Chapter Text
С собой Вадик привозит десяток чижиков.
Они высыпаются из барбухайки резиновыми мячиками: скачут, разминая затекшие ноги, бьют себя по груди, стряхивая смешанную с песком пыль. Проверяют, по-уставному ли затянуты ремни, — Вадик одному выписал перед выездом леща за то, что иголок в подшиве было больше на одну. Теперь вот: оправляются, как на смотр прикатили.
Вадику с них ржать хочется. Чижата, еще не прошедшие шмона, трогательно цепляются за свои большие солдатские ремни и стропы рюкзачных лямок.
Ехали сюда ежом: пулемет назад, пулемет вперед, из бойничек окон щетинятся дула. Чувствовали себя защищенными и в то же время — уязвимыми. И оттого смешней, как вытягиваются их лица, когда по взрытому полю уничтоженного кишлака проезжает волковский бэтэр.
Парни сидят прямо на броне — жара под сорок, а у них задницы запечённые, раскаленного метала не боятся, — в легких панамах и серо-полосатых майках. Смеются, тыкают в чижиков стволами. Еще немного — скатятся на втоптанные в песок глиняные обломки чужого убитого жилища. Так им весело.
А Волков даже не улыбается.
Гладит устроившийся на коленях автомат — мелко вздрагивают в поисках курка пальцы — и вопросительно таращится на Вадика. «Вернулся нахрена?» — такой это взгляд, и на него Вадик отвечает ухмылкой. Стыренная из чужого воротника иголка прыгает вверх-вниз. «И тебе привет».
— Чадосов понабрал?
— Да брось, нормальные парни.
Вадик тащит Олега к себе за предплечье: после того, как однажды едва не переломали друг другу пальцы, здороваются теперь только так. Волков бьется плечом Вадику в грудь. Зыркает, выцепляя зрачками свежевыбритую рожу и дернувшийся уголок губ.
От него пахнет солнцем, бронзовой от загара кожей, стрельбой. Вадик морщится.
Подношение Дракону должно иметь особый запах — а Волков без него одичал, поистаскался по дуканам, растерял аромат войны. Вадику хочется схватить его за шкирку, утащить в «зеленку» и после затяжного боя жадно вжаться мордой в загривок.
Волков должен пахнуть нагретым на солнце камнем. Свежей кровью. Солью — слезами из глаз женщины, потом с тела мужчины. Должен, но не сейчас. Вадик отпихивает Олега от себя, оставляет принимать пополнение в отряде. В одиночестве уходит разочаровываться и мерить шагами взрытую вчерашним артобстрелом землю.
***
Когда-то, пока не спиздили и не выпили, Волков пах привезенным из дома одеколоном. Вадик помнит их первую встречу: тяжелая спиртовая отдушка и свежий запах мокрой листвы. На вкус — горечь, после которой хочется плеваться, выставив язык. Вадик возит Олега мордой по песку и широко лижет сзади в шею, стирая этот вкус и запах. Лучше уж он сам от него избавится, дорвется до того, что Волков так тщательно скрывает. Перебивает сигаретной вонью, вот этими химозными парами одеколона. Отбивает у Вадика нюх. Шкерится.
— Выебать бы тебя.
Волков оглядывается, пялится немигающе, нечитаемо:
— Ебнулся?
Молчит. Дрожат ресницы на каждое драконье резкое «х-ха», с которым вырывается сбитое дыхание. Вадик ждет, что он закусит от боли губу, — заламывает ему руку посильней. Волков скалится в болезненном азарте:
— Зачем?
Вопрос тупой. Волков — тоже. Вадик в последний раз дергает его запястье, сплевывает песок в разжавшуюся ладонь.
— Напрашиваешься. Так жопой вертишь — расстреляют нахрен.
— Так тебя первого.
И поддает вверх задом. Вадик трется о него стояком: четыре слоя одежды, под ней — только сырая разгоряченная кожа. Дальше — ухнувшее из-под горла сердце. С этого оно и начинается: с резкой одеколонной вони и рывка ягодицами вверх.
***
Шурка гоняет чижей по периметру.
Шурка, он похлеще Волкова отбитый: ночами грохот навешанного на пацанов оружия и шуршание сапог по песку слышно на километры. Но Шурка верит в часовых и ожесточенную недельную зарубу. Обескровленные духи зализывают раны в горах — не сунутся. А если гранатами закидают, то что ж: «черному тюльпану» набьют брюхо свежим мясом.
В казарме пусто. Скрип наспех сколоченной койки мерно отсчитывает выверенные движения.
Тяжелые от влаги волосы Олега липнут к загривку, Вадик утыкается носом в колкую кайму канта, тянет, забирая вместе с воздухом соленые капли. Вот оно. Душный сладкий аромат кожи и липко-острая нотка пота. Но от Волкова все еще тянет солнцем и жаром, не берет даже ночная прохлада. Печка.
— Вернемся на гражданку… — Вадик срывается, дошептывает сухими горячими губами, беспорядочно цепляя выступающую на загривке косточку: «трахну тебя как следует».
Олег хрипит, откидывает голову назад. Таранит затылком Вадику плечо — перевернутые зрачки режут хуже ножа.
— Захлопнись ты хоть на секунду.
Сжимает бедра так, что между ними не двинуться: Вадик замирает, отсчитывает секунды, зажмурившись. Зажатая между ног Олега головка члена пульсирует возбуждением и слегка — болью. Ровно так, чтобы насквозь прошибло удушливой волной удовольствия.
— Волчик, полегче-полегче. Не я же виноват, что дырка у тебя сладкая. Попробовать хочется.
«Перехочется» — Волков едва размыкает губы, беззвучно отказывает ртом, но толкается жопой. Мягкая кожа ягодиц трется о жесткие, неумело подбритые волосы у Вадика на лобке. Дальше только скулит, когда между его бедер — мокро от смазки и пота, тесно, скользит так хорошо, — проезжаясь под мошонкой, движется член. Вперед-назад. Вперед-вперед-вперед. Вадику мало.
Давно уже мало, чего таить: Олег подставляется всегда, и даже руки дает заламывать только потому, что его вставляет такое. Отпускать контроль хотя бы на секунду. Минуту. Полчаса — обычно хватает. Потом опять: взгляд из-под ресниц, а пасть в командирском оскале.
— Сла-адкая, — упрямо тянет Вадик, цепляет зубами волчье ухо, лижет сизую от щетины щеку. Счесывает напрочь, но Вадик привычный. Его тоже вставляет вот так: чтобы не только удовольствием резало.
— Я всем собой чувствую, как ты там пульсируешь и сжимаешься. Хочешь.
Олег дергает локтем — врезается костью Вадику между ребер, бормочет на татарском: нахер шлет, тут даже полиглотом быть не надо. Вадик смеется. Глухо, злобно: давай, Олежа, разозлись. Скорее кончишь.
— Жаль ты меня за щеку не пустил сегодня. Там гладенько так, мягко. Думал об этом всё время, что зелень набирал. Они мне что-то там лопочут про долг, про честь — а я вспоминаю, какой у тебя рот упрямый и горло тесное.
Волков уже почти воет на одной ноте, мечется на боку. Ноги то расставляет широко — коленка взмывает над кроватью, — то схлопывает обратно. Влажное тихое «чмок», когда его бедра целуют друг друга, зажимая между собой дрогнувший член.
— Сука ты, Волков. Сучка. Без рук ведь кончишь, — Вадик ведет носом по изгибу его шеи, по тому местечку, где Олег пахнет собой сильнее всего. Нагретый на солнце камень. Железный отзвук крови. Соль. Ведет похлеще анаши, заводит быстрее озверина. Пальцы сжимаются на карамельном бедре, пока кожа под ними не белеет — Вадик отпускает ногу, быстро накрывает подрагивающее в стоне горло Олега.
— Давай, командир, дрожишь уже весь, стоит только придушить. Поскули немного — спущу тоже, на второй раз легче пойдет. Соскучился...
Под ладонью дергается и опадает кадык. Раз-два.
Дыши, Волчик.
Дыши.