риндо было не «мама», а невыговариваемое тогда «Лан»
потому что брат всегда прижимал его к себе, как самое сокровенное, что есть на свете.
Но правда в том, что Риндо, разорванный и разбитый своей любовью, уничтожал все до чего мог дотянуться.
Одноклассница, лица которой он уже и не вспомнит, коснулась его плеча сочувственно, когда он украдкой смотрел, как Ран дерзит новенькой учительнице. Тогда она сказала ему, а Риндо не понял: «Когда боль наполнит тело, она неизбежно прольется за края.»
И Риндо захлебнулся.
Он понял спустя годы: слова отпечатались на подкорке, отображая его печальную действительность.
Пальцы Рана, что закаменели, стоило словам рассечь пространство, разжались.
Риндо оседал поверженной тенью на пол, когда с грохотом закрылась входная дверь.
Все это — причина и следствие — вина Риндо.
Но сейчас в его голове мыслей нет, там настолько тихо, что могло бы быть страшно, но он достаточно невменяем, чтобы испугаться.
Рот приоткрыт, а полуприкрытые глаза уставлены в потолок с неоновой подсветкой.
Лиловый. Цвет неона лиловый.
Прямо как волосы Риндо.
Прямо как волосы Рана.
Риндо кажется, что он не дышит, что он настолько выпал из реальности, что его тело забыло как дышать. Он пробует вдохнуть искусственно, запустить дыхание самостоятельно, но оно такое непослушное.
Какая глупость.
Кислород не подчиняется, но Риндо все еще живой и дышит.
Его пальцы судорожно дергаются — указательный и средний, — а чья-то рука настойчиво тормошит его за плечо.
Риндо ощущает себя тряпичной куклой.
— Эй, Хайтани, блять, ты живой?
Риндо хочет сказать: «Отъебись» кто бы это ни был.
Хочет сказать: «Вали нахуй».
Но у него не выходит даже замычать.
Перед глазами мелькают розовые пряди, лицо Санзу карикатурно в своем вопросе, непонимании, лицо Риндо — недвижимое, застывшее, словно вырезано из камня.
Глаза пощипывает от того, как долго он не моргал.
Санзу матерится и прикладывает экран смартфона близко к его губам — и ощутимо расслабляется: стекло запотело от дыхания.
Он усаживается на свое кресло, потирая лоб, и Риндо снова видит только лиловый.
Почему даже здесь лиловый?
— Ну и гандон же ты, Хайтани, я уж думал, ты отчалил.
Риндо краем уха слышит шум, когда Санзу расслабленно плюхается в кресло, облегченно выдыхая. Сапфировые ведьмовские глаза стеклянеют, когда Харучиё накрывает с новой силой, и он замолкает, глядя куда-то сквозь пустую бутылку бурбона.
Время снова застывает для Риндо, ничем не прерываемое, и ему видится лиловый, как волосы Рана, холодный лавандовый оттенок — ближе к основанию лампочки, — как глаза Рана, — и у Риндо нет мыслей в голове, но есть картинки-образы брата.
Однако сейчас это не причиняет боли, не разрушает его, — и это так прекрасно.
Санзу молчит, расслабленный, что так на него не похоже — весь Бонтен уже привык к этому упоротому смеху.
Не слышать его непривычно.
Дурь действительно расслабляющая.
Но тишины нет, есть грохочущая музыка на фоне, что слышится отдаленно в их випке, а Риндо так, так далек, что не слышит ее и вовсе.
Застывший мир вокруг прерывается его вибрирующим на столе телефоном — взгляд Санзу смещается, будто он пытается отключить этот шум силой мысли. Конечно, у него не выходит.
Телефон вибрирует так долго, что Риндо привыкает к этому звуку настолько, что перестает его замечать, — замечает лишь когда тот перестает звонить.
И все в голове Риндо погружается в тишину
желанную
нужную
убаюкивающую
до тех пор, пока:
— Санзу, сука! Под чем он?
Музыка прорывается в сознание громче, когда дверь их випки едва не слетает с петель, слышится шум со стороны и голос рычащий и низкий, угрожающий.
Мать всегда говорила, что Риндо не знает меры. Возможно, она была права.
— Я убью тебя, уебок.
Голос такой знакомый, безжалостный и жестокий, обещающий расправу. Это — холодная злоба, что так отличается от кипящей ярости, что присуща Риндо.
— Сколько он принял?
Риндо не разбирает слова, что устало бормочет Харучиё, а то, что он вообще способен говорить едва ли не чудо.
Риндо впервые за этот ебанутый вечер — ночь, утро? — пытается заставить себя думать.
Чей это голос?
Перед глазами лиловое, что соседствует с лавандовым, а голос слышится немного ближе, будто говорящий повернулся в его сторону.
У Риндо глаза пересушеные, сухие, ему кажется, что он разучился моргать: он лежит так же недвижимо, как и упал часами ранее.
Голоса говорят, по-прежнему до отвратительного шумно, и смысл сказанных слов проходит мимо, ускользая.
Холодные пальцы касаются щеки.
И ответ приходит в голову Риндо:
— Ран.
Чужие пальцы замирают, остановленные хрипом, коим стал собственный голос, — Риндо моргает, чуть шире открыв глаза.
Лиловое приобретает очертания, мешается с темными прядями, всегда уложенными в стрижку Рана; лавандовый сосредотачивается в знакомых до одури радужках —у Риндо такие же, перекрытые сейчас чернотой зрачка.
Ран бережно зарывается в пряди его волос, Риндо ощущает, как их чуть оттягивают у корней.
Брат тяжело вздыхает и не говорит ничего, может, Риндо это все только видится.
Может, и это облегчение в чужих касаниях ему только мерещится, может, и напряжение не покинуло плеч старшего Хайтани.
Холодные руки ласкают кожу головы, утопая в волосах.
Лавандовый, лиловый — это их цвета.
Риндо расслабляется под знакомыми руками, пальцы оглаживают скулу, ласкают, смещаясь на щеку, и возвращаются на лоб.
Он выдыхает — прохлада успокаивает его окончательно и глаза закрываются.
Следующее, что чувствует Риндо — невесомость, легкую и бережную, когда его аккуратно подхватывают на руки. Лбом утыкается в дорогой крой пиджака, что пропитан парфюмом напополам с запахом Рана.
Риндо вдыхает сильнее, дышит глубоко и сильно.
Сознание — урывками: и вот его тело чуть покачивается в такт движущегося автомобиля. Голова лежит на коленях, а холодные пальцы вновь путают волосы.
Риндо погружается в наркотический полусон-полубред, когда Ран несет его от лифта к их квартире. Так хорошо, что просыпаться не хочется.
Санзу был прав: он действительно улетел.
*****
Пробуждение слепит его резкостью дневного света и тонкими пальцами, что прижимаются к виску.
Пробуждение бьет его размашисто, когда Ран уходит куда-то в сторону их кухни, оставляя его приходить в себя самостоятельно.
Пробуждение требует ответственности за свои действия, и младшему Хайтани хочется позорно сбежать.
Малыш Риндо летал так долго, что не заметил, как разбился, очнувшись осколками на чужих руках.
— Зачем ты это сделал, Риндо?
Он находит Рана на кухне, посеревшего и уставшего, когда покидает их гостиную спустя полчаса после пробуждения.
Голос Рана слабый и хрупкий, словно колотый гранит, его брови изломаны у переносицы, а губы сжаты в тонкую линию — уголками вниз.
Внутри Риндо тихо и давяще — так оседает пепел на выжженной земле. Тихо — так звучит скорбь и вина. Риндо хочет сказать, что не чувствует ничего, что боль довела его до этого: он просыпается по утрам и существует, чувствуя себя онемевшим; хочет сказать, что разрушен — нервные окончания перестали функционировать и омертвели.
Он сам — омертвел, став старше на целую жизнь.
Риндо хочет сказать, что ему тяжело даже сделать вдох, — поддерживать в себе жизнь стало настолько невыносимым бременем.
Хочется побыть эгоистом, растянуть губы в усмешке, развести руки
сказать:
смотри, это ты меня довел; моя любовь к тебе сделала меня таким
ты меня разрушил
меня больше нет из-за тебя
Но Риндо молчит, потому что знает — глупо это все, ложь с вкраплением правды. Любовь к Рану прорастала в нем самым теплым и нежным цветком, холеным и лелеяным, а то, во что все вылилось по итогу, вина лишь самого Риндо и только.
Это не любовь к Рану разрушала его все эти годы — любовь к Рану держала его на плаву, не позволяя задохнуться.
Опровергнуть это равносильно вранью, что Риндо никогда озвучить не сможет, ведь разбирать себя на куски он начал сам, а чувства к Рану просто стали катализатором.
Чувства к Рану — то, что держит его крепко-крепко, не позволяя развалиться на части.
Чувства к Рану — то, что позволяет сцепить намертво между собой изломы и притвориться, что он цел.
Взгляд Рана болезненный, радужки подрагивают мелко-мелко, вглядываясь в него, — Риндо трусливо молчит, рассматривая край стеллажа у стены.
Безмолвие падает меж ними тяжестью многоэтажного дома — давит.
пальцы Рана сжимаются на столешнице в их кухне
костяшки белеют от приложенной силы
Риндо хочет упасть на колени, повержено склонив голову, — умолять, но молча, не поднимая глаз.
— Я сделал тебе больно, — хрипит он, и это не то, что хочется — нужно — сказать вслух.
Но слова слетают с губ, и Риндо не пытается их остановить — он сжимает кулаки, сминая ткань домашних штанов
домашних штанов
блять
потому что Ран его переодел, когда донес на руках до самого дома
когда уложил его на диван в их родной до боли гостиной
потому что сам Риндо был так далеко, потому что перед глазами у него мелькало только лиловое и он летал
это Ран дрожащими руками касался его лба и стирал испарину
это Ран замирал и не дышал до тех пор, пока Риндо сам не делал вдох — потому что дыхание Риндо прерывалось, потому что он был настолько невменяем, что
не мог
нормально
дышать
он в домашних штанах, в своей любимой выцветшей футболке, которую он забрал из шкафа Рана еще много лет назад, потому что, блять, это футболка Рана
он в порядке, он живой, только потому, что Ран вытащил его; потому что держал его за руку до позднего утра, чтобы у Риндо была точка заземления
чтобы Риндо было за что зацепиться — единственная точка фокуса, которую мог чувствовать
это Ран придерживал его волосы и тело до ломкого бережно, это Ран отпаивал его литрами воды и гладил по спине, когда Риндо рвало без четверти час с перерывами на жадные глотки воздуха и воды
это Ран был с ним рядом, целовал в макушку, когда Риндо повалился на него спиной, словно безвольная кукла, — и Риндо не помнит, воспоминания как сквозь вату, но он готов поставить на кон свою жизнь, что Рана трусило так сильно, как никогда и нигде прежде
это Ран постарел за несколько часов на несколько лет
потому что Ран, блять, его любит.
Дыхание сбивается, когда это осознание прошивает голову насквозь.
Риндо поднимает взгляд и встречается глазами с братом.
Даже если любит не так, как любит его Риндо…
У Рана перманентно застрял страх на дне зрачков — Риндо видит в них свое собственное отражение со вчера: безвольного, поломанного, неживого.
…Ран все еще любит его. Это по прежнему любовь.
Внутри что-то ломается и хрустит: от боли, от стыда. Разрушая все вокруг, Риндо зацепил и его — человека, ради которого отдал бы жизнь, лишь бы он был в порядке и счастлив.
Шаги даются тяжело — они робкие, несмелые. Но Риндо сокращает расстояние между ними до полушага, до ощущения чужого тепла рядом с собой. Он сгорблен от ноши, упавшей на его плечи, вины и осознания. Риндо склоняет голову и тело к Рану, уменьшаясь в росте еще на добрых сантиметров десять.
И утыкается лбом в чужую грудь.
Ран мысленно отрицает: Риндо не сделал ему больно, нет, — Риндо спустил его до преисподней и вытащил обратно.
Старший Хайтани знает, что — кто — будет преследовать его в кошмарах: бледное, осунувшееся лицо, потухшие воспаленные глаза и дрожащие вдохи — судорожные.
потому что тогда его дыхание было ненадежным, потому что оно говорило, что Риндо
его Риндо
мог умереть
— Прости меня, — Риндо шепчет где-то над солнечным сплетением, и сейчас он дышит, надежно — по-живому. — Прости меня, пожалуйста, Ран.
Риндо умоляет, Риндо цепляется руками за рубашку брата до скрежета ткани дорогой Сен-Лоран.
он вжимается плотнее, потому что эта рубашка была на Ране еще со вчера
когда он уезжал выполнять поручения Майки
а Риндо еще не был обдолбан настолько, чтоб быть близким к смерти.
— Прости меня, — на грани слышимости, но дыхание обжигает чужую кожу в подтверждение сказанного.
Горечь скатывается по его щекам — она горячая, кислотная, выжигающая его кожу за мгновенье.
Ран смотрит перед собой и не видит ничего.
Риндо всхлипывает, вжимаясь в брата теснее, и всхлип этот на фоне минувшего шепота ощущается звоном битой посуды — до того громко.
И сил в нем нет, ничего в нем нет — нещадное пепелище, и то было разрушено одним простым осознанием
он сделал больно Рану
Рану, его Рану
сделал
больно
сам
Ноги косятся, и Риндо покорно сползает вниз — руки все еще цепляются за рубашку брата; пальцы, глупые, дрожат.
Ран отмирает резко — рывком, словно из под толщи воды вынырнул, — когда колени Риндо касаются паркета. Он цепляется за чужие предплечья так быстро, как только может
лишь бы не отпустить, никогда его не отпустить
Только бы не видеть как Риндо — его Риндо, щеки с румянцем, челка спадающая на глаза и улыбка, которая для Рана предназначена и только, — снова становится поломанной куклой.
Ран опускается на колени, скользит руками по плечам выше, прежде чем обнять за шею — к себе притянуть, ближе
намертво, чтобы ни на шаг, чтобы рядом, чтобы в безопасности.
с ним.
Риндо нервно вцепляется в его спину в ответ, всхлипы глушатся плечом и становятся тише — соль впитывается в ткань, — но не утихают.
Спустя минуты, когда удается унять внутреннее беспокойство, понимание наконец доходит до ума: Риндо живой — не мертвый, не мертвый, не мертвый — он дышит и, небеса, плачет — Ран окончательно выходит из ступора, сбрасывает с себя ужас прошедших часов.
До чего же он был не в себе все это время, насколько был испуган.
Насколько было страшно лишиться всего.
Он бережно отстраняет от себя Риндо — тот смотрит в пол: слипшиеся от слез ресницы кажутся еще гуще, блестят в лучах проскользнувшего солнца — аккуратно, словно с хрустальным, Ран берет его лицо в свои ладони — щеки раскаленные касаются его прохладной кожи.
Большие пальцы мягко гладят скулы — и растирают слезы по лицу только сильнее.
Но это не имеет значения, бережность этого жеста — вот что имеет вес, веки Риндо подрагивают, когда его окутывает этой нежностью.
Его так кроет, он оказывается был так не готов.
Ран рассматривает родное до боли лицо: покрасневшие скулы, припухший нос, обкусанные губы и воспаленные глаза с ресницами, отражающими блики. И что-то в его груди ломается и рвется с мерзким хлюпаньем, когда внутри селится страх, что он мог это все потерять.
Мог потерять Риндо.
— Рин, — мягко начинает он, подкрадываясь будто, — Риндо издает прерывистый полувсхлип и Ран понимает, что поступает правильно, ведь с братом сейчас, как с ребенком надо, — посмотри на меня, Рин.
Риндо поднимает взгляд не сразу, духом собирается, понимает Ран: он видит это в том, как несильно поджимаются губы и брови едва-едва сходятся на переносице, образуя неглубокую складку, что пропадает, когда Риндо, словно завороженный, медленно переводит на него взгляд.
На губах Рана улыбка — она теплая и мягкая по краям, она что-то про боль от любви.
— Расскажи мне, Рин, — просит, не требует.
— Прости меня, — в который раз произносит Риндо, и голос его осипший после слез, но все равно такой его, такой узнаваемый.
Он обхватывает своей ладонью запястья Рана, словно на случай, если брат решит убрать руку, — Ран и не подумает совершать подобную глупость.
Сейчас — в омут с головой. Либо так, либо никак, думается Риндо, ведь когда кроме пепла не остается ничего, то и терять нечего. Он всегда был храбрым человеком, по словам Рана, даже до безрассудства, но сейчас Риндо убежден, что на слова его толкает что-то извне.
То ли токсины от наркотиков, то ли адреналин, но собственной храбрости ему не хватило бы и за целую жизнь для этих слов.
— Я люблю тебя, Ран, — Риндо, с решимостью человека, идущего на собственную казнь, смотрит в лицо напротив. Ловит момент, когда чужие глаза расширяются в удивлении, открывая сильнее лиловую радужку
но отторжения нет
его никогда и не было
только не для Риндо
— Больше, чем что-либо. Больше, чем все свои желания; больше, чем мог бы любить свою семью; больше, чем любого, абсолютно любого, человека в моей жизни. Я люблю тебя больше, чем себя, больше, чем весь мир, — Риндо дышит тяжело, загнанно выпалив всю свою речь на одном дыхании, он поджимает на мгновенье губы, и Ран видит в этом настолько пугающую веру в свои слова, что его прошибает.
— Ты — это вселенная, Ран. Ты — это все.
Риндо ловит взглядом, как приоткрылся в удивлении рот брата, пока он говорил, как его глаза продолжают смотреть одновременно и на него, и будто бы сквозь, но зрачки — зрачки расползлись, закрывая радужку.
— Рин, — это — мягкость, это — констатация факта.
Спокойствие возвращается, удивление сходит с лица, и Ран, притягивая Риндо бережно за щеки, прислоняется к его лбу своим.
Риндо это видится сном, но в то же время воспринимает и как данность — планеты не взрываются и мир не кренится набок. Словно потому, что происходит то, что должно — обязано было — произойти.
Словно иначе — никак.
Губы Рана мягкие на ощупь, когда он касается губ Риндо невесомо, замирая, ощущает тепло, ощущает новую реальность.
Глаза Риндо распахиваются настолько широко, что ресницы нижнего века щекочут подушечки пальцев.
А потом Ран целует его, целует со всей той жесткой уверенностью, на которую только способен; только для Риндо, только для него.
Шершавые губы Риндо — обветрились, пересохли от слез — размыкаются, когда Ран подцепляет нижнюю губу зубами аккуратно — его движение по прежнему про бережность и желание не навредить, сохранить да уберечь. Язык касается кромки зубов, щекочет верхнюю губу и Риндо приоткрывает рот шире, впуская чужой язык, и тянется в ответ. Слабое столкновение языков — и Ран вылизывает его рот, зная на подсознательном, что Риндо тут же сделает это в ответ.
Тишина их кухни нарушается звуками поцелуев и их общим сбитым дыханием.
Оторвавшись от чужих губ, Риндо прислоняется лбом ко лбу Рана, Ран в ответ легонько трется кончиком носа о его.
Риндо пытается отдышаться и пытается осознать, когда Ран говорит:
— Не делай так больше, — и горечь проскользнувшая в его голосе напоминает Риндо, что эта ночь, это утро были реальны.
— Никогда.
Риндо никогда не звучал так уверенно, как сейчас.
Слова таят на губах Рана, впитываясь в кожу клятвой, нерушимой, когда он подминает Риндо под себя.
Впечатывая обещание в их губы, Ран шепчет признание в любви.