Work Text:
Ричард мучил фельп. Успехи в учёбе были, прямо скажем, посредственными, зато не каждый бордонец мог так надругаться над противником, как его восторженный оруженосец — над литературной гордостью Фельпа.
— …Сh’ogne lingua devèn, tremando, muta, e li occhi no l’ardiscon di guardare! — продекламировал он по памяти, восклицанием вбив кулак в подушку.
Рокэ рассмеялся: так серьёзно и неуклюже обескровили живую строку сонета.
— Ну вот, так и думал! Я же говорил, что не смогу произнести, даже если выучу. Это близко же не похоже на фельп. А вообще, — обидчиво разгорячился Ричард, — моя шпага в бою говорила за себя!
Они валялись в постели, и покидать её Ричард явно не собирался — даже если и мечтал сбежать от злого языка Рокэ.
— Это верно. Вы ведь спасли мне жизнь… Дуксия оценила подвиг, и осаждённый город отпразднует в нашу честь — так пышно, что Капрасу станет ещё тоскливее на половинной пайке.
— Отпразднует в вашу честь, — злокозненно вставил Ричард.
— Вы же героически спасли меня на «Морской розе». Вас высекут в мраморе и установят в галерее Славы.
— Да вовсе и не нужна мне эта статуя, — произнёс Ричард с плохо скрытым ликованием, и стоило, пожалуй, подмазывать дуксов ройями, чтобы узреть его умилительный тщеславный восторг, — ну так и зачем мне учить фельп? В Междугорье говорят на одном языке.
— Нас с вами занесёт когда-нибудь туда, где талиг окажется опасен, — лениво сказал Рокэ. — А вы не владеете никаким больше. Кроме ваших надорских рычаний, что звучат весьма премило, но совершенно бесполезны на всей остальной бусине.
Обнажённый, Ричард смущённо зарылся в простыни, — вспомнил о «рычаниях». Рокэ, который не забывал о них никогда, не хотелось вставать, чтобы не расплескать радость: так легко та ходила внутри, словно тронутое полуденной позолотой вино в прохладном кувшине. Рокэ потянулся к нему и глотнул прямо из горлышка.
Даже на закате в Фельпе царило пекло. Воздух был вязок, как прозрачное желе, рыжий свет лужицами скапливался на покоробленных сыростью паркетных досках — полезная придумка, отметил Рокэ с одобрением: музыкальный скрип держал всех шпионов подальше от их гнёздышка. Слабый бриз не в силах был выгнать застоявшийся запах отсыревшей штукатурки и пыльного бархата: окна палаццо Сирен выходили на широкий канал, где могли разминуться две баржи... Солнце еле уловимо тлело в воде, остывая после долгого дня. Сдавшийся жаре, город бросил их наедине друг с другом, и Рокэ был рад divertimento giocoso — необходимой и непристойной передышке между очередными победами.
— Вы знаете, юноша, что язык страны открывается тем, кто её постигает? Но загвоздка состоит в том, что любая интерпретация Фельпа заранее обречена на неудачу. Постичь Фельп разумом, особенно таким, кхм, математическим как у вас, тяжело — это же город трёх половин.
— Как это? — высунулся из простыни, взъерошенный воробушек. Рокэ тут же заключил его в объятия, точно в скобки, и обстоятельно расцеловав, рассказал о прочитанном между строк. Хрустнули под коленом забытые байколи, но сейчас ничто не могло бы оторвать Рокэ от собственного оруженосца: гладкий румянец рдел под его губами, слаще, чем любое фельпское печенье и укрощённое временем вино. В этом городе Ричард расцвёл.
— Половина Фельпа, новые его кварталы — на холме, каменные башенки и вонючие переходы, вы видели их, точь-в-точь столица.
— Вторая половина, куда старше, разлеглась на берегу, источенном каналами. И ещё одна половина — отражение Фельпа в воде этих каналов, — шепнул Рокэ.
Раньше Рокэ имел дело с местными пройдохами в основном издалека: письмами, торговыми кораблями; и лишь раз был здесь самолично, не впечатлившись пышным городским умиранием. Но, оказалось, что Фельп, сошедший прямиком с работ Пьетро Лонги и Франческо Гварди даже с развалинами Мизерикордии и многозначительно оскаленным клювом в стенах Дворца Дуксов (для жалоб и доносов), — отражённый в восторженных глазах оруженосца был куда прекраснее, чем помнила юность. И тогда Рокэ открыл Фельп заново. Город, стоящий на военных галерах и шёлке, смерти и красоте; город, где чётко можно было разглядеть лишь две его половины, в отличие от зеркального двойника в ртутном волновом отблеске; город с перевёрнутыми эсперами церквей и уложенными на дно колокольнями, — игривым, незаметным чужаку богохульством; город в струящемся мареве каналов, где деревья росли корнями вверх… И хотя дни, когда Фельп смотрел на другие государства свысока, давно канули в затхлую канальную жижу, тень былого великолепия ещё угадывалась на обветшалых стенах: Адриан Вилларт воспел его для памяти поколений, Якопо Сансовино вписал в город веру и красоту, а Якопо Беллини вдохнул в портреты вырождающейся знати новую жизнь...
Рокэ развернул простыню, точно подарок, и обнажённый Ричард горячо выпал ему в руки.
Может, и Рокэ заказать здесь портрет своего любовника?
Ричард поджал под себя ноги, будто внезапно застеснялся собственной наготы, томительного возбуждения, которое охватывало его от близости Рокэ. Порой Ричард сам льнул к нему, а иногда сторонился, брыкаясь, как норовистый жеребчик, стоило Рокэ прижать его в коридоре особняка и шутливо укусить в манящую ямочку там, где шея переходит в плечо…
Рокэ мог обвить венком язвительных сонетов эту растрёпанную голову, которую явно не утруждали гребнем. Сложить поэму в честь ресниц — таких чёрных, что они казались подведёнными, как у актёров в балагане. Посвятить оду дождевому размыву глаз. Эклогу — отколовшемуся на недавней тренировке краешку зуба, который Ричард то и дело облизывал. Героическую песнь — крепким плечам, плечам кузнеца, а не аристократа; да, в столице предпочитали бледную немочь, которую можно было перешибить плевком — вроде покойного Ги Ариго, и не воздавали должных почестей крепкой северной красоте, — и Рокэ был этому рад. Ричард принадлежал ему и более никому. Пожалуй, и хорошо, что Рокэ ревновал его даже к лунному свету, и идея с портретом была безжалостно отвергнута.
Портреты мнимых и настоящих любовников ещё не приносили Рокэ счастья.
— Знаете, чем мне нравится Фельп? — сказал Рокэ, властно разведя его ноги, словно продолжил светскую беседу на очередном великосветском приёме. — В отличие от Олларии, здесь можно каждый день идти одними и теми же улицами, и всё равно прибывать в нужное место совершенно отличным от прошлого маршрутом… В одну воду каналов не зайти дважды.
Рокэ спустился ниже по струящемуся молоку простыней. Член Ричарда был прекрасен, как и всё остальное в нём: длинный, ровный, такой тяжёлый, что даже возбуждённым не мог стоять прямо. Головка, скользкая, лаково-розовая, как лепесток розы после дождя, идеально легла в ладонь Рокэ, уронив серебряную нить возбуждения.
— Мы среди воды, а значит, все грехи смыты, — тихо закончил Рокэ. Ричард просительно встрепенулся, но Рокэ уже устал от его извинений и лишь подхватил его за талию — она легко и естественно умещалась в ладонях — и припал губами к коже.
Над всем плыл бесконечный, повелительный аромат Ричарда, пробирая благодарственной немотой: запах тёплого хлеба от паха. Запах прикушенной губы — запах горячего железа, которое идёт напролом. Запах возбуждения его горячей, истекающей семенем дырки, — как утренний ливень и напоённая им, готовая к новому рождению земля. Пальцы Ричарда просительно вплелись в волосы Рокэ — морская соль, украденная из фельпского бриза, сладкий церковный ладан, куда забегал «да я только посмотреть, эр Рокэ» (Создатель подстерегал в Фельпе на каждом шагу, и эсператистские часовенки были тут рассыпаны щедро, как цукаты в панфорте); запах свежего овса, свежая деревянная стружка в смоле. Запах лошади, оливкового мыла; запах апельсинов, которые Ричард чистил за обедом — и раскалённый апельсиновый выдох вырвался к потолку, когда Рокэ закинул его ноги себе на плечи.
Но лишь на мгновение... Рокэ мягко прокатил головку по языку и тут же выпустил изо рта, насмешливо протянув:
— Вы, кажется, читали мне стихи? Так продолжайте, будьте любезны.
То был наглый вызов, а Окделлы обожали вызовы.
— «Не молвит слова он, и с-слишком смелое роняет… Долу око», — обычно сжатые упрямо губы расслабились, выпуская дивную фельпскую речь, походившую на мелодию музыкальной шкатулки… или приглушённой звон золотой монеты, скользнувшей по белому сукну. Ричард всхлипнул.
Рокэ неторопливо вылизал влажную щель, втянул солоноватую каплю: он чувствовал Ричарда, вдыхал в себя, ощущал языком, всем собой, будто Ричард был ответом на все заданные и не заданные вопросы, которыми Рокэ мучился всю жизнь.
— «Ella si va, s-sentendosi laudare… benignamente d’umiltà vestuta», — медленно, запинаясь, прочитал Ричард. При первом шепоте хвалы — её уж нет: ей скромность служит дивною одеждой.
В качестве поощрения Рокэ царапнул его зубами. Ричарду хотелось бы вогнать до основания, толкнувшись в горло, но Рокэ не позволил — прижал ладонью к постели, погладив большим пальцем поджарый крепкий живот, где влажная кожа блестела от пота, и мышцы перекатывались от натуги: так бывало, когда Рокэ насаживал его себя, и Ричард медленно, протяжно опускался, томительно сжимая бёдрами... Ласкать член своего любовника, одновременно думая о том, как этот любовник будет принимать Рокэ в себя и рыдать от наслаждения, несдержанный, как каждый порядочный фельпец из ранних трагедий Дидериха, было неописуемо приятно. Рокэ наощупь нашёл свой член и сжал у основания: не сейчас, чуть позже, чуть...
Ричард послушно расслабился, обессиленный наслаждением. В его подчинении была древняя притягательность, жаром отдающаяся по волшебной, проклятой крови Рокэ: он находил покорность своего оруженосца совершенно неотразимой — Ричард мог врать, изворачиваться, темнить и обижаться, но он бы никогда не посмел его убить. Дриксенские старикашки могли всучить ему хоть миллион перстней с ядами, но если Ричард принял решение вымолить их жизни у Рокэ и выпросить пощады каждому по кардинальскому списку, то решения своего уже не менял.
— «Как будто-о-о-о… О, Ожидаемый, и все его ангелы… Лучшею прекрасною надеждой»…
Окончательно заплутав в заповедной чаще поэзии, Ричард спрятал лицо в сгибе локтя — верно, пытался вспомнить следующую строчку непослушного, увёртливого фельп, пока Рокэ вписывал поцелуи в белую мякоть его бёдер.
— «Она нисходит с неба…» В этот, да как же его… Свет! Ах!
Возбуждённый член стоял ровно и в горло прошёл легко: Ричард дёрнулся, беспомощной перед плавкой духотой Фельпа, ловушкой рта Рокэ, и прошипел сквозь зубы:
— «Такую ч-чувствую в душе моей усладу… К-когда смотрю на чудный светлый взгляд… Что выше всех она испытанных от… отрад!..»
Пальцы побелели на простынях — чистая северная решимость вела его к финалу сонета прочь от жара чужого рта, но Рокэ сжал в горсти его бархатно-тяжёлые яички, скользнул за них, касаясь влажного отверстия, и плотно сжатый вход поддался под непривычно голыми, лишенными перстней пальцами. Ричард в панике выкрикнул:
— «Улыбкойкротостиимилостиилюбовнойпрекрасныеустакрасавицыдарят!»
Рокэ откинулся назад, чтобы задумчиво шепнуть одной из птичьих дев, что голодно пялилась на Ричарда с потолочного стукко:
— Как же поэзия вдохновляет… Верно, юноша?
Если бы взглядом можно было сжечь, лежать ему пеплом у поджавшихся от раздражения пальцев собственного оруженосца. И то была бы не самая худшая смерть, — сладко подумалось Рокэ. Он широко развёл ягодицы и прижался языком к переливу плоти, сокровенно-алым складкам в блеске собственной слюны, и Ричард дёрнулся над ним, безуспешно пытаясь свести ноги.
— «Душе моей они, прощаясь, говорят»… Ах, Твари вас побери, Р-Рокэ…
Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух — голос дрожал, и Ричард ничего не мог с этим поделать. Рокэ стальной хваткой перехватил его бёдра: там останутся синяки, и их Рокэ будет стыдиться, но Ричард, он знал, — Ричард будет зачарованно касаться их сквозь одежду, думая, что Рокэ за ним не следит, и улыбаться сам себе, полный такого света, что Рокэ не мог понять, почему все вокруг не отворачиваются, ослеплённые… пока размятая его пальцами дырка с туготой отступала перед его языком, и распаренное тело раскрывалось, пуская в свою сокровенную огненную глубину. Языком Рокэ ощущал сильные толчки безвинного, чистого сердца… В такт пульсу он повернул в этой глубине свои пальцы, заставляя мышцы расслабиться.
Ричард бездумно толкнулся в воздух, словно надеясь найти там то, что прикосновением спустит туго натянутую тетиву возбуждения, и, дрожа, прижался к ладони Рокэ.
После Рокэ сделает так, что Ричард кончит только от языка в себе, от губ, что будут нацеловывать его припухшую дырку, чуть прихватывая зубами, пока спускать Ричарду станет нечем, и охрипший от стонов голос не пропадёт совсем, но сейчас времени не было: Рокэ сам дрожал, и только Ричард в своей горячке не мог этого разобрать. Страшно хотелось втереться пульсирующим от возбуждения членом в горячее, узкое, и Рокэ даже не понимал, тот ли сонет читал Ричард, или выдумывал на ходу. Возможно, после следует нагнуть Ричарда в библиотеке их палаццо и заставить продекламировать ещё раз?
Рокэ поцеловал его между ног: цветок пиона — яркий, красный, пробитый светлыми прожилками семени Рокэ; месяц Топаза, месяц Летних Ветров, месяц Рокэ, месяц цветения в Фельпе, — но под его губами трепетал единственный в мире бутон, что расцветает, подчиняясь желанию и прихоти своего эра.
Изгибаясь в немой мольбе, Ричард надсаженно задохнулся над ним:
— Р-Рокэ!
— Заканчивайте кошкин сонет, — хрипло велел Рокэ, облизнувшись, обхватил пальцами, потирая влажную от слюны венку, и впустил в горло — прижал гладкий ствол, с силой сжав губы. Рокэ уже не задыхался, как в первый раз: привык — ему нравилось отсасывать Ричарду почти так же, как брать его или трахать языком, ощущать, как его мальчик беспомощно мечется под ним…
В паху пульсировало так, что он чуть приподнял бёдра от кровати — одно, одно-единственное касание заставило бы кончить, но Рокэ хотелось видеть Ричарда целиком. Ему нужно было видеть его, убедить себя в том, что в городе неверных, волной ходящих отражений Ричард был настоящим.
— «Томись и млей тоской по мне безмолвной…», — хныкнул Ричард, дрогнул и излился в горло, — застонав выше, чем обычно.
Рокэ обсосал его медленно, выпустил и звучно чмокнул в алую головку, в нежную чувствительную щель, которая чуть приоткрылась под напором его языка.
— Не могу поверить, что вас так возбудило стихотворение о расставании, юноша. Что дальше, декламировать вам панегирики в спальне? — Рокэ устало рухнул рядом, найдя губами мокрое от пота плечо. След поцелуя словно оставался на бледной нежной коже, заклейменный Рокэ Алвой.
— Скоро начинается карнавал. Вы знаете, как Фельп хорош в карнавал? — лениво спросил Рокэ. — Вас, маленького греховодника, я затяну в корсет, надену маску, и каждый дукс в этом тонущем городе будет умирать от желания по вам. Я возьму вас на площади, неузнанного, прямо среди бешеного ликования в честь Первого Маршала, под грохот фейерверков, во вспыхивающей темноте.
— Но зачем? Я же не похож на женщину, — помолчав, задумчиво произнёс Ричард, как всегда, практичный там, где не надо, и Рокэ от души рассмеялся: оруженосец никогда не переставал его удивлять, и, ожидающий пощёчины и «как вы смеете!» Рокэ получил лишь мягкое «уговорите меня».
Рокэ готов был уговаривать столько, сколько потребуется, и, тихо охнув от веса, приподнял Ричарда и устроил на бёдрах.
— В том, что вы ничуть не похожи на женщину, и заключается ваша прелесть, Ричард. Представьте себя в чёрном шёлковом контуше, который оттенит вашу бледность, в завитках белоснежных мерлетти… Пока ваш красивый член будет течь на ваше платье.
Охлёстанный снопом закатного солнца, Ричард сжал Рокэ, мертво придавил к закряхтевшей постели и ошеломлённо улыбнулся, найдя возбуждённый член Рокэ. Рокэ приподнялся, осторожно, лишь не опрокинуть его на постель — время для этого придёт, когда они оба устанут, и уснут, переплетённые, вплавленные друг в друга, но позже, — и ухватил на пересохший от желания язык упругий сосок, очарованный его горячим весом… Пока Ричард опускался, мучительно, сладостно медленно, словно искал путь из лабиринта. Рокэ ему помог — придержав, толкнулся выше, на миг ослепнув от наслаждения.
Но всё равно видел:
Золотой сутаж на чёрном бархатном платье, туфли на низких каблучках с алыми урготскими бантами, плоская грудь — в низком квадратном вырезе виднелся заветный розоватый исток крупных сосков; неправдоподобно тонкая талия и широкие плечи, и облитые бархатом худые мальчишеские бёдра: дивное андрогинное существо с шёлковой мушкой на щеке, чей персиковый пушок золотился в ускользающих, как и всё в этом городе, огней.
Брать Ричарда в запахах сладкой, застоявшейся воды лагуны и жареных фрителли. Приподнять его юбки, взять, голодного до семени, до вина; пьяного от похоти и победы, и даже сбиры отвернут взгляды от бесстыдной зазывной наготы, — славный город простит Рокэ все капризы, и отцы Фельпа сами преподнесут Рокэ его мальчика, и этот мальчик безусловно позволит Рокэ его каприз — как позволял всегда: в церкви, в купальне, у осаждённых стен — хоть бы и на виду у врага. Он будет, конечно, негодующе краснеть, вздрагивать, но разведёт ноги, всем телом умоляя о большем.
Крепкие скулы залились густым румянцем. Породной тонкости не было в Ричарде и в помине, — и всё же высокую кровь Севера нельзя было не узнать. Он был уже не тот неоперившийся птенец: он вырос, закалённый предательством (и собственным предательством даже больше, чем чужим), перевернул всю жизнь Рокэ нечаянным «обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня». И он сдержит обещание: выронит отравленную бутылку «Чёрной крови», откажется убивать Рокэ, и просительно, но твёрдо взглянет на него, и в этих глазах Рокэ увидит себя, того, кем он мог стать и кем уже был для Ричарда. И Рокэ поймёт, что Ричард изменился, и в непостоянном Фельпе Рокэ примет: как раньше уже не будет. Здесь его существование наконец наполнилось смыслом, как у сьентифика, в труде всей жизни разобравшего незнакомую прежде вязь: Ричард смог объяснить Рокэ его самого, и самые постыдные стороны его души он всем собой тащил к свету, и противиться этому свету было нельзя. Не получалось.
Густое, солоноватое возбуждение пробило горло. Рокэ сморгнул каплю пота, загоняя до самого корня, и, когда Ричард опустил голову, Рокэ дотянулся до его губ. Молодое вино и печенье. Весь Ричард был неиссякаемым, щедрым источником сладости. Твёрдый член, зажатый между ними, оставлял на животе Рокэ влажные, сокровенно отливающие следы возбуждения. Мускулы напряглись под атласной кожей, дыхание прервалось судорожным вдохом, но Рокэ хотелось, чтобы Ричард кончил так: на нём, не касаясь себя. Тёплая рука скользнула по шрамам на спине, палимпсесту всех неудач Рокэ, и острые ногти вцарапали в спину слова нового, не придуманного ещё языка — их горящие штрихи тлели на коже, перекрывая шрамы покушения, и шёпот новых слов был упоительно приятен, как биение пульса там, где Рокэ в него входил, и к которому приноравливалось сердце Рокэ.
Кровь в ушах стучала его имя. «Ричард» болезненно остро отдавалось в груди.
В миге единения тел всегда ощущался триумф: да, они спасли город, они разбили гайифский флот, они сохранили неверный мирок Деормидского залива, и, одетый в солнце, военный трофей Рокэ запрокинул голову и обессилевшими губами застонал что-то на гаэлик. Холодный хрусталь с острыми рокочущими вкраплениями тёк с его губ, и в такт ему и вода фельпских каналов будто поднималась всё выше, грозя затопить их с головой, и ни одна утлая гондола не выдержала бы грудного вдоха Ричарда, спазма удовольствия.
Волны могли бы захлестнуть спальню и утопить их — а они и бы не заметили, поглощенные друг другом. Губы Рокэ едва касались подбородка Ричарда: он целовал этот подбородок, край щеки, горячий от прилившей крови, и Ричард чувствительно задел Рокэ по носу, и они оба рассмеялись, отчего удовольствие пробрало сильнее, скользнув по позвоночнику серебристым жарким пальцем. Рокэ чувствовал пьянящее безумие, силу, бурлившую в мышцах. Вечно он мог бы так трахать своего Ричарда, своё te-so-ro — шепнул: слоги были быстры, но почти различимые цезуры между каждым придавали слову необходимую нежность, словно форма подчиняла себе смысл. Здесь фельп естественным образом срывался с языка куда скорее талиг… срывался бы — но нужды в словах больше не было. Их тела говорили за них.
Ричард двигался над ним, а Рокэ двигался в нём, — омытый водами его любви, поднимаясь на гребне наслаждения всё выше и выше. В их немоте Рокэ коснулся кожи, собрал языком его сладость и нежную, вяжущую соль. Ричард шире раскинул колени, опускаясь навстречу толчкам Рокэ, а он сам — он сам точно погрузился в тёплую воду, как в прогретую солнцем домашнюю заводь, где бродил ребенком, и отступающее перед ним море оставляло на песке воздушную пену.
Сердце подскочило к горлу, воздуха не было, дышать было нечем, воздух был огнём, и Рокэ падал, и Ричард падал ему навстречу; выгибался в него, отдавая себя, пока в тишине на них шла волна того тусклого, оловянного цвета, точно шёлк в полутьме, и не вскочить было на её гребень, не перебежать, не перепрыгнуть в израненный битвой тихий пролив. Ричард запрокинул голову в её тень: странно, но то был не вымысел, а реальность, пусть и за исполинской тенью волны, столпом из Книги Ожидания, Рокэ ясно видел роскошную мозаику стен, беспорядочно понатыканные вазы с цветами их спальни, и за оглушительном рёвом моря можно было чётко расслышать даже еле слышный, влажный звук, с которым соединялись их тела, но волна наслаждения была правдой. Рокэ сжал его бока, оставляя в мягкой коже алеющие впадины от ногтей, — словно только стоит дать слабину, как Ричард исчезнет…
Ричард судорожно обхватил его, измученный любовью, и Рокэ излился в объятие затрепетавших мышц, — выброшенный на берег, родившийся заново.
***
В форколах поскрипывали вёсла. В такт колокольному tremolo ворковала густо-зелёная вода каналов. В затянутых илом переулках яростно мяукали чайки, и тихо спали на фронтонах острогрудые девы — город, конечно, медленно разрушался от сырости, времени и пушистого лишайника, но пока стоял крепко. На их век его хватит, подумал Рокэ с наслаждением и, собрав семя Ричарда с живота, облизал пальцы.
Раскинувшийся рядом, Ричард, не сводящий с него взгляда, зажмурился, — щёки его пылали, но Рокэ было мало: снова оголодавшие руки жадно развели бёдра Ричарда и нашли раскрытую, затрепетавшую дырку. Рокэ осторожно втолкнул в него пальцы. Пока они в Фельпе, надо будет заказать прозрачную пробку из хрусталя, с выпуклыми узорами Повелителей Ветра, чтобы Ричард носил её внутри и чувствовал их своим телом. И вздумай Рокэ сорвать его с официального обеда под предлогом срочного дела (и ведь не соврёт ни разу), то войти ему будет легко и просто по влажной, гладкой коже, алой от прилившей крови, по согретому телом Ричарда семени…
…Свободной ладонью Рокэ коснулся его губ, и Ричард горячо шепнул ему в руку. Гаэлик не давался южанам — привыкшие к округлой музыкальности губы не способны были покорить гортанные зубцы, но Рокэ знал его на слух:
Любовь.
Извивалось, как угорь, ускользало из рук, сбивая хвостом краски, рассыпая метафоры, бессильные его заменить — и значило ли оно на языке Ричарда то же самое, что значило для Рокэ? Существовало ли чистое определение любви, выходящее за пределы наших переживаний, или то была лишь сумма опыта, «моя любовь карминовая, а ваша — цвета голубиной крови, они похожи лишь едва и совпадают только по краю»?
Рокэ знал похоть, восхищение, благодарность, желание. Но не знал любви, пока не расслышал её в осторожных шагах за дверью кабинета, в сонном сопении в кресле, негодующих тихих ругательствах на ранней тренировке. Рокэ уткнулся ему грудь, тёплую и гладкую, как янтарь, и Ричард поцеловал его в висок, счастливо, довольно повторил. Gràdh. Рык пропасти, когда в него скатывается камешек, и эхо после.
Gràdh. Amor. Amore. Любовь. От языка к языку слово менялось. Но сердце его, наконец-то поверил ошеломлённый Рокэ; сокровенный смысл оставался прежним.