Chapter Text
= I. =
Видимо, если эта история определила мою жизнь на последние пять лет, и собирается определять в дальнейшем — пока не закончатся изоляционные базы или пока не закончусь я сам — она случилась не просто так. Фатализм в наш просвещённый век непопулярен, и к тому же объективно беспомощен перед лишённым сострадания лицом жизни, но, тем не менее, он укореняется во мне всё крепче.
Сейчас я недалеко от южного полюса, на безымянном острове, покрытом льдом, где содержатся в изоляторе самые опасные обитатели нашего мира. На картах этого острова не существует, вместо него — океан и льдины. Цифро-буквенный код, обозначающий его местоположение, засекречен, и упоминать его я не буду из соображений безопасности.
По-хорошему, всю эту историю из тех же соображений следовало бы забыть, но я не смог — и теперь за спиной пять лет осторожных перемещений, три таких же острова с такими же базами в разных частях света, и масса потраченных сил. Искренне хочется верить, что потрачены они были не зря. Я ищу человека, надеюсь, что он ещё жив, и не могу сдаться уже не столько из-за каких-то особенных чувств к нему, сколько из незамутнённого упрямства, терзающего меня ничуть не милосерднее сновидений. Они то за ночь успевают разбередить душу до метафорической крови, то не являются месяцами — и, честно говоря, не знаю, что из этого хуже.
Со своим образованием и своими перемещениями, планирование и осуществление которых отнимает едва ли не больше сил, чем все остальные части моих поисков, я заработал себе репутацию эффективного, но очень уж беспокойного работника, и немало добродушных смешков в спину. Не знаю, когда они превратятся в неодобрительное ворчание, а оно, в свою очередь станет подозрениями; не знаю, когда меня раскроют. Но когда бы это ни случилось, после этого я уже вряд ли смогу писать мемуары.
Поэтому я напишу их сейчас, хотя бы для того, чтобы разобраться, как же, каким немыслимым образом я умудрился принести в жертву поискам волн в море всю свою прежнюю жизнь, и буду надеяться, что мне удастся их спрятать или своевременно уничтожить.
= II. =
Не вижу смысла рассказывать для начала о своём детстве — история началась не настолько давно. Возможно, предпосылки к тому, чтобы попасть в ту или иную ситуацию, формируются рано, вместе с характером. Возможно даже, что и в самом деле существует некая предопределённость — тонкая, изящная, замаскированная под идеальную цепочку причинно-следственных связей. Возможно, мы в принципе не способны делать выбор самостоятельно, и движемся вперёд только и исключительно под влиянием всей совокупности обстоятельств, задающей нам некий вектор движения.
Пожалуй, начать разматывать этот событийный клубок стоит с сезона дождей шестилетней давности. Год был напряжённый. Тогда мне исполнилось двадцать восемь лет, я активно строчил заметки и статьи в журналы, мелкие и крупные, только-только выпустил свою первую по-настоящему серьёзную монографию, которая теперь, похоже, останется единственной, и параллельно защитил кандидатскую. Обе работы были посвящены одному и тому же вопросу — корреляции между работой жемчужины головного мозга и циркадными ритмами с учётом влияния режима, питания и общего уровня усталости.
Жемчужину головного мозга я ненавидел со студенчества: в те времена вокруг неё было слишком много ажиотажа, да и в нынешние он ещё не угас. Мои коллеги лет двадцать назад наконец-то разгадали, за что именно она отвечает — не без опоры на мистические события, особенно участившиеся за последние полвека — и устроили вокруг неё пляски с бубнами и факелами. Как же иначе, ведь эта удивительная мистика!..
По учреждениям разной степени государственности и значимости принялись шастать новосформированные Карающие Психиатры. Когда эти люди в чёрной форме и белых халатах с нашивками впервые пришли к нам в школу, мы просто не поняли, что происходит. Но нас заставили пройти несколько опросников, а потом — осмотрели глаза и провели несколько бесед.
Потом выяснилось, что это такой способ выявлять и контролировать лиц с гипертрофией жемчужины головного мозга. Несколько человек с моей параллели просто исчезли: про них ничего не сказали, и мы тоже опасались говорить о них — по крайней мере, в пределах школы и дома. По слухам, пропали ещё несколько мелких, чуть ли не первоклашек.
Куда их забрали и зачем, нам было неизвестно. Было страшно; потом, уже в институтские годы, плановые и внеплановые проверки-облавы постепенно стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся.
Я в мистику не то что бы не верил — трудно не верить в то, что ежедневно сообщают по радио и что публикуют вполне серьёзные газеты, в то, что исследуют институты — и, самое главное, исследуют результативно, со вполне проверяемыми выкладками. Вопрос веры и неверия здесь отошёл в прошлое, появился вопрос знания и незнания.
Нет, мне просто не нравилась массовая истерия. Не одна только мистика существует на рябом лице Архипелага.
За эти работы я брался, стремясь доказать, что жемчужина головного мозга — шаровидное уплотнение в коре головного мозга на грани лобных долей, на котором концентрируется множество мелких борозд и извилин, и которое обладает способностью как-то воспринимать радиоволны, и, согласно некоторым гипотезам, даже генерировать их самостоятельно — это всего лишь ошибка эволюции, практически рудиментарный участок. Начиналось всё как шуточная статья, достойная страниц жёлтого научно-популярного издания, вообще-то говоря. Вместо этого я случайно и совершенно неожиданно увлёкся темой, вышел в какие-то ранее нехоженые дебри и сделал нечто совершенно обратное заранее продуманному плану: выяснил, от каких факторов зависит работа «ошибки эволюции» и практически целиком описал цикл её активности.
Не могу сказать точно, успех это был, или провал. Мои чувства к этому отделу мозга стали ещё запутаннее и противоречивее.
Тогда я работал в НИИ Нейрологии на должности начальника лаборатории. Работа моя была неравнодушно принята в научном сообществе, и меня вызвали на конференцию, словно на дуэль. После этой конференции руководитель НИИ лично пришёл и поздравил меня с успехом — а потом предложил неплохую должность в Юго-Восточном филиале.
Я согласился.
Мне исполнилось двадцать девять, но я всё ещё был переполнен планами и идеями, и до сих пор не понимал, что тем, кого приписали к большим объёмам административной работы, будет довольно сложно разорваться на всё, включая научную деятельность, и что чрезмерно умных в научном сообществе не любят, хоть и сетуют регулярно на нехватку свежих умов и стоящих кадров. Нет, ничего этого я не понимал — а потому, наверное, счастливо избежал трагической участи с осознанным и прочувствованным прозябанием в безвестности, и сумел воспользоваться назначением к своему благу. Познакомившись с новым непосредственным начальством, я быстро выяснил круг своих обязанностей. На меня легли обязанности «завхоза по научной части» — осмотр и проверка лабораторных помещений и оборудования, учёт реагентов, опытных образцов и расходников, распределение всего этого добра между сотрудниками филиала, а так же ведение множества документов. С бумагами я сладил — мне всегда было просто работать с документацией, к тому же заполнение и проверка лабораторных журналов и отчётов сделает вполне жизнеспособного бюрократа из кого угодно. По-настоящему важно было другое. Мне удалось выпросить у непосредственного начальства пустующую комнатку на втором этаже, больше похожую на большую подсобку, чем на маленький кабинет, под собственную лабораторию, и забрать себе кое-что из списанного до того времени, как будут выполнены запросы на дополнительное оборудование. НИИ Нейрологии любил своих сотрудников, даже сосланных в филиал, и обеспечивал многие, очень многие их потребности, и даже в старье можно было откопать стоящие вещи. Кое-что из найденного мной работало, а что не работало — то можно было привести в чувство.
Местные техники охотно пришли мне на помощь, в конце концов, в этом месте было принято дружить с начальниками, а не против начальников. Освоившись на новом месте, я принялся работать в тишине и спокойствии.
Как я уже сказал, в то время я многого не понимал и не очень хорошо разбирался в том, что движет людьми, да и теперь не могу сказать, что разбираюсь. В частности, так я и не понял, к кому попал в опалу, и попал ли в неё вообще. Однако, в конечном счёте, кому бы ни принадлежала идея спровадить меня подальше от центра мировой научной жизни, этот человек сослужил мне неплохую службу. Возможно, сам того не желая. Я получил возможность проводить исследования почти бесконтрольно, отчитываясь лишь самому себе.
Чем я и занялся с радостью и удовольствием, не обращая внимания на те части внешнего мира, которые не входили непосредственно в мою компетенцию. В моих планах, пожалуй, даже чрезмерно амбициозных для одного смертного человека, значилось немало интересных вещей, связанных в первую очередь с восприятием и происходящим в головном мозге постоянным переводом с языка импульсов на язык образов.
Само собой разумеется, что, радостно погружаясь в свою обожаемую область, я даже не думал, что моё гневное исследование мне ещё припомнят.