Work Text:
Было около четырёх утра. Голуби уже вовсю топтались по карнизу, курлыкая и толкаясь, а мне надоело бесцельно валяться, рассматривая потрескавшийся потолок, и слушать, как шумит в ванной вода. Потому я решил бесцельно постоять пока на балконе. Ну, не совсем бесцельно. Не имея этого в целях, я, тем не менее, случайно распугал всех голубей, поразглядывал малоэтажный жилой дом напротив, насчитал в нём больше пяти сотен темнеющих окон, потом сбился, протёр глаза, но пересчитывать не решился. Выкурил сигаретку и уже собирался выкурить и вторую, как вдруг из ванной, в которой давно уже всё стихо, раздался голос Романа:
— Саша! — Я даже вздрогнул от неожиданности. — Саша, поди сюда!
— Что? — спросил я. Подождал немного, но ответа не последовало, и я вздохнул и поплёлся в ванную.
Сначала я чуть не ослеп от яркого света; потом увидел, что Роман, голый по пояс, с только что вымытыми взъерошенными волосами стоит перед запотевшим зеркалом, точнее, к нему спиной, и, вывернув голову, пытается через это же самое зеркало что-то рассмотреть.
— Ты чего? — недоверчиво спросил я.
Роман повернулся и смерил меня быстрым и каким-то весёлым взглядом.
— Я сейчас умру, — доверительно сообщил он, посмеиваясь, повернулся ко мне спиной и указал пальцем на свою шею слева. Я даже не понял сначала, куда он показывает. — Полюбуйся, а!
Я почувствовал, что неумолимо и мучительно краснею.
— «Ребятам пока говорить не будем, ребятам пока говорить не будем», — беззлобно передразнил Роман, цитируя, очевидно, меня несколькими месяцами ранее. Сейчас уже, собственно, и особого смысла не было скрываться, потому что вчера вечером, когда я собирался к Роману, Витька Корнеев, оценивающе глядя на меня, сказал, что мне это, наверное, малоактуально, но он, Эдик Амперян и Володя Почкин идут в кино. Я ответил, что у меня кое-какие планы, а Витька сощурился и сказал, что он так и думал, что Ойра-Ойра сказал ему то же самое и что он, Витька, тем не менее, убедительно просит избавить его от подробностей. Я пожал плечами, потому что не собирался посвящать его ни в какие подробности, а про себя подумал: и стоило один раз просто забыть запереть лабораторию…
— Н-ну ты же можешь что-то с этим сделать, да? — с надеждой спросил я, одновременно пытаясь оценить радиус поражения. Радиус поражения… поражал.
— Ты знаешь, уши всё-таки жалко… — с фальшивой грустью сказал Роман и принялся как ни в чём не бывало намыливать щёки, похоже, собираясь бриться.
— Но… — начал я, судорожно соображая, какие же народные средства мне ещё известны. Льдом ведь, кажется, можно?..
Роман всё веселился:
— … ты скажешь: это же и есть чистый альтруизм! Ведь мы избавим… наших верных товарищей от моральных страданий… И будешь… надо признать, совершенно прав, но…
Точно, у меня в морозилке ещё были пельмени! Или нет, их Витька вчера доел…
— В конечном счёте, а что будет-то? — опять повернулся ко мне лицом Роман, сияя мыльной физиономией. — Покусаешь меня? Эх ты, простой советский программист Саша Привалов…
Я от растерянности что-то ещё лепетал, кажется, даже просил прощения, но Роман приказал не волноваться, потому что он что-нибудь придумает и вообще разберётся, а мне советует пойти доспать. По традиции предложил мне остаться у него. Я, тоже по традиции, отказался.
Тогда простого советского программиста, душераздирающе зевая и кутаясь в простыню, как в римскую тогу, благосклонно согласились проводить до лифта, а потом, тычась почти римским же носом в шею, обнимали прямо на лестничной клетке к сожалению всех соседей, которым вдруг могло не посчастливиться тоже не спать в такой ранний час.
Устрашающе лязгающей машиной, именуемой в этом доме лифтом, я в итоге так и не воспользовался, и, хотя и путь в общежитие предстоял совсем не далёкий, решил вместо этого немного размять ноги, спустившись по лестнице. На третьем этаже мне, как и всегда, повстречался сверкающий бархатной чёрной шерстью кот. Роман, как и, кажется, все остальные, звал его Лемой, что, как я позже узнал, было сокращением от имени «Салем», но был он дружелюбен, законопослушен и по принципиальным соображениям никогда никому не перебегал дороги. Правда, сегодня он, похоже, был не в настроении и, когда я поприветствовал его, только махнул в ответ хвостом, не прерывая туалета.
На улице было по-утреннему прохладно. Обычно примерно в такое время я и выходил на пробежку, но сегодня об этом не было и речи. Вместо этого я низменно предавался сладостным мыслям о своей кровати с подушкой, у которой обе стороны были всегда холодными (Витька как-то проспорил мне, долго ругался, но добросовестно заговорил), да оставшихся нескольких часах сна. Я шёл по тихому ещё, спящему городу — только шумели в аллее могучие деревья. По моему лицу так и норовила расплыться довольная, какая-то совершенно по-дурацки счастливая улыбка, и какое-то время борьба с ней шла с переменным успехом, но в конце концов я подумал, что людей на улицах всё равно не наблюдается, а не-людям плевать, и всё-таки расслабился. Было уже совсем светло. Всю дорогу и в особенности тогда, когда я только вышел из Романова дома, меня всё тянуло обратно, к нему, хотя в его скромной маленькой квартирке и не было заговорённых подушек. У него и кровати-то не было, поэтому некоторое время (…большую часть времени) мы проводили на его полосатом матраце, который валялся на полу чуть ли не посередине комнаты. Я бы, наверное, вспомнил бы ещё какие-нибудь детали, если бы вообще проявил к ним внимание, но больше всего меня волновало то обстоятельство, что в Романовой квартире есть Роман и нет меня. В конце-то концов, какая разница, приду я на работу из общежития или приеду вместе с ним, когда все всё и так знают? Эту идею, тем не менее, мы отмели сразу как несостоятельную, сделав выбор в пользу разумной конспирологической сознательности.
Горизонт понемногу розовел, пока я шёл мимо приземистых, раскрашенных во всевозможные цвета гаражей, потом мимо серого, будто не отсюда, здания большого продмага, а потом показалось и наше общежитие. Я успел немного подмёрзнуть и ускорил шаг.
Оказавшись в комнате, я не стал даже раздеваться, нырнул под одеяло сразу, как был в одежде, и ткнулся носом в подушку. Витька уже встал и, видимо, куда-то умчался, потому что в комнате его не было. Я хотел уснуть до того, как он придёт, потому что мне жутко хотелось спать и жутко не хотелось с ним пока разговаривать. Но я не успел. Грохнула дверь:
— Полуночникам физкульт-привет!
— Ага, — буркнул я и тут же добавил: — Отстань только, я спать хочу.
— Спи, чего уж там, — милостиво разрешил Корнеев. — Я, так и быть, за тебя и нашего старшего магистра буду блюсти…
Что он там собрался блюсти я уже не слышал. Потому что уснул.
Несмотря на то, что спал я не очень много (точнее сказать, очень мало), работалось мне в тот день особенно хорошо, тем более что «Алдан», невзирая на обыкновенные извращения, которые втихаря вытворял с ним Кристобаль Хозевич Хунта, работал исправно и щёлкал задачки как орехи.
С ребятами мы встретились уже за обедом. Когда они толпой ввалились в столовую, я сначала долго не мог взять в толк, что не так.
— Ну и? — спокойно спросил я, когда они уселись за стол. — Что стряслось-то?
Володя Почкин и Витька Корнеев тыкали друг друга локтями в бока, ухмылялись, в странном намёке дёргали бровями, глядя на меня, и просто откровенно хихикали. С ними был и смущённый Эдик Амперян.
— Понятно, — сказал я. — Эдик, ну ты хоть скажи, как нормальный человек.
Эдик смутился ещё больше, размешал ложкой сахар в чае. Меня терзали разного рода опасения.
— Ребята обескуражены внезапными переменами, произошедшими с одним из наших товарищей… — осторожно начал он.
— Это с каким? — с недоверием поинтересовался я.
— Да не с тобой, не волнуйся! — успокоил Витька, и звучало это очень и очень сомнительно. — Хотя с тобой, наверное, тоже…
Почкин хихикнул.
Я хотел возмутиться, что они ведут себя как дети и не могут ничего нормально объяснить (Эдика это не касается), а потом увидел Романа, который как-то незаметно оказался здесь и тоже уже занимал своё место за столом. Кое-что точно бросалось в глаза.
На работу он, как и все мы, почти неизменно носил накинутый на рубашку белый халат, но дело здесь было не в халате, а точнее, его отсутствии во время обеда, что как раз-таки не вызывало никаких вопросов. Дело, собственно говоря, было в отсутствии обычной его рубашки, совсем не прикрывающей горло, носимой им всегда в рабочее время, при всех, в любое время года, зато присутствии вместо неё серой, прекрасно, надо сказать, сидевшей на нём водолазки. Я, кроме того, понял, что ничего Роман не дематериализовал, не свёл и даже не приложил пельмени.
Можно было бы и не понять, о каких внезапных переменах идёт речь, потому что он точно так же, как и обычно, весело посмотрел на всех и поинтересовался, как дела. Потом ему, наверное, надоело лицезреть, как все трое переводят любопытные взгляды с него на меня и обратно, и сообщил, что Кристобаль Хозевич, между прочим, даже похвалил нестандартное решение, касающееся его, Романа, делового гардероба.
Я не выдержал и всё-таки тоже засмеялся. Конец нашей рациональной конспирологической сознательности! Мы слишком всё-таки молоды, чтобы вести себя мудро.