Archive of Our Own

Батюшка Олега всегда твердил: "Тех, кто слабей, не тронь. Пред теми, кто сильней, не робей".

Он нечасто учил нерадивого юнца, лезшего с головой в любую передрягу. Считал, что жизнь – лучший учитель, а шишки нужно набивать с малых лет. Но одно это правило было священнее всех бабушкиных идолов и иноземный икон, коим поклонялся их новый князь. Олег, с детства восхищенный отцовской мудростью, лишь кивал в ответ, впитывая редкие наставления неокрепшим умом. Жаль, что отец ни разу не сказал о том, что "не робеть пред сильными" и "идти одному на толпу" – вещи по сути разные. 

Но если за пятнадцать лет это знание не пришло, так с чего оно нынче появится в дурной голове, которую он не может оторвать от земли? Гудящая, словно сдавленная со всех сторон, она чудится тяжелее любого валуна. А пред глазами хмарь – ни прогнать ее, ни проморгать. Все-таки знатно его огрели по голове.

– Вот так молодец! Вот так храбрец! – сладкий голос неожиданно звучит над ухом. В нем искрят смешинки – сплошное веселье и нарочитая лесть. Ни единого намека на искренность. Олег морщится, изо всех сил сжимая веки. – Люблю таких заступников за беспомощных и обездоленных. Сгибаете быстрее всех.

Олег кривится. Он бы огрызнулся, да все лицо словно онемело. Непослушная челюсть не дает раскрыть рта, а кожу колет от мурашек. Особенно с левой стороны. Боль эта пронзает до самого плеча. И резко пропадает, стоит Олегу почувствовать прохладное касание к щеке. Он делает глубокий вдох, распахивая глаза. А перед взором расплывается сказочное видение: белый лик, да глаза синие-синие, словно драгоценная бирюза, в обруче пушистых, светлых ресниц. Но больше всего его очаровывает копна рыжих волос: пестрых, огненных, слово всполохи огня или небо при закатном солнце. Олег глядит на свисающие пряди, почти касающиеся его лица, и не может двинуться. Даже моргнуть страшно – вдруг исчезнет.

– Чего ж ты замер? – не голос, а сладость. Слова льются как мед, и Олег не сразу признает юношу в этой неземной красоте. А тот склоняется над ним, приглаживая темные волосы, да разглядывает внимательно – и у Олега сердце стучит быстрее. Это словно наваждение. Юноша тихо смеется, и смех его чудится легким шорохом ветра, скользящим меж листвы. – Такой большой, а сердце бьется как у зайчонка. Не боись. Не пришел твой час.

– Кой час? – едва шевеля губами, вопрошает Олег. Он наконец чувствует мягкость под головой и со смущеньем понимает, что лежит на чужих коленях. Что это за юноша такой? Приласкал, уложил, да сидит рядом красивый, заставляет сердце его бредить. Олег никогда не видал его ранее.

– Голову вусмерть расшибить, – отвечает он, и улыбка на чужих устах плывет на миг, становясь острее. – Коль повернет твой друг, Игорь, на верную тропу, да найдет тебя, останешься в живых. А коль уйдет в другую сторону, позабыв про тебя, заберу к себе в Царство.

Олег тяжело сглатывает, чувствуя холодок, пробежавшийся по спине. Он отводит взгляд от чарующего лика. В груди скребется что-то беспокойное, но он заедает это чувство, оглядываясь. А вокруг пустошь. Одинокие сухие деревья, стоящие в безмолвии, выжженная трава и иссушенная до глубоких трещин земля. Олег видит вдалеке свет, выбивающийся из-под темного неба, но над ними лишь грузные облака, чудящиеся так близко, словно вот-вот свалятся на макушки.

– Тише, – шепчет нежный голос. Он поворачивает лицо Олега к себе, улыбаясь краешком губ. Юноша выглядит чужим в распростертом вокруг них мраке. Но Олегу думать мучительно тяжело – чужие касания усыпляют тревогу. Где он, что происходит, почему они здесь – все вопросы меркнут, когда пред взором вновь предстает чужая красота. Олег не смеет отвести взгляд от этих глаз. Они смотрят в самую душу. Именно туда, где нечто сильное вспыхивает в груди. И юноша кладет белу руку поверх его груди так, словно нет между ними ни костей, ни кожи. Олегу чудится, что ладонь его достает до самой плоти. – Занятно. Сколько жизни в тебе – на дюжину таких же молодцев хватит. Будто не одно сердце бьется, а два.

Юноша ухмыляется – и от его вида недобрая дрожь пронзает тело. Так глядят лисы на разодранную дичь, сыто облизывая кровавую пасть.

– За что тебя так благословила Умай? – вопрошает он, с любопытством прищуривая глаза. Олег тяжело сглатывает.

– Кто ты? – шепчет он сухими губами.

– Кто знает? – пожимает плечами юноша. Он легкий, словно ветер, говорит весело. Словно играет с Олегом. И забава эта приносит ему искреннее удовольствие. – Имя жаждешь узнать, да оно лишь вам, людям, надобно. А как вы кличете меня один… Бог знает? Иль в кого ты веруешь?

Олег хмурится, не понимая, о чем тот молвит. Ему не то что думать, даже держать глаза открытыми тяжело. И он все чаще моргает, чуя, как сонливость давит на веки.

Страшную тишь прерывает шелест перьев – и на плечо парня садится ворон. Черный, большой. Он глядит в Олеговы очи своими темными, словно впалыми в череп, бусинками. Издает низкое "кру", и юноша касается пальцами птичьей головушки, приглаживая ее.

– Ну вот, – с досадой вздыхает он. – Тебе пора.

– Постой, – подав слабый голос, Олег берет его за тонкое запястье. Такое бледное и хрупкое, словно можно сломать одним касанием. А сердце в груди все также сходит с ума. Олег не может думать, пока эти глаза устремлены на него. Но все же, сглотнув горькую слюну, он вопрошает: – Мы увидимся вновь?

Юноша вскидывает бровь на миг, глядя с удивлением. И расходится в насмешливом хихиканье. Он едва старше Олега, но в этот момент юноша глядит так, словно перед ним лежит неразумное дитя.

– Обязательно. Но не понравится тебе наша встреча, коль твое время придет. Ох как не понравится.

Олег хочет воспротивиться, но юноша кладет ладонь на его лицо, прикрывая глаза. И он засыпает.

***

– Дурень! – ругается девица. Краснощекая иль от злости, иль от румяной молодости, да столь крепка, что Олег морщится от очередного шлепка полотенцем. – Кой же остолбень! Так глупо попасть только ты мог! Одного отучила, а второй так и прет, как баран.

Олег прижимает руку к лицу. Голова болит так, словно ее раскололи, а потом вновь попытались вылепить и обжечь в печи. Еще и кричат над ухом, каждым громким словом вбивая кол в темечко.

– Юль, ну прекращай. Видишь, ему и так тошно, – вмешивается Игорь, забирая из девичьих рук полотенце. Зря. Ведь на место полотенца может прийти рука, а у Юли она тяжелая, еще больней бить будет.

– А мало! Будет знать, как ввязываться в драку с тремя. С тремя, Игорь! Предлагал ведь батюшка вас счету обучить, может, хоть тогда вы, дураки, понимали бы, что три больше одного.

Олег даже не силится спорить. Бесполезно. Он ведь как лучше хотел! Давно нужно было с той пьянью по-мужски поговорить да объяснить, что нельзя Самойловской дочке докучать. Даже если о той слухи непристойные ходят, кои они же, Олег уверен, и распустили, лишь бы честь юной красавицы опорочить.

– Она права, Олеж, – вздыхает Игорь. – Может, наконец Фросю замуж позовешь? Раз так печешься о ней.

Тот хмурится.

– Ой, все, идите. Слыхали ведь, мне нужна тишина и покой. Кой с вами покой, а? Только посмертный.

– Ой, поглядите на него! – фыркает Юля. – Вот и подыхай.

– Вот и подохну, первая кинешь мне горсть земли в яму, – обещает Олег и, встав с нар, морщится от боли.

– Обойдусь, – Юля по-детски показывает язык и, получив щипок от Игоря, выбегает из избы.

– Отдыхай, – то ли просит, то ли наказывает Игорь и, вздохнув, треплет Олега по плечу. – Чтоб к охоте живчиком был.

Олег усмехается.

– Куда я денусь?

– Зная тебя, куда угодно.

– Кто бы говорил, Игорешь.

Игорь улыбается в ответ. Все ж не на пустом месте они сдружились. Правильно Юлька говорит, два барана. Зато какие! Олег хлопает в ответ Игоря по спине, провожая из избы.

И тут же сзади слышится стук об дерево. Олег усмехается. Он уж думает, что Юлька оббежала избу, чтоб еще раз ему язык показать. Но обернувшись, он видит птицу. Черный ворон сидит на окне, глядя на него темными очами. Олег улавливает нечто знакомое в его глазницах – и вздрагивает. Что за чувство такое странное?

Ворон, встряхнув крылья, клюет ставни. Да так настырно, словно достать кого-то силится.

– Фу ты! – шугает его Олег. Нечего ему тут избу портить. Он подходит к столу, а на нем лишь хлеб да земляника, принесенные Игорем с Юлей. Олег берет пару ягодок, подходя к ворону. Тот не спешит улетать, глядя все таким же внимательным взглядом. – Бери и улетай. Не надо мне из избы никого выковыривать.

Он подносит ладонь к птице. И ворон, резво клюнув ягодки, вздымает вверх. Еще так больно клюет паршивец.

– Правду говорят: ума много, а доброты нет, – бурчит Олег и, все еще щурясь от боли, закрывает ставни.

Не нужны ему непрошеные гости. Особенно пернатые.

***

К шестнадцати Игорь зовет Юлю замуж. Да делает это красиво: телегу украшает, родителей невесты одаривает, а ей самой рукавицы из лисицы преподносит. Девицы на деревне еще неделю охают, приговаривая, какой Игореша молодец, а тот нос от смущения чешет. Конечно, ему дядь Федя помог, как сыну единственному, пускай и не родному по крови.

Олег завидует. Наверное. Что-то не дает его сердцу покоя. Олегу и самому пора свадьбу играть. Пускай живет небогато, но в деревне он в почете: отчасти за свои поступки, отчасти за память о родителях. Да и девицам он нравится, но все не то. Блеклы они все, скучны. Не трепещет сердце ни от одной из них, поколе во снах его преследует отблеск синих глаз. Незнакомые, но такие чарующие, что лишь о них Олег может грезить.

Игорь качает головой. Говорит: «мало ли что во сне причудится, дурь все это». А Олег кривится. У того-то все в жизни легко: и невеста есть, и служба при князе, на кою он заступит со следующей весны. Игорь и его зовет. Вот-вот прогнет, но Олег пока что держится. И ищет новые передряги. Ему нравятся драки! Мог бы разбойником стать, но память о почтенных родителях не дает.

Но к разбойникам все равно лезет. Пускай и по другой причине, зато потом удирает так, что пятки сверкают. Жаль, что Олег забывает, куда могут завести лесные тропы. Но и перед обрывом он не промах.

– Слыхал я, что дуракам везет, но такого дурака еще ни разу не видал, – цокает до боли знакомый голос в темноте. – Чтоб прыгнуть с обрыва в реку и выжить… Точно ты у Умай в любимчиках.

Олег не успевает раскрыть глаза, как грудь сжимается от боли. Горло распирает, словно полное воды, и Олег заходится в раздирающем кашле. Кто-то жмет на грудь. Упирается двумя ладонями, горячими словно угли, и вмиг прогоняет боль. Олег резко открывает глаза – и замирает. Поверить не может. Нависнув над ним, да поставив руки на грудь, на Олега глядят те самые синие глаза.

– Ты…, – Олег давится воздухом. Воспоминания градом рушатся на макушку, словно забытый сон. Они виделись. Точно также виделись уже! И он вскакивает, хватая неземного юношу за руку. Теплая. Настоящая. Живая! Не виденье это чудесное, а быль! И как только Олег мог забыть о нем? – Я помню тебя. Помнил. Не причудился мне твой лик прелестный.

Он прижимает руку юноши к своей груди, поколе сердце заходит в быстром стуке. Он был прав, думает Олег, вспоминая свой восторг: ни с кем этот юноша не сравнится в красоте. Рыжие волосы, острые глаза, овал лица, даже взъерошенные брови – все выглядит как волшебство, принявшее лик людской.

– Ох, – вздыхает очаровательный юноша, прижимая вторую ладонь к лицу. – Сумасшедший. И самоубийца к тому же.

Он встает, поправляя юбку сарафана. Одежды, схожие с девичьими, удивляют, но Олег, перебарывая слабость, хватается за подол.

– Стой, я помню тебя, – вторит он. – Ты спас меня тогда.

Юноша вскидывает бровь – и через миг заходится в хохоте. Олег может лишь недоуменно глядеть на него, поколе тот все потешается над ним.

– Зайчонок ты мой несмышленый. Неужто в самом деле не догадываешься, где мы? Оглянись, – он улыбается, взмахивая рукой, а Олег насупливается от обидного прозвища. Но, как и велено, оглядывается. Вокруг все та же гнетущая пустошь. Олег не припомнит, где поблизости мог так лес изгореть. Чтоб ни единого звука, ни одной живой твари. – Я по твою душу пришел. Иль скорее ты в мои руки так и жаждешь попасть.

Олег тяжело сглатывает.

– Не может быть, – противится он. Забытый миг из детства вспыхивает в голове. Чушь. Бред собачий, старые сказки, в кои никто уж не верит, а нынче по приказу князя и вовсе считают ересью.

Воронья царица – проводница в мир Иной, та, чей лик станет последним, что ты увидишь пред вечным сном. Но это даже не дева! Прекрасный юноша, теплый, живой! Дышащий жизнью!

– Побледнел весь, – улыбается он, по-птичьи склоняя голову. С той поры, как к Олегу зачастил один ворон пронырливый, он частенько видит этот жест. – Не переживай. Не пришло твое время, хоть ты и силишься с жизнью побыстрей распрощаться! Что, так любы тебе земли эти?

Олег смотрит по сторонам. Нет. Он все яснее видит выжженные деревья и пейзаж, из которого словно вымыли все краски, оставив два цвета: черный и серый. Лишь кусочек неба виднеется вдалеке ярко-желтым пятном.

– Нет.

– Тогда не дури. Коль не по судьбе пойдешь и жизнь сгубишь собственными руками, навсегда здесь останешься. Лишь бесята будут потешаться над тобой. А поверь, эти твари и умершего в могилу сведут.

Олег тупит взгляд. Происходящее не укладывается в голове, но перед юношей отчего-то стыдно.

– Я не хотел убивать себя.

– И не вздумай! Мне твоя душа целой нужна, – фыркает юноша и, встряхнув рыжей копной волос, глядит прямо на Олега. – А для чего прыгал тогда?

Олег вздрагивает. Он хлопает себя по телу, но мешок, к счастью, висит на поясе. А в нем перстень золотой.

– Память от бабушки, – объясняет Олег, поднимая украшенье. Не выронил! Какое счастье. Юноша глядит на него, вскинув бровь, и Олег чувствует нужду оправдаться. – Единственное, что ей от деда осталось. Тот умер рано, а она всю жизнь этот перстень проносила на шее. И я берег его! А прошлым летом мы с другом на охоту ушли далеко, так я вернулся, а перстня нет. У нас в деревне только один загребала есть, тот его одному из купцов приезжих сдал. В самом деле, те прохвосты и бандиты. Благо, вновь у нас проездом оказались. Я перстень умыкнул прям с пальца, пока те спали, а потом… Ну, не настолько я дурак, чтобы с ними драться.

– Но настолько, чтоб со скалы прыгать, – усмехается тот. Олег вновь насупливает брови. Выбор у него был невелик: нож под ребром или надежда выплыть по реке. И не прогадал ведь, раз жизнь еще при нем!

Юноша молча садится рядом. Так близко, что почти касается руки – и Олег задерживает дыханье. Слишком красив. И так юн! На вид едва двадцать дашь. Как здесь поверить, что это прекрасное виденье так старо, что смертные о нем былины складывают? Точно чушь. 

Но ему любопытен не Олег, а украшенье в его руках.

– Хочешь посмотреть? – к своему изумлению, вопрошает Олег. Он ревностно относится к таким вещам. Бывало на Игоря ругался, коль тот своими ручищами лез, а тут самому хочется поделиться.

И юноша кивает, беря перстень в руки. Тот и впрямь чудесен. Золотой, с гравировкой и большим красным камней, на коем что-то высечено на неизвестном ему языке. Олег не знаток в драгоценных камнях, но ценность этого перстня и слепец увидит. 

– Счастье, – неожиданно говорит юноша, разглядывая перстень со всех сторон. Олег вскидывает бровь. – Камень этот – ягода кизила, а на нем имя выгравировано. Означает счастье.

– Ягода кизила? – удивленно вопрошает Олег. Он даже не знал его названья, считая его просто "красным камнем". – Любишь драгоценности?

Юноша загадочно улыбается.

– Коль продолжишь нарываться, вскоре воочию убедишься в этом, – чужой лик переменяется, словно вспомнив что-то, а после добавляет со всей строгостью: – И прекращай Василиска хлебом подкармливать. У того ума с горошину, знает, что нельзя, а объедается до резей.

Олег непонимающе хмурится. Он хочет спросить, о ком говорит юноша, но ответ сам является перед глазами. Хлопая крыльями, птица садится на чужие колени, прикрытые сарафаном вышитым. Ворон настырный! Неужто его Василиском звать?

– Это твой ворон?

– Нет. Вороны сами по себе, но все они служат мне, – юноша чешет под клювом, а птица ластится как домашняя животинка. –  Может, стоит тебе пальцы выклевать, коль ты без сознания лежишь? Или сразу глаза? Тогда прекратишь всякой гадостью кормить, добросердечный ты наш.

– Не надо пальцы, – встрепенувшись, говорит Олег. Руки сводит судорогой. Слишком явно он представил вороний клюв, разрывающий плоть. – Я и так запомню.

Юноша тяжело вздыхает, качая головой.

– Нет. Стоит тебе открыть глаза в мире людском, как запамятуешь о здешнем.

– Как же так? – в сердцах спрашивает Олег. Если все это быль, как о таком забыть можно? – А если я хочу помнить?! Твой лик сводит меня с ума во снах. Я уж поверил, что выдумал тебя.

Юноша глядит с удивлением. Его рука замирает над птичьей головой – и ворон вытягивает шею, чтобы потереться.

– Точно сумасшедший, – говорит он. – Повезло же именно тебе столько жизни вытянуть. Чувствую, намучаюсь я с тобой, еще не раз свидеться придется.

– Тогда лучше мне помнить обо всем!

Тот вздыхает. Упертости Олеговой можно позавидовать. Да только та утомляет всех в округе.

– Коль три обещания дашь, я подумаю, – говорит он, а Олег соглашается без раздумий. У него и так за душой ни гроша, ему нечего терять. И тогда юноша нарекает: – Не смей убить себя. Не обижай дитя. И не придавайся любви.

– С кем? – удивленно вздыхает Олег. Юноша фыркает от смеха.

– Со всеми: людом, зверьем, бесятами. Последние не только душой, но и чреслами любят лакомиться, потому и без нашего уговора лезть к ним не стоит, – толкует он. – Хочу, чтобы к смерти душа твоя наливалась как спелое яблоко.

И снова дрожь по спине. Он словно забывает, с кем беседы ведет. Но есть ли выбор у него? В беспамятстве Олег сходит с ума от чужих глаз во снах. Да и делить постель ни с супругой, ни с подругой, ни с другим юношей он не желает.

От того Олег в тот же миг выдыхает:

– Клянусь.

– Хотя бы минутку подумал ради приличия, – усмехается юноша и, шепнув что-то ворону, прогоняет его с колен. – Но учти, нарушишь клятву – прокляну. Все еще согласен?

– Да.

– И впрямь дурак, – смеется он, садясь ближе. Так близко, что Олег может разглядеть каждую крапинку в чужих глазах, но изумляет его другое – лицо юноши безупречно. Ни единого изъяна, родинки, веснушки, морщинки. Его лицо словно белое полотно. Такое и впрямь не может быть у живого человека. – Тогда закрой глаза.

Олег повинуется. Он чувствует, как юноша касается его колена – и сердце сходит с ума. Чужие пальцы скользят выше, ладонь упирается в плечо, а оттуда град мурашек сползает вниз по телу. Юноша, едва касаясь кожи, отодвигает в сторону край рубахи, обнажая плечо. И Олег на миг задыхается. Мягкие губы прижимаются к местечку над ключицей. Кожа в этом месте горит, немеет. Олег раскрывает от удивления глаза, но юноша уже отодвигается, глядя на него с хитрецой.

– На всю жизнь след останется, – говорит он. – Как и память о встрече.

– Спасибо, – отчего-то благодарит Олег и вновь берет чужую ладонь. Как же нежна его кожа.

– Шрам до самой смерти будет болеть. За что благодарить-то? – качает головой юноша. – Мой тебе совет: постарайся больше не биться головой об твердое.

Олега не ранят чужие слова. Как здесь гневаться, когда на тебя глядит столь чудесное создание?

– И все же, как мне звать тебя? – вопрошает Олег. – Не могу я думать о тебе как Вороньей Царевне.

– И не стоит, – морщится он, видно не любо ему прозвище людское. Юноша отнимает свою ладонь и кладет в руку Олега перстень. – Не морочь себе голову. И поскорее открывай глаза, а то захлебнешься.

Олегу чудится шелест перьев. И стоит теплым пальцам коснуться его лба, как пустошь редеет пред взором, прогоняя его в темноту.

***

Сухий сменяется свежим травнем. Олег почти оправляется после купаний в ледяной реке и все чаще ловит косые взгляды односельчан. Но кого это заботит? Точно не Олега, который вновь, привалившись к избе, перебирает ромашки в руках.

– Вась, ну будь другом, не вредничай, – Олег улыбается, подзывая к себе ворона. А тот сидит на дереве, да глядит недовольно. Обиделся! Олег пару дней назад щелкнул его по клюву, коль тот к хлебу полез, а он теперь, своенравный такой, даже подлетать не хочет. – Гляди, что я тебе взамен дам.

Олег поднимает раскрытую ладонь, а в той лежит орех. Василик, подметив любимое яство, замирает. Паршивец пернатый. Хочет ведь, но до последнего на ветке мается, лишь бы показать, какой он упертый. Смотрит, отворачивается, прыгает с ветки на ветку, а после резко срывается с места. Олег еле успевает закрыть ладонь, чтобы тот не украл орех. И ворону, недовольно нахохлившись, приходится сесть на земь.

– Передай хозяину еще одну весточку от меня, – просит Олег, кладя рядом венок из ромашек. Только одним его мысли заняты: как чудесно выглядели бы чужие волосы, коль вплести в них цветы, пропустить пряди меж пальцев и поймать озорной взгляд голубых глаз. Олег улыбается, мечтательно вздыхая. Хотя он может лишь гадать: доходят ли до юноши его гостинцы. 

Олег словно зачарован. Все мысли заняты прекрасным ликом, чужим смехом и ехидными подколками. Столь прелестное создание, а ютится в столь ужасном месте. Олег не в силах это исправить, но так хочет украсить чужое бытие, разбавить яркими красками. А что может быть красивее цветов? Их нежные лепестки напоминают бархатную кожу юноши. Васильки подобны его синим глазам, а лепестки нечесаной барыни – его розовым губам.

Но Василиск, каркнув, показательно отворачивается от него. Олег вздыхает.

– Не хочешь – не надо, – пожимает плечами он. – Будто ты единственный ворон здесь. Найду, кого попросить.

Ворон дергается. Олег не сдерживает ухмылку, коль тот, важно развернувшись, подходит к венку. Вредина. Глядит так, словно думает, сделать ли одолжение. Но все же сдается, подхватывая венок клювом. Олег и не сомневался, что такой обжора клюнет на лакомство.

Василиск улетает, но Олег подмечает, как из кустов выглядывает еще один клюв. И он, вздохнув, подзывает ворона к себе. Такой же большой, черный. Как две капли воды с Васей. Олег своего "помощника" отличает только по тому, что тот самый наглый и вредный из всех пернатых.

– Держи, только помалкивай перед Васей. А то еще больше обидится, – усмехается Олег и, выковыривая кусочек ореха из скорлупы, кидает его ворону. И тот радостно цапает угощенье.

– Опять с птицей болтаешь, – вздыхает тяжелый голос над головой. Олег вздрагивает. Он даже не услыхал шагов Игоря, а тот ведь мальчик не маленький. – Прекращал бы. А то скоро люд шептаться начнет. Знаешь ведь, эти птицы не к добру.

Олег усмехается.

– Пускай, – с улыбкой отвечает он. – Я как уйду, не о ком шептаться будет.

Игорь хмурится. Он тяжело вздыхает и, положив руку на плечо Олега, присаживается рядом. В чужих глазах сплошное беспокойство.

– Не обессудь, Олеж, но мы волнуемся за тебя. Ты сильно переменился в последнее время, а теперь еще собрался в такую даль.

– Не такая уж это и даль.

– Ты хоть дорогу помнишь? Когда вы ездили туда в последний раз? Еще твой батюшка жив был.

Олег умаялся это слушать. К чему волнение? Он уже не дитя: и дорогу долгую перенесет, и дичь подстрелит, и отобьется от лесного зверья. Ничего с ним не случится.

– Брось ты, – вздыхает Олег и, встав, оттряхивает порты. – Пригляди за домом, раз так печешься обо мне. А с остальным я и сам управлюсь.

– Скажи хоть, для чего тебе в матушкину деревню приспичило ехать?

Игорь ведь не уймется. А Олег не знает, как ответить на его волненье. Нужно ему туда – и все. Матушка его умерла при родах, но он вдоволь наслушался от родных, насколько та была суеверной. Идолы ее отличались от бабушкиных, она плела странные куклы и вырезала руны. Отец силился скрыть ту богохульщину, что творили женщины в его доме, но рука не поднялась выкинуть то, что так любила матушка Олега.

Чует его сердце, что там он найдет ответы на свои вопросы. Даже на те, что сам себе не может задать.

– Считай, что скучаю по ней, – улыбается Олег.

***

Путь его занимает целый месяц. Олег подолгу останавливается, где придется, берет работу, что подвернется, да слушает молвь людей, добродушно делящихся с ним куском хлеба. Вася не летит с ним в путь, лентяй, да где бы Олег ни оказался, его встречают вороны.

– Неужто вашему хозяину любы мои гостинцы? – вопрошает он у очередной птицы, гладя пернатую макушку. Те каркают что-то на непонятном ему языке, а Олег продолжает собирать букеты для юноши. Увидь бабушка, как он дарит сорванные цветы, отбила б ему руки мокрой тряпкой. Да разве есть дело тому, кто собирает людские души, на их суеверия?

В деревне его встречают, к удивлению, с теплом. Олег на память идет к матушкиной сестрице, а та, охнув, чуть не роняет ведро с водой, увидав его. Она прижимает Олега к себе, как родного, и говорит, что лицо его словно списали с матушкиного, даже родинки на щеке в той же россыпи, что и у нее.

– Тарике должна гордиться, какой у нее батыр вырос! – все щебечет тетушка.

Олег многое узнает о своей матушке. Даже обидно, что в отчем доме о той говорили так мало, да сухо. Здесь же ее до сих пор помнят и чтут, а потому и Олегу радуются как родному.

И он хочет отплатить за чужое радушие! Да у Олега дар попадать в передряги. Иногда абсурдные до стыда.

До жгучего мерзкого стыда. От такого уши горят, а лицо словно опускают в кипяток, заставляя вариться не только внутри, но и снаружи. Олег, просыпаясь в том гнетущем месте до последнего желает верить, что чуть не сгиб смертью храбрых, сам того не прознав. Но чужой смех напрочь отбивает все надежды.

– Чуть от грибов не помер! – громкий хохот оглушает его. Олег жмурится от неловкости, прикрывая ладонями пекущее, словно в горячке, лицо. Кой позор! Тетушка ведь опасалась, что Олег ничего не ведает о местных лесах. А тот решил, что зелень везде одинакова, так к чему волненье? – Вот ведь умора. 

Господь милостивый. И ведь не провалишься сквозь землю от стыда, Олег и так под ней.

– Ну да, потешайся надо мной, над дураком, – бурчит он едва слышно. От чужого веселья разит теплом. Иль от тела, сидящего совсем близко. Горячая ладонь касается его руки, отводя ее от пристыженных глаз. А Олег не может глядеть на него. Так желал увидеться! Так скучал! А по итогу выставил себя дурачьем.

– Успокойся, не ты первый, не ты последний. Полежишь пару дней в горячке и вновь по грибам пойдешь, – хихикает юноша. Как же мил его смех! Олега раздирает изнутри от стыда, но нет сил боле прятать взгляд.

Он отводит руки от лица – и вмиг забывает, как дышать. Юноша еще прекраснее, нежели раньше. Он сидит в невиданных Олегом одеждах: в расшитом халате, пестрящем зелеными и красными тканями, золотыми нитями да разноцветным волокном. Под тем выглядывает белая рубаха, но его взгляд завораживает другое – украшения, коими он увешан с головы до пояса. Олег в жизни столько не видал.

– Так глядишь на меня, я вот-вот заробею, – улыбается юноша. Но красуется! Нарочно ведь! Он поправляет косу, а на той, переливаясь металлическим звоном, блестят серебряные бляхи словно монетки, сцепленные колечками да цепочками. На ушах его висят похожие серьги, на груди – тяжелое украшение, достающее до самого пояса, на руках – браслеты, перстни. И, куда ни глянь, в ответ тебе сверкнет драгоценный камень, кой украшает каждую выемку в серебре. Зеленый, темнее травы лесной после града, темнее листвы, но столь благородный цвет, что и не верится в его существование.

– Не могу взгляд отвести, – признается Олег, и юноша хихикает. Этот звук, словно лучик света, касается его груди и согревает до самых кончиков пальцем.

– Льстец.

Олег сглатывает. Юноша так красив, что кажется, так нагло глядеть на него – это кощунство. Но он так скучал! Так лелеял мысли об их грядущей встрече. Он ведь только об этом и думал днями напролет. А нынче сидит робкий, словно девица на выданье.

Он откашливается.

– Ты…, – Олег запинается, чувствуя, как щеки теплеют. Такая глупость, а так стыдно спрашивать. – Вася передавал весточки от меня?

Юноша расцветает в довольной улыбке.

– Да. Мне приятно твое внимание. Но я никак ума не приложу, для чего все это.

– Я подумал, тебе одиноко здесь, – шепотом отвечает Олег. Его голос так тих, что едва слышен. Он тупит взгляд, глядя на земь. Серая, потрескавшаяся. Неживая настолько, что даже на ладонях от нее не остается песка. Такой не бывает в мире людском. – Хотел хоть немного скрасить это место.

Над ухом звучит милое оханье. Юноша садится ближе, поднимая голову Олега за подбородок, а в синих глазах нечто чарующее: сильнее, чем любопытство, глубже, чем благоволение.

– Зайчонок, неужто ты меня совсем не слушаешь? – вздыхает он, – я не живу здесь. У меня свое Царство. И поверь, оно краше всего, что ты только можешь вообразить, – ох, глупец. Олег хочет зажмуриться от стыда, а внутри все сжимает, словно собственное тело его дурость перетерпеть не может. Но юноша не дает ему отвернуться, все также касаясь своими нежными ладонями. – Но ничто живое в нем долго не держится. Цветы увядают за считанные часы. И я любуюсь каждым букетом, присланным тобой, провожаю его короткую жизнь.

Олег вспыхивает. Чужие слова так милы, так искренни! И юноша улыбается, глядя ему в глаза.

– Я рад, – дрожащим голосом отвечает Олег. Кажется, лишь холод серебра на чужих пальцах не дает ему сгореть. И Олег, стараясь привести себя в чувства, отвлечься от чужих глаз, вопрошает: – А что это за место? Если мы не в Царстве твоем, то где?

Нежная ладонь отпускает его – и Олег вздыхает. Без нее словно холоднее становится.

– Между жизнью и смертью. Души, висящие на волоске от кончины, нечисть всякая, хтонь – кого здесь только нет. Паленина это, если тебе угодно будет, – отвечает он, на что Олег глядит непонимающе. – Ты не чуешь, но здесь гарью несет, не продышаться. А я берегу души людские. Коль они слабы, любая дрянь может украсть их и, чего хуже, телом овладеть.

У Олега бежит дрожь по спине. Неужто он мог и не проснуться? А телом его, как куклой бездушной, владел бы кто-то, лишь притворяющийся человеком? Жуть.

– И часто такое бывает? – вопрошает он, и юноша, неожиданно нахохлившись, возмущенно зыркает куда-то вверх.

– Я слежу, как могу! Одних рожениц в день не пересчитать, а дитяток тем более. Так тварям этим новорожденные уж не любы. Позарились на тех, кого я опекаю! Нарочно мне докучают.

Чужой гнев потухает также скоро, как и вспыхивает. Юноша так о людях печется, Олег и представить не мог. И он, все также робко, едва решаясь, берет чужую ладонь в свои.

– Меня тоже опекаешь?

– Еще бы! – улыбается он и, к удивлению Олега, переплетает их пальцы. Боже. Его рука так легка, так бледна по сравнению с Олеговой, но как же мило та лежит в его большой ладони. Юноша касается Олегова перстня. Оглаживает его, почти любовно проводя пальцем по багровому камню. – Тебе так люб этот перстень. И я хочу такой же, но с тобой.

Олег непонимающе глядит на него, но от чужих касаний весь светится, а уголки губ, подрагивая, тянутся вверх. Его украшение и в подметки чужим богатствам не годится, а юноша твердит, что хочет его. Еще так странно.

– Я не могу его отдать, – с сожалением отвечает Олег, а юноша хихикает в ответ.

– А я и не прошу, – на губах его улыбка, а взгляд острый. Словно можно порезаться от одного касания – и Олег в каждой черте его милого лица, в каждой ресничке видит опасность. Та, затаившись, сжимает его руку обманчиво хрупкой ладонью. – Я сделаю такой же, а душа твоя сослужит камнем для него. Тебе ведь по нраву мои украшения?

Улыбка сползает с лица Олега. Он почти не дышит, глядя на камни в чужих перстнях.

– Это…

– Прелестно, правда? Одни серьги я собирал три десятка лет: у всех души разные, так тяжело бывает пару найти, чтоб цвет в цвет были! – он молвит восторженно, но, подняв голову, осекается. Не радует его, как Олег глядит на то, чем он так дорожит. – Ну что ты? Так лицо осунулось, будто на мертвецов глядишь. Все они упокоились давно, а я лишь часть души беру себе. Иначе для чего мне так людей беречь? Отгонять от них бесят? Следить, чтобы жизнь их до конца дошла, ведь лишь тогда я могу дотронуться до нутра, освободив их дух. Для чего?

Олег тяжело сглатывает.

– Из… человеколюбия? – искренне вопрошает он. Юноша глядит миг, словно не веря услышанному, и вздыхает со смешком.

– На всех любви не хватит, – и отпускает руки Олега. – Не хмурься так, веселье портишь. Лучше погляди сюда.

Юноша улыбается и, засунув руку под халат, вытаскивает из него нечто. Олег ума не приложит, что это, но невиданные отблески завораживают дух. Юноша держит на ладони небольшой шар. Чист как лед, прозрачен, а внутри словно заточены звезды небесные и сверкают невероятным фиалковым светом.

Олег теряет дар речи.

– Немыслимо, – молвит юноша. – Я разные души видал, но такой – никогда ранее.

– Словно… звезды, – вторит Олег своим мыслям.

– Да! Представь себе, ходит человек по земле, а всем и невдомек, что у него звезды в груди горят, – и синие глаза, глядя на шар, сияют также ярко. Олег может поклясться, что и в них горит целый небосвод. – Его звали Сергей. Ты донимал меня об имени, и я решил взять это.

Олег вскидывает бровь. Так просто? Захотел имя и взял?

– Сергей, – повторяет Олег. Звук слово колется, ложась на язык. Не течет как мед иль катится как масло. Сопротивляется. И юноша непонимающе глядит на него. – Так незатейливо. 

– А что? Людям уж не по нраву незатейливость? – хмурится тот. – А мне нравится! Сергей. Сережа. Всяко лучше того, как вы меня кличете. 

Олег хмыкает. Он повторяет про себя, тянет на языке новое имя, словно пробуя его на вкус. А юноша глядит на него из-под завораживающе пушистых ресниц – и вмиг становится ясно, что ни одно людское имя ему не подойдет. Ни одно из тех, что Олег слыхал в своей жизни, просто недостойно его розовых уст. Его вниманья или даже взгляда вскользь. Но Олег вспоминает, как горяча его рука, прижимающаяся к груди, как мил чужой смех, и сам жаждет обратиться к нему ласково. Сережа. Сереженька. А тогда, быть может, и не так чуждо ему это имя.

– Я буду звать тебя, как только пожелаешь, – обещает Олег. И Сергей в ответ улыбается. Он задирает подбородок, щурясь довольно. Как лис, стащивший курицу. Но один вопрос никак не дает Олегу покоя: – Чем я заслужил твое внимание? Разве мне, смертному, дозволено видеть все это?

Он ожидает всего в ответ: насмешки, цоканья иль недовольства. Но чужая улыбка становится печальнее – и Сергей, глядя на него неожиданно мягко, говорит:

– А перед кем мне еще красоваться? Вижусь я с одними воронами да умирающими, а люди обычно чуют, коль их смерть поджидает, и не ведут со мной милых бесед, – вздыхает он. И улыбается еще милее, добавляя: – Один ты отличился.

У Олега лицо заливает жаром. Чужая речь звучит как насмешка над его беспечностью. Но отчего-то приятно. И грудь щемит от чувств! Горестно за то, что Сергею и доброго слова лишний раз не скажут. Но лестно, что Олег своей дуростью умудрился развеять его одиночество. Хоть на миг!

– Я рад, – выпаливает он, робея как юнец. Хотя почему же "как"? Олег и есть юнец, глупый и отчаянный, до восемнадцати едва дожил, но сердце горит так, что он уже всего себя готов положить, лишь бы на чужом лице больше не было скуки и печали. – И нашим беседам, и… тому, что я хоть как-то тебе сослужу. Пускай и в украшении на перстень. Даже то будет наградой для меня.

Сергей улыбается, закусывая губу. И он сам блестит, словно драгоценный камень.

– Точно хочешь смутить меня, – смеется он, – но, раз ты так рад знакомству нашему, будь мил и с любимицей моей, – Сергей свистит. Не шумно, как резвые мальчишки, пугающие скот под бабий крик, а едва вытянув уста – и звук этот звучит нежно. Ласкает его слух и оседает на плечи вмести с когтистой лапой. Олег удивленно косит взгляд. – Марго. Моя красавица.

Птица каркает, слетая с его плеча, и ластится к Сергею. Олег громко вздыхает от удивления. Никогда он не видывал таких воронов: бела, словно пурга, да с глазами алыми. Люд, увидав такую красу, перекрестился бы в предчувствии беды.

– Только свистни – и она прилетит, куда бы ты ни держал путь, – объясняет Сергей и так ласково, так любовно гладит ее, словно перед ним не птица, а дитя родное. И обращается к ней также мягко. – А ты не ленись. Будь ему верной спутницей.

Марго топорщит перья, словно надуваясь от недовольства, но каркает что-то юноше в ответ. И тот смеется.

– Я буду заботиться о ней, – обещает Олег.

– Будешь, – кивает он. – Расскажи хоть, для чего ты ушел в такую даль. Василиск тоскует без тебя и твоих угощений.

И Олег рассказывает. Толкует о своей матери, о благородстве ее и добром сердце. До того, как та, влюбившись до беспамятства, уехала с отцом, в родной деревне она была второй матерью для всех детей. А для кого, потерявших родных кормилец, и первой. Она умела снимать сглаз, лечить хворь детскую и мастерить обереги, защищающие младенцев. И от того ком в горле давит до боли, коль Олег говорит о ней. Сколько вырастила чужих детей, а родного сына лишь раз подержала на груди. Сергей слушает его молвь, притихнув, и взгляд не отводит. А после вздыхает:

– Потому ты и благословлен. Умай заботится о тех, кто о детях печется, и проклинает тех, кто им зло причиняет.

Олег кивает. Они боле не роняют ни слова. И лишь напоследок, ласково дотронувшись до него, Сергей целует его плечо, даруя память и об этой встрече.

***

К двадцати пяти у Олега уже четыре шрама и чувство в груди столь сильное, что не продохнуть.

Он не хочет семьи – не с теми, с кем его сватают в шутку или всерьез, прося остепениться. А с кем желал бы – не суждено. Без семьи нет смысла и в доме, а потому жизнь Олега становится постоянным странствием. Иногда тяжким, но столь увлекательным, что в голову и мысль не приходит скучать по девицам.

Да и с его неожиданным ремеслом не стоит сидеть на одном месте.

– У нас нет, чем Вам отплатить, – шмыгая носом, говорит женщина. Ее лицо осунулось от печали, а под глазами не круги, а целое море, собравшееся от ее соленых слез. Но взгляд горит робкой надеждой и руки прижимают к себе небольшой сопящий кулек, в котором едва выглядывает детское личико.

Олег чешет затылок. Получать благодарность все еще непривычно и смущающе.

– Вы и не обязаны. Кров на пару дней да хлеб – я не смею просить большего, – улыбается Олег, но, смотря на подвязанную куклу в углу избы, добавляет: – Как дитя полностью оправится, спрячьте ее. Сами знаете, какие нынче времена.

Женщина судорожно кивает. И Олег улыбается, коль дитятко в ее руках сладко чмокает, наконец видя светлые, не тревожные сны.

Больше пары дней на одном месте Олегу оставаться нельзя. Пусть он и не желает никому зла, в своих странствиях люд ему попадается разный, А Олег никогда не прочь обнажить кинжал из ножен. Он клянется себе, что не нарочно влипает в передряги, наживая себе врагов тут и там. И все равно радуется как дурак, когда опасность настигает его.

А иногда и протыкает острием в бок. Олег даже злиться не может, потому что первый начал: зацепился языком с одним пьяницей и в драке ему ногу сломал. Кто же знал, что у той пьяни долгов по горло, а как их возвратить, коль ты лежишь на постели безвылазно? И ведь удивительно: нашел Олега, отомстил. Еще и так больно. Гад.

– Это было близко, – нахмурившись, вздыхает Сергей. Сережа. Олег так скучал по нему, что на глаза почти наворачиваются слезы, когда дорогой сердцу лик встает перед взром. Он берет белу руку в свою и целует костяшки, чувствуя уже привычную мягкость чужих бедер под головой.

– Но ведь пронесло? – вопрошает он, а в ответ лишь цокают, сгоняя с колен. Отчего-то тот невесел. Нет в чужих глазах былой несмешки от его дурных выходок. И Сергей отворачивается, складывая руки на груди.

Все также прекрасен. В этот раз одет совсем прост: рубаха до колен и браслет на щиколотке. Олегу стыдно и страстно от того, как завораживают его чужие обнаженные ноги. Хочется дотронуться, обнять всего, прижаться губами еще раз. 

Олег сгорает изнутри. Так редко они видятся, но так велико его желание. Он уж не справляется сам с собой и берет вновь чужую руку в свою. Так, будто точно умрет без нее.

– Чего ты так печален? Случилось что? – спрашивает он тихо.

– Ты, дурак, случился, – фыркает в ответ, но руку не отнимает. – Будешь дальше нарываться, помрешь скоро.

Олег улыбается. Отчего-то поверить в свою скорую кончину тяжело. Может, из-за природной ему самоуверенности, может, от того, что ему уже везло не раз. Но, даже если смерть его совсем близка, разве это не должно радовать Сергея?

– И тогда ты поскорее заберешь мою душу, – напоминает Олег, словно утешая. Сколько лет он живет, чтя свое обещание, его душа уже должна налиться, как того желал Сергей. А он объяснил, почему Олегу нельзя придаваться любви: не отдавая ее никому, сердце переполняется чувствами, наливаясь насыщенным, благородный цветом.

Но Сергея не утешают его слова.

– Да, и мы больше не свидимся.

Олег вскидывает брови от изумления. Он, не веря своим ушам, касается чужого лица. Хочет в глаза заглянуть.

– Неужто будешь скучать по мне? – выдыхает он. Сергей вновь цокает, но не спешит разубеждать. Олегу чудится, что внутри него сейчас что-то вот-вот взорвется. Неужели его чувства не глупы? Взаимны?

Юноша отводит взгляд своих чудесных синих глаз. Но Олег все любуется им. Он гладит мягкую щеку, линию подбородка и даже спустя столько лет не может понять, как существо, пускай и не живое, может быть так прекрасно.

– Я тоже скучаю. Ни один мой день не проходит без мыслей о тебе, – говорит Олег, считай, признается в чувствах, но на чужом лице не мелькает и тень удивления. Олег влюблен. А разве может быть иначе? Сергей и сам говорил, что естество человеческое стремится к любви: любить и быть любимым. Мог ли Олег взглянуть на кого-то другого также восхищено? Желать его взгляда в ответ?

– Настолько, что лезешь на острие? – и Сергей смотрит прямо в глаза. У Олега дрожь проходит по телу.

– Не большая плата за встречу с тобой.

Сергей закусывает губу. А Олег не может оторвать от них взгляд. Насколько порочно то, что Олег мечтает о них? Его все также мучают сны – и от них не избавишься. Как и от того, что руки его сводит от желания прикоснуться.

И Олег, осмелев от чувств, подается вперед. Сергей чудом уворачивается, глядя на него большими глазами.

– Ты понимаешь, что творишь? – возмущенно вопрошает он. У Олега все скручивается внутри. Он думал, что миг для поцелуя идеален, но синие глаза глядят с осуждением. – От моих губ на твоем теле остаются шрамы. Хочешь себе все лицо извратить?

Ох. Олег и не подумал.

– Нет, но… совсем нельзя?

– Поверь, ты тогда на себя без слез не взглянешь, – отвечает Сергей и опускает взгляд. Он не сердится на чужой порыв – и это заставляет сердце Олега робко трепетать.

– Может, и это небольшая плата? – улыбается он, целуя чужую руку. Но Сергей чужую забаву не оценивает. Он, насупившись еще больше, щелкает Олега по лбу. И лишь успокоившись, ложится к нему на колени, позволяя касаться своих волос.

А что Олег? Ему остается лишь восхищенно смотреть на него и тяжело, прикрывая рот рукой, дышать, когда Сергей целует его живот на прощание. Туда, где и так будет ныть шрам от лезвия.

***

Марго воркует на ухо. Привыкшая и заласканная грубыми руками она все время крутится подле Олега. Дурачится на плече, прихватывает клювом мочку уха, каркает – все лишь бы привлечь к себе внимание. Проказница.

– Не капризничай, – улыбается Олег, гладя ее. – Скоро будем на месте. Я свистну, как съестное для тебя найду, лады?

Если так продолжится, Марго точно ему ухо откусит. Да и не только в этом дело. Там, куда Олег путь держит, местным не стоит видеть такую птичку необычную. Но если сказать об этом прямо, Марго надуется от обиды и заклюет его. Олег иногда думает в шутку: с такой птичкой и жена не нужна.

А пока та слетает с его плеча. К удивлению, Марго с самого утра так радостна, добра, да и Олег не отстает: весь светится. А как не радоваться-то? Он наконец возвращается в родную деревню. Сколько не был там? Точно уж и не вспомнить. Позапрошлым летом бывал мимоходом. А нынче заскучал по отчему дому, по Игорю с Юлькой. В прошлую их встречу Игорь тревожился, что у них никак не получается завести дитя, но от помощи Олега отказывался. Говорил: "я люблю тебя как брата, но давай без ворожбы здесь".

Он и не думал, что так затосковал, но улыбка расплывается на его лице, стоит увидеть вдали первый домик. Почти сразу его, к удивлению, встречает Фрося. Та, держа в руках сучки и ветки, чуть не роняет их, завидев Олега. А после совсем неподобающе для девушки своего возраста она пищит, да бросается к нему на шею с объятиями.

– Олежа! Сто лет тебя не видела! – радостно щебечет она. Ее буйные золотистые волосы, которые не может усмирить ни один платок, лезут ему в рот. Но Олег лишь обнимает ее в ответ.

– Да, а ты только хорошеешь, – чуть льстить, но девушка от его слов загорается еще ярче. Но то, что Фрося стала еще прекраснее с возрастом, будет спорить лишь слепец. Ее лицо округлилось, щеки зарумянились, а глаза блестят как две звезды. Правду говорят, что в любви человек расцветает.

– Брось ты, – хихикает она. – После Анечки у меня совсем здоровье подкосилось, да и красота уже не та.

– Ну-ну, скромность тебе не к лицу.

И, перестав попусту принижать себя, Фрося наконец расплывается в довольной улыбке. Олег предлагает помочь донести ей растопку до дома и весь путь до крыльца она то и дело щебечет о муже Алеше, о детках, коих у нее уже трое, о том, как все изменилось без Олега. И лишь избы, чуть покосившиеся да стоящие здесь не первый десяток лет, с ней не согласны.

– Останешься на ужин? – спрашивает она у самого крыльца, но Олег качает головой в ответ.

– Мне бы Игоря с Юлькой побыстрей увидать, – улыбается он. И в этот миг что-то неуловимо меняется в Фросином лице. Уголок губ, дернувшись, деревенеет. – Не серчай, еще свидимся. В этот раз я подольше задержусь.

– Да, – тихо отвечает Фрося, пряча взгляд. – Увидимся.

Олег хочет спросить, не на службе ли Игорь, но Фрося быстро, словно стараясь скрыться с его глаз, сбегает в избу. Ну и ладно, ведь Игорь сам находит его. Да, деревенька у них небольшая. Пока Олег шел до Фросиной избы, здороваясь со всеми, кто под руку попадется, о его приезде успели разнести весть.

– Здравствуй, – улыбается Олег, лишь завидев Игоря. Тот выглядит хмурым, совершенно утратившим юношеский азарт. Даже его некогда веселые кудри, поникли и оказались безжалостно срезанными. Но он все также крепко обнимает Олега, что тому не продохнуть.

– Рад видеть тебя в здравии.

Олег улыбается, хлопая Игоря по спине. Но тот не выглядит радостным. Отнюдь. Вид его уставший, а лицо белее обычного. Олег сердцем чует неладное.

– Что случилось? – вопрошает он, и Игорь резко отдергивает плечо.

– Ничего, просто… – голос его дрожит, – … Юля болеет. Сильно. Но не стоит об этом на улице говорить.

Игорь горбится, словно враз стал слишком мал для своего тела, и ведет Олега в его избу. Тот сам попросил молодых жить у него, чтобы дом не обветшал без хозяина. Но от стен разит тоской. Настолько, что Олег почти задыхается, оказавшись на пороге. 

В избе светло, окна открыты настежь, впуская свежий воздух, а Юля лежит на нарах, укутанная по самый подбородок. Лицо ее красное, отчего Олег хочет возмутиться. На кой черт при лихорадке закутывать так, что не продохнешь? Но та спит крепко, кажется, и не дышит. Олег дотрагивается до ее лба, но тот едва теплый. Отчего тогда она так красна?

– Что с ней? – Олег подает голос, а у самого сердце заходится в боязненном стуке. Не хорошо это, ой как не хорошо. У той все лицо сухое, губы потрескавшиеся. Он касается девичьей шеи, проверяя жилобиение. Слишком сильно для той, кто лежит, словно и не жива вовсе.

– На красавку похоже.

Олег хмурится. Юлька – не дура, не стала бы она пить отвар, от коего девицы на деревнях постоянно травятся. Неужто кто-то напоил? И Игорь, видя чужое замешательство, вздыхает печальнее.

– Она только на нас ругалась, что суемся, куда ни попадя, а сама-то, – кажется, Игорь хочет усмехнуться, но губы дергаются в болезненной гримасе. – При княжеском дворе одной барышне помощница нужна была в рукоделии. Так я Юльку попросил взять в подмогу, а та начала прознавать про дела государственные. Не знаю, что та нарыла на казначея нашего, но в один день пришла вся красна, запыхавшаяся. Долго в лихорадке металась, а нынче…

– Думаешь, казначей ее отравил?

– Да если б я знал! Того даже в княжестве нет, а Юля только про него говорила.

Игорь весь напряжен. Видно, что он старается держаться, но стоит ему сесть возле Юли, да взять ее руки в свои, Олег замечает, что даже пальцы его дрожат.

– И сколько она так? – тихо спрашивает Олег, глотая ком в горле.

– Третий день, – у Игоря срывается голос.

Много. Даже если насильно поить ее по чуть-чуть, вливая воду в рот, не сможет людское тело продержаться долго. Ей нужна вода, чтобы смыть болезнь, еда, чтобы окрепнуть, а та дышит едва-едва.

И, пусть тело ее слабо, дух не спит. Олег знает, где тот бродит, и надеется, что его дражайший Сергей не к нему одному бывает милостив.

***

Терпенья Олега хватает до утра. Он мается целый день, старается с Игорем говорить, а у того лицо белее снега и взгляд потерянный, решает отвлечься – мысли возвращаются к Юле. Все его нутро съедает от болезненных чувств. Благо теть Лена спасает его. Не успевает Олег переступить порог их избы, как та, прижав Олега как родного сына, предлагает заночевать у них. В спокойствии. И хорошо – у Олега сердце не выдержит еще дольше смотреть на дорогих друзей.

Ночь все такая же беспокойная, а мысли нарастают гуще, страшнее. Олег думает лишь об одном. О том, что приведет Сергея в ярость.

О том, что может стать их единственным шансом.

– Дослушай меня до конца, – просит Олег, усадив Игоря напротив себя. – Не перебивай, не спорь. Просто доверься мне, поверь, сейчас я не стал бы нести околесицу, в которую и сам не верю.

Игорь хмурится. Его отношение к Олеговой вере давно известно. Но Игорь такой человек, что на все пойдет ради родных, не поставит взгляды выше чужой жизни.

Олег, чуя, как от одних предвещаний разговора у него начинает болеть голова, давит на лоб.

– Юля уже ни жива, ни мертва. И несколько ночей так не продержится, – в лоб говорит Олег. Игорь лишь сжимает губы, хотя видно: грудь его напряжена так, что он и вдохнуть не может. – Но я знаю, кто может нам помочь. И это не человек. Зови его, как хочешь, но он один может удержать душу от смерти. И забрать ее.

Игорь вмиг напрягается всем телом.

– Опять твоя чертовщина?

– Прекрати, – резко отсекает Олег. – Можешь не верить в мои рассказы, твое дело. Но на твоей совести будет, коль откажешься сейчас.

Давит на больное. Олег знает, что Игорь и так, наверняка, корит себя за все, что сделал или не успел сделать. Он не должен быть жесток с тем, кому плохо. Кого он знает с малых лет. Но не только Игорь был с ним эти годы, Юлю Олег любит не меньше.

– И… что нам делать? – спрашивает Игорь. Не верит ему, но не смеет противиться.

– Встретиться лично.

Олег только это знает. Сергей проговорился разок, что любой смертный может к нему в Царство прийти. Нет ни испытаний, ни смертельных трудностей, но плата за вторжение велика. Олег все пытался узнать, какова же цена за возможность увидеть его вживую, но тот признавался нехотя. Проклятие. Для каждого свое.

– Как далеко ты хочешь отправиться?

– Достаточно, но нам подмога нужна будет, – отвечает Олег и, подойдя к окну, свистит, что есть мочи. Не успевает он моргнуть, как на руку садится белая птица. Та глядит недовольно. Так ждала его зова, а у Олега все еще руки пусты. Обещал, да не подготовил ей вкусного. – Окажешь нам милость? Поможешь до хозяина вашего добраться?

Марго громко каркает, нахохлившись. 

– Прошу тебя, милая, – ласково продолжает Олег, приглаживая ее пернатую голову. – Боишься его гнева? Не тревожься, я всю вину на себя возьму.

Если б могла, Олег уверен, она сейчас вздохнула бы тяжко, сказав, что с ним одни беды. Но деваться некуда – и Марго смиренно кивает. Совсем по-человечьи. Олег поворачивается к Игорю. А тот глядит на них большими от удивления глазами. Можно наяву увидеть, как сомнение его трескается словно лед в лужах.

– Олег, – подает он голос, громко сглатывая. – Насколько… ее хозяин – не человек?

Олег молчит. Да и Игорю не стоит знать большего.

***

Они отправляются в полдень. Олег просит подождать до утра, но Игорь не может усидеть на месте. Он мается между неверием и нетерпением. Олег, чтобы тот не допрашивал его попусту, припоминает сказ о Вороньей Царевне – и что-то окончательно переклинивает в чужой голове. Он хочет разобраться со всем, как можно скорее. Может, из-за того, что времени у них совсем мало, может, для того, чтобы окончательно убедиться в своей неправоте.

Олег не хочет рушить его картину мира, но понимает, что тому нужно пойти с ним. Нужно вернуться обратно.

Идут они долго, до болей в ногах, но лишь так дозволено к нужной тропе свернуть. Дверей в Царство множество. Настолько много, что люди иногда, сами того не ведая, угождают в них. Но лишь вороны, для которых те и были созданы, знают точный путь.

Марго летит поодаль. Неспешно, останавливаясь на каждой ветке, да глядя на них с предостережением. В красных глазках блестит недовольство, перья все ерошатся, да Олег, приласкивая ее, твердит, что все будет хорошо. Он ведь знает, что Дверь близка, иначе не смог бы Вася так быстро возвращаться к нему.

– Ты уверен, что мы идем по верному пути? – вопрошает Игорь, пока солнце вдали за деревьями утопает в красном мареве. И впрямь можно подумать, что ты умом тронулся, коль битый час идешь за птицей по лесу. Ежам на смех. Но Олег в Сергеевой любимице уверен. Та не стала бы лукавить, да их кругами водить.

– Да.

Игорь в ответ тяжко вздыхает. Поворачивать назад еще глупее.

Коль месяц восходит над лесом, Марго останавливается. Она садится на дерево у подножья скалы и каркает, словно говоря им "все, мы на месте". Олег хмурится. Камни как камни, забраться наверх будет тяжковато, в обход придется идти. Игорь, став плечом к плечу, весь напряжен.

– И где мы?

Олег едва удерживается, чтоб не закатить глаза.

– Близко, – отвечает он и, махнув Марго, подставляет руку под ее цепкие коготки. Та, сев на предплечье, вскидывает клюв вправо. Нужно идти. Меж больших камней ишачка – мелкий щебень, кой скатывается из-под ног, – Игорь чуть не падает. Они забираются выше, пока не добираются до раскола. Это и пещерой назвать сложно – углубление кажется небольшим, боком едва влезешь. – Сюда?

Игорь подставляет самодельный факел, а Марго стучит клювом по камню. Что-то странное на нем. Олег придвигает чужую руку, облив скалу светов, и видит темные пятна на выступе. От того вниз тянутся подтеки – и Олег, недолго думая, берет кинжал из ножен. Больно, да лезвие проходится по ладони, собирая на коже кровяную росу.

– Ты что творишь? – ругает Игорь, но Олегу не до него.

Он кладет ладонь на камень, а тот столь холоден, что руку пронзает болью. Словно под кожу засунули нить с иглой и потянули, собрав мясо в складки. Олег сжимает челюсть, пока первая капля крови скатывается вниз.

Марго, трепыхнувшись, слетает с предплечья и быстро, с порывом ветра, влетает в расщелину.

– Идем, – говорит Олега, а у самого горло сжимает от невиданных чувств. Беспокойство. Предвкушение. Что-то и вовсе неуловимое для его понимания.

Он первым делает шаг. Места мало, Олегу кажется, что он едва помещается меж холодных камней, но рука не нащупывает конца пути. Он делает второй шаг, третий, четвертый. Игорь, плетясь сзади, еще чудом умудряется держать факел. Но тот задувается вскоре – и слышится злая ругань. Без него вообще ничего не видать.

Что удивительно, Олег не слышит Марго. Та влетела пред ними, но ни шелеста крыльев, ни карканья ее не доносится до них. От того становится тревожно. Где-то совсем глубоко. Но, закусив язык, приходится идти все дальше, держась за неровные стены, петляющие, словно нора.

Игорь разок нудит под ухом, но Олег его пресекает. Не место здесь для неверия и недовольства. Да и проход становится больше. Олег уж увереннее расправляет плечи, а вскоре Игорь идет с ним рука об руку. Не может быть такого прохода в скале, да и будь он, они бы уже давно очутились на другой стороне. Глаза никак не могут привыкнуть к тьме, как вдали, так неуловимо, словно чудится наяву, выглядывает редкий свет. Он едва окрашивает скалистую стену. Олег задерживает дыхание. Ноги его против воли несут вперед. Игорь едва поспевает следом. Пред глазами все светлее. Раз поворот. Два. Игорь ловит его за плечо – и они вбегают на свет.

Нет. Ни одна княжеская гридница, ни одни хоромы не сравнятся с тем, что предстает пред их глазами. Огромный зал, выбитый словно из мутного, непроглядного льда. Тот в голубых, да синих отливах разливается по полу, стенам, а потолки так высоки, что не допрыгнешь ни до него, ни до свисающих с него огромных сосулек в человеческий рост. Но Олег не разглядывает невиданные просторы. Его взор прикипает к трону, цветастому, резному, изваянному из камней невиданных, а восседает на нем, словно горя неземной красотой, его Сергей. Настоящий. Сердце подскакивает к самому горлу – и Олег забывает про все. Он может лишь глядеть на то, как тот гладит Марго, снисходительно улыбаясь.

– Здравствуйте, гости незваные. Что же вас привело в мое Царство? – его голос также нежен, красив. У Олега бегут мурашки по коже. И какое же чудо, что он слышит хоть что-то за тем, как бьется сердце у него в ушах!

Игорь дергается рядом. Он выглядит так, словно не может поверить собственным глазам, но все же решается подать голос:

– Моя… моя жена при смерти. И нам нужна помощь! Как вернуть ее к жизни? Как хворь снять? – голос Игоря, к удивлению, тверд. Его взгляд потерянный, дыхание, словно у зверька загнанного, но он готов до конца стоять на своем. И Олегу тоже стоит взять себя в руки.

Сергей, склонив голову, смотрит с удивлением. Но Олег сразу подмечает неискренность в его глазах.

– И ты услыхал, что я души людские берегу? А потому обязан помочь всякому, кто желание изъявит? – улыбка Сергея становится острее. – Еще и безвозмездно? По доброте душевной? Уж извольте.

Игорь от того насупливается. Он раскрывает рот, теряясь окончательно.

– Она не заслуживает смерти! – пререкается он. Игорь делает шаг вперед – и с потолка рушится сосулька. Разбивается вдребезги пред ногами, чудом не задев его. Олега почти в жар бросает.

– К себе приближаться я не разрешал, – предупреждает Сергей. – Да и кому решать: кто заслуживает смерти, а кто – нет? Тебе, Игорь?

Олег краем глаза замечает, как друга всего передергивает. Олег тяжко сглатывает.

– А если не безвозмездно? – наконец и он подает голос. Сергей сразу же меняется в лице. Его взгляд загорается – и Олег от него тает. Тоже рад видеть! Правда ведь?! – Ее душа еще не сгибла.

Сергей улыбается.

– Ваша правда. Да только у подруги вашей жизненной силы почти не осталась. Усопнет скоро, бедняжка, – вздыхает он. – Но всему в этом мире есть обмен. А жизнь можно выменять лишь на другую.

– То есть… – вздыхает Игорь.

– Жизнь одного из вас в обмен на её. Мне такое не по нраву, но выбор ваш. Одна душа будет блуждать неупокоенная, коль второго проклятье измучает, выйдя он отсюда.

Олег знает: пустошь хуже всякого проклятья. И делает шаг без раздумий. Игорь вцепляется в его плечо мертвой хваткой, пока в глазах его, перепуганных, бушует страх, смятение, тревога. Даже совестно становится. А Олег ведь и не рассчитывал на иной исход: один из них должен остаться здесь. Да и смерть – не худшее, что могло выпасть на их долю. Сергей, на удивление, щедр к ним.

– Я разберусь, – твердо отвечает Олег и, сжав руку Игоря в ответ, не сдерживает неуместной искренности: – Я больше всех в мире желаю вам счастья.

Хочет сказать больше, да от мыслей о прощании сжимает горло. Игорь смотрит непонимающе, но Олег уже отпускает его руку. Коленки отчего-то дрожат. А Сергей не сводит с него взгляд, коль Олег подходит все ближе и ближе. Сердце бьется в неверии. Вот он! Родной! Такой желанный! И думать о грядущем нет сил.

Олег делает последний шаг – и оседает на колени у чужих ног. Он хуже пса. Уткнувшись лбом в чужие колени, он хочет заскулить. Рука скользит по дорогой ткани портов: наряд не хуже княжеского. А в нос ударяет необычных запах: горячий, животрепещущий.

– Нет вам, людям, веры. Никакой, – вздыхает он. Олег не видит чужого лица, но рука Сергеева опускается на его макушку, приглаживая. – Одно обещание – и то не сдержал.

Олег усмехается.

– Не одно обещанье, а три. И два я сдержал, – он говорит, а сам чувствует, как спину пронзает от взгляда. Игорь в смятении. Удивительно, что до сих пор не кричит в спину. Ждет, хотя и сам, наверняка, не понимает чего. – Я отдам свою жизнь взамен.

– Олег! – вскрикивает Игорь. Сергей в ту же секунду вскидывает руку, сжимая ее в кулак, и за спиной становится тихо. Было б страшно обернуться, коль вера в лик перед ним не была так неиссякаема.

– Самоубийца, – цокает Сергей, – и обманщик, – но пальцы его касаются чужого подбородка. Олег поднимает голову, глядя в глаза синие. Он ждет злобы, разочарования. Но видит лишь лисий прищур, да ухмылку. – А другу твоему проклятье сошлем? Будет встречать беда за бедой, да не сгубит одна, уступая другой. А Юлия оживет: нужно лишь при полной луне омыть ее и силы вернутся в слабое тело.

Сергей улыбается, кидая взгляд над головой Олега. И, щелкнув пальцами, за спиной раздается шум. Словно град камней обвалился вдалеке, но от сердца отлегает, коль обернувшись, он уже не видит Игоря. Как и не будет больше прохода в скале, догадывается Олег. Он оборачивается к Сергею, а тот все также глядит внимательно. И совестно, и горестно становится на душе. Но Олег не жалеет о своей выборе: он должен был умереть намного раньше, чудо то, что он все еще ходит по земле. Смог принести пользу чужим и родным.

– Я прошу прощения, – говорит он, чувствуя, как все сжимает внутри. Грудь дрожит – и слова с уст слетают неровные с икотой. – Это и в подметки твоим богатствам не идет, но…

Олег запинается. Он поднимает руку, снимая с пальца перстень. Тот все также красив, но не увидит Олег боле его блеск. Он берет руку Сергея. Та чудится теплее, нежнее – и желание приластиться к ней затапливает с головой. Но Олег сдерживает себя, надевая перстень на безымянный палец. Тот чуть велик, но на белой коже камень горит еще ярче. Олега отчего-то трогает это зрелище. И он со всей любовью прижимается горячими губами к костяшкам.

– Зайчонок, – вздыхает Сергей. Он гладит чужое лицо, скользит нежными пальцами по щекам, шее, за ушами. – Ты мне так полюбился. Такой отважный, такой преданный. Жаль отдавать тебя бесятам на потеху.

Олег тяжело сглатывает. Он прижимается щекой к бархатной ладони, из последних сил прогоняя мысли недобрые.

– Твоя душа не упокоится боле. Не познаешь ты смертную блажь, продолжишь странствовать в небытие, – продолжает он, вздыхая все печальнее. Да не искренне это. С чужих губ не сходит веселье, а чужие пальцы все ласковее и ласковее. – Ты отдаешь свою жизнь, а душу я забрать не смогу. Но ты нарушил свою клятву, кончаешь жизнь раньше положенного, и я обязан проклясть тебя.

И наконец он расплывается в довольной улыбке. Олег смотрит на Сергея большими глазами, а сердце пропускает удар.

– На землю ступишь волком, в мое Царство – человеком. Будешь моими глазами и ушами в мире людском. А иногда и когтями, клыками, – Сергей чешет его за ухом, словно собаку, а Олег поверь не может в услышанное. Он берет вторую руку Сергея, сжимая ее с такой благодарностью, которую не может облечь в слова.

– Для тебя хоть кем буду: волком, зайцем, птицей, – отвечает Олег. И Сергей мило смеется.

– Так и будет. Ныне и вовек.

Тонкие пальцы подцепляют чужой подбородок. Сергей тянет его к себе – и Олег сжимает чужую ладонь сильнее. Он чувствует все гуще чужой запах, тепло. Все обмирает внутри. А Сергей прижимается своими губами к его. Олега бросает в жар! Чужие уста нежные, раскрываются, принимая любовь к себе, и Олег целует в ответ. Неумело, но пылко! Со всем желанием, любовью и накопившейся тоской. От поцелуя кружится голова. Руки немеют, грудь горит, но Сергей не дает отстраниться. Он давит на затылок, оглаживая губы языком – и с каждой секундой забирает все больше силы чужой. Олег едва стоит на коленях. Внутри любовь разливается наперекор слабости, но та сковывает его тело. Перед глазами плывет. Но Олег чувствует лишь горячие губы и нежные руки.

И сделав последний выдох, безжизненное тело валится на чужие колени.