Work Text:
Хёнджин только закрывает тетрадь, когда ему приходит сообщение:
Ex, not next
Оставь окно открытым (02:17)
И это означает лишь одно – у кого-то чешется в штанах.
С протяжным стоном опускаясь на кровать, Хёнджин ощущает прострелившую боль в спине и в плечах – пожинает плоды своих прогуливаний и здорового сна до двенадцати часов дня, и, чтобы не вылететь со всеми пожитками за четыре года с универа, переписал все лекции за один день и ночь, закончил картину за рекордные восемнадцать часов, на выполнение которого на самом деле давали три недели. И сейчас его тело походит на необработанную деревяшку, которую и не согнёшь, и не разогнёшь, а если еще бывший придёт – комбо плюс комбо наказание за то, что не молился ни разу в церкви. Но и отказать Минхо равносильно рассекающему удару клинка по едва бьющемуся сердцу, потому что до сих пор не сумел его отпустить и разлюбить. Даже если любить бывшего подобно добровольно выпитому яду.
Глухой стук прерывает поток бессмысленных размышлений, и Хёнджин не спеша подходит к двери балкона, собирая своё раздробленное свинцовой усталостью тело, задерживается на долю секунды, пробегая взглядом по чёрному силуэту, и впускает прохладу поздних майских дней.
– Что-то ты сегодня медлительный, – намеренно толкая по больному плечу, Минхо вальяжно проходит внутрь, тут же падая на кровать звёздочкой. Наглости ему не занимать, не понравившееся Хёнджину сразу же после знакомства.
Завеса облаков растворяется под ярким ореолом луны. Хёнджин опускает ладони на холодный мрамор перил и с шумом втягивает ночной воздух. Свежо, спокойно и тихо. Хотелось закрыть глаза и оказаться в далёких краях, может быть, у моря или склонах гор, где нет цивилизации, всего мира, беспокойной жизни. Хотелось единения и…
– Ты растянул себя? – разрывает тишину, вместе с тем его душевный покой, который давно канул в небытие.
Хёнджин размыкает веки и хмурым взглядом сфокусируется на плывущей по темноте фигуре, на которой поблёскивают лишь металлические замки одежды и украшения. Минхо зажигает настольную лампу, гоняя прочь холодное лунное освещение, и Хёнджину претит внезапная мысль сравнить бывшего с этой лампой – он ни на что есть сущая тьма.
– Моя спина невыносимо болит, – оставляя свою волю на попечение звёздам, Хёнджин затворяет двери балкона и присаживается на край кровати, борясь с подкрадывающимся вдруг слезам. – Давай просто полежим? Я устал.
И в этом было всё: потерянные надежды, безрадостные дни, забытые мечты, невыносимые воспоминания. Всё, что Минхо без сомнений вытряхнет подобно грязью на брюках.
– Я зря приехал, получается? Тратил время на дорогу сюда, а мог бы выловить случайного парня в клубе…
Минхо прекрасно осведомлён, какой властью владеет над сердцем и разумом Хёнджина, потому беззастенчиво пользуется его уязвимостью, пускает пыль, расходящийся для Хёнджина бесконечным туманом, которым осознанно задыхается.
– Я не растягивал себя, – собственный ответ замуровывает гордость в самую глубину души. Снова и снова позволяет Минхо лепить себя под своё удобство. – Не было времени.
– Что ж с тобой так хлопотно, – как удар в живот, заставляющий сложиться пополам. – Вставай и сядь сюда.
Упираясь бёдрами на край рабочего стола, Минхо хлопает по месту рядом, ухмыляясь.
Минхо – садист, стремящий подчинять и заставляющий ползти людей у своих ног. Хёнджин – мазохист, позволяющий себе подчиняться и ползти у ног Минхо. Не идеальная ли пара?
Хёнджин присаживается всей задницей на стол, морщась от мимолётного воспоминания своих мучений здесь, и прислоняется к стене спиной, расставляет по обыкновению ноги, чтобы Минхо устроился между ними. Лязг ремня, нижнее белье до середины бёдер, скрип колёсиков ящика, щелчок открытия тюбика, холодная смазка на контрасте тёплых пальцев, первый болезненный стон с уст Хёнджина и издевательская улыбка Минхо – часть рутины, обязательно растаптывающая всё живое в нём с каждой встречи всё сильнее. Минхо продолжает его ломать, толкаясь в него двумя, а затем тремя пальцами, намеренно избегая чувствительного места, потому что удовольствие Хёнджина для него будто больше не существовало. Дальше он не помнит ничего, пока погружается головой в вязкие мысли вроде того, как не разбудить родителей, комната которых находится прямо по коридору, и как окончательно не угробить себя в этих неоднозначных отношениях. Соглашаться на сомнительную авантюру, предложенная Минхо так легкомысленно, так несправедливо просто, – периодически спасать друг друга от недотраха сексом без обязательств и без чувств, хоть и чувств не было только уже у бывшего парня – было худшим его решением за всю жизнь.
– Думай только обо мне и моём члене, – дёргая Хёнджина за подбородок, Минхо вперяет пронзительный взгляд в его сконфуженное лицо. – Ты разве не скучал?
Скучал, но не по такому Минхо. Его Минхо не такой – не жестокий, не эгоистичный, не надменный.
– Скучать? По тебе? Да я лучше умру, чем буду испытывать подоб…
Минхо одним рывком стягивает его брюки, что пряжка ремня оставляет жгучую красную полоску на лодыжке. Руки ложатся на внешнюю сторону бёдер, сильно сминая, и Хёнджин шипит от шума трения, слишком громкого для ночи в их доме, когда Минхо придвигает к себе. Улыбка на лице напротив меркнет моментально, взгляд становится гипнотично мутным, показательная спешка заметно спадает до медлительного вторжения. Минхо ногтём обдирает нежную кожу, точно пытается проникнуть под неё – Хёнджин царапает гладкость стола, точно пытается не унизиться хоть на пол секунды дольше.
– Если бы не скучал, твоя дырочка не была такой девственно узкой.
– Не тебе ли не знать, что я тоже умею трахать, а не только меня.
Время, словно свистом пули, ускоряется до невозможности угнаться за ним. Минхо, бросив презерватив на стол, освобождает себя от тисков белья и сильнее разводит ноги Хёнджин. Он даже не потрудился спустить хотя бы до колен брюки, явственно очерчивая границы между ними – лишь секс. Занятие любовью больше не для них.
– Ну же, детка, поработай руками, – и резко стискивает ладонью челюсть Хёнджина. – А то твоему едкому языку найду другое применение.
И он следует, ничего против не сказав, потому что от своей смелости вдруг так сильно подташнивает, хоть выверни внутренности наружу. Обхватывает двумя руками основание полувставшего члена и медленно водит по всей длине. Пальцы начинают легко скользить от выступившего предэякулята, и Хёнджин плотнее сжимает орган, дразняще цепляя уздечку, из-за чего ощущает легкое дрожание чужого тела. И, прежде чем устремить взор на Минхо, тот внезапно поддаётся вперед, расставляя руки по бокам от него, столкнувшись кончиками носа – чувствительность Минхо никуда не исчезло, всё также легко поддаётся возбуждению, чего не скажешь о Хёнджине. Движения механические, выученные вдоль и поперёк, усталость нагромоздило неподъёмной наковальней, что чувства больше не могли взять над ним верх. Хёнджин смотрел и созерцал свою печаль на чужом лице, будто чистым зеркалом – боль как будто бы отступила. Больше не хотелось ранимо потянуться к его губам, проситься его прикосновений, поцелуев, взгляда с толикой нежности. Лишь сожаление и бессилие.
Снова мыслью уплывает вдаль, а руки продолжают работать: член уже твёрдый, набухший и красный у головки, смазка обильно скатывается по тыльной стороне ладони. Минхо близок, поэтому, открывая глаза, насмешливо оголяет передние зубы, мазнув по ними языком. Горячее дыхание ударяется о его губы. Провоцирует очередной раз, и Хёнджин мог бы поддаться этому соблазну, но на сей раз не дождётся. Он отталкивает хлёстким движением и всучивает презерватив, подавив в себе порыв бросить тому в лицо. Обратно облокотившись на стену, Хёнджин с тревогой смотрит на дверь комнаты, когда тонким слухом улавливает поскрипывания пола недалеко от его комнаты, а затем под щелью двери замечает промелькнувшую тень – не показалось.
– Смотри только на… – негромкий голос выводит от оцепенения, потому Хёнджин испуганно закрывает рот Минхо ладонью, другой прижимая указательным пальцем к своим губам.
– Ты забыл, где находишься?
Минхо пожимает плечами, и Хёнджина заламывает назад, когда, сгибая пополам, входят яростным движение. Сухие покусанные губы вмиг покрывается алой кровью от впившихся в них зубов, выдох застревает в горле, испуская едва слышимый хрип, а спину ударяет разряд тока. Как давно этого не было. Хёнджин даже не успевает прийти в себя и привыкнуть к ощущениям, как Минхо насаживает на свой член с такой силой, что стол под ним шатается. Ногти Минхо впиваются в кожу ягодицы, колени щиплет от трения с острой молнией его кармана. Минхо толкается в диком, быстром темпе, зажмурив глаза, тяжело дышит, и Хёнджин сквозь мучительную агонию понимает, что постепенно, но стремительно Минхо сокращает расстояние между ними – его руки уже на лопатках, припаивает грудью к своей. Всё становится слишком. Слишком близко, что видит мелкие капли пота на его лице и чувствует холодный запах одеколона. Слишком больно и неприятно, словно в его тело проникают тысячу иголок.
– Что, даже целоваться не хочешь? – загнанно выдыхает Минхо, и его глаза вдруг становятся невыносимо чистыми. Он продолжает неистово вбиваться, не сбавляя темпа, руками ползёт к его загривку, сгребая волосы в слабой поглаживающей хватке.
Хёнджин упрямо не трогает Минхо совсем – ладони к утру расцветут окровавленными узорами полумесяцев, а губы потеряют свою чувствительность от не прекращающих покусываний. Отворачивается в сторону балкона, пытаясь удержать прорывающуюся дамбу слёз.
– Кончи уже и свали.
Член всё глубже и глубже расширяет стенки и ощущается намного тяжелым и большим, будто проткнёт все внутренности. Хёнджин жалеет, что не оставил дверь балкона открытым, потому что жарко, душно, клаустрофобически тесно в этой комнате. Ему одновременно противно и хорошо от чужих касаний по всему телу, он одновременно желает и не желает его губ на своей шее, но Минхо точной такой же упрямец. В отместку сжимает его член, с неохотой впускать обратно, что Минхо тоже не остаётся без сдачи – хватает его волосы и тянет назад, натягивая кожу кадыка.
– Больше не любишь меня?
– Что ты хочешь услышать? – жадно хватая воздух, сбивчиво шепчет Хёнджин. Короткая заминка даёт ему шанс утихомирить разыгравшиеся эмоции. Пытается отстраниться от Минхо, но его руки словно застыли камнем на спине.
– Каково это трахаться с человеком, не любящий тебя?
И Хёнджин чуть не теряет сознание, когда Минхо, губы которого больше не касались его с момента расставания, вдруг кусает его за изгиб шеи. Кажется, что он сейчас кончит. Хёнджина совсем заносят, когда Минхо вновь толкается в него и ускоряется с целью выбить из него душу. Их грудь, соприкасаясь, ходить ходуном, лёгкие старательно выхватывают кислород из спёртого воздуха.
Ощущений чрезмерно много. Хёнджин не находит себе места, а Минхо всё чётче начинается попадать по простате, доводя до апогея. В поисках опоры шарится по столу и нечаянно сбивает горящую лампу – грохот разносится эхом, и комната погружается в темноту. Движения к тому моменту прекращаются, Хёнджина и Минхо разбивает оргазм.
Повторяющиеся скрипы по ту стороны двери возвращает Хёнджина обратно на землю. Не церемонясь, отпрянул от себя Минхо, дрожащими ногами подбегает к ранее выброшенным одеждам.
– Хёнджин, сынок, всё в порядке? – глухой голос матери доносится за дверью, и дёргают за ручку. Хёнджин благодарит себя за привычку закрываться на щеколду сразу, а то от зрелища она бы не была в восторге. – Я слышала шум.
– Ма-а-ам, всё нормально, – и за секунду, спотыкаясь краями брюк, оказывается рядом. За спиной слышит несколько щелчков открывающейся двери балкона. – Просто по неосторожности сбил картиной лампу, не переживай.
– Просто встала выпить воды и слышу странный звук. Думала, ты упал с кровати.
– Иди спать, мам! Спокойной ночи!
Когда возвращается к кровати, Минхо и след простыл, лишь холодный ветер колыхал тонкие шторы.
Как же он устал. Внутри стало неописуемо пусто, чувствует себя ни живым, ни мёртвым, будто вправду выебали из него душу. Так омерзительно и тошно от себя, влажность между ягодиц и бёдрах, липнущая к одежде, вызывает отвращения.
Хёнджин приземляется у изножья кровати. Боль усилилась, простреливает уже по всему телу. Бросая взгляд на луну, только ощущает, как по щеке побежали слёзы и разбивались о запястье.
Шмыгает носом. Со вздохом выходит смешок. Яростно вытирая щеки, совсем не может остановить слёз – подавленные чувства, не пережитые эмоции нашли выход иным путём. Хёнджин, понимая, что не может больше остановить истерику, зарывается лицом в одеяло, заходясь в рыданиях. Больно-больно-больно.
Наверняка предпочёл бы умереть, если бы узнал, что Минхо всё время был под кроватью.