Archive of Our Own

Солнце жарит невыносимо. Мидорима чувствует, как оно давит на затылок, будто огромная горячая ладонь. Бежать тяжело, приходится прорываться сквозь загустевший воздух, плотный и липкий, и кажется, что площадка по самые кольца залита горячим бобовым супом. Однажды в лагере тренер заставил всю команду отрабатывать передачи прямо в море, по пояс в воде. И даже тогда бегать было и вполовину не так сложно, как сейчас.

— Эй, Шин-чан, — Такао жалит его коротким взглядом из-под отросшей челки. — Засыпаешь!

Он выскакивает вперед, подныривает под горячий воздух, под давящее тяжелое солнце, взлетает над кольцом. Его тень на миг накрывает Мидориму, это секунда облегчения и прохлады.

— Я сейчас вспоминаю, — говорит он, подхватив мяч, — ты обвинял меня, что я на самом деле робот. Но вот, что я думаю: ты просто отводил от себя подозрения.

Смешок Такао звучит где-то слева. Потом справа шуршат кроссовки, а через секунду на другой стороне поля мелькает светлая майка. Такао мечется, как блик, как далекий отблеск на поверхности воды, и Мидорима несется за ним, но никак не может поймать. Жара не дает ему играть как следует, да что там, даже сосредоточиться на чем-то одном не дает. Взгляд мечется от кольца к кольцу, от одной трещины в бетоне к другой. От Такао — к Такао. Тот двигается так быстро и легко, словно он сам — огненный метеор, и воздух просто выгорает на его пути.

— Ах, — бормочет Такао, пружинисто переступая, — насколько проще была бы жизнь, будь я роботом.

Его светлая кожа блестит, слипшиеся пряди роняют капли пота, и только губы сухие, все в соляной корке, и все же Мидориме безумно хочется поцеловать его, слизать эту соль и протолкнуть язык дальше. Он готов поклясться, что рот Такао будет раскаленным — горячее, чем кипящий воздух вокруг, чем давящий солнечный жар.

Конечно, Мидорима и сам себе не готов признаться, что дело не только в жаре, не только в растреклятых тридцати трех выше нуля — еще и в том, что вот уже две недели они никак не могут выкроить время между тренировками, матчами, уроками и бесконечными тестами, чтобы...

Челюсти болят — так сильно Мидорима стискивает зубы. Он бьет еще быстрее, еще точнее, но не очень-то это помогает: Такао улыбается, и горло перехватывает.

— Например, я мог бы не спать всю ночь и готовиться к завтрашнему тесту, — продолжает тот и гулко отстукивает мячом по бетону. — Хотя, если подумать, роботу и готовиться-то не нужно. Достаточно закачать информацию в память и можно отвечать на все вопросы, не задумываясь, слушай, как удобно, а?

— Зачем вообще роботу сдавать школьные тесты, вот что?

— А это ты мне скажи, Шин-чан! Тебе-то всяко виднее. — Его плечи трясутся, но мяч все так же размеренно и глухо колотится под рукой, как будто смех и Такао существуют отдельно. — А уж насколько проще была бы моя сексуальная жизнь...

— Такао!

Мидорима оглядывается, но поблизости никого нет. Здесь вообще никогда никого не бывает, потому они и ходят сюда играть, хотя есть площадки поближе и поудобнее. Но эта — затерявшаяся в самой глубине парка, скрытая от всех густыми зарослями — только для них двоих. Может, поэтому Мидорима реагирует на Такао так. Здесь они все равно что наедине, а у Мидоримы Шинтаро с некоторых пор престранные отношения со словами «Такао» и «наедине». Вот и сейчас по мокрым лопаткам ползет волна дрожи. А Такао, сволочь, смотрит так, так улыбается, словно чувствует эту дрожь, будто у него какой-то чертов канал проверчен — напрямую в голову Мидоримы, в его тело. Будто он знает каждую его постыдную горячечную мысль.

— Например, я бы мог просто играть в баскетбол, — замечает Такао, все еще улыбаясь, и роняет мяч на прожаренный бетон. Мидорима не может отделаться от ощущения, что резина сейчас расплавится, растечется неопрятной рыжей лужей. — И не думать все время, как хочу затащить тебя в кусты и оприходовать. Да, прямо так. Да, Шин-чан, прямо здесь... — он срывается на шепот или скорее даже на хрип. Мидорима, пошатываясь, смотрит, как он прочищает горло — кадык вздрагивает и мечется под белой кожей.

В голове стоит неумолчный гул, непрерывный белый шум.

Мидориме показалось — вот, что случилось. Вовсе он ничего такого не слышал, да, Такао просто не мог сказать этого.

Но все внутри скручивается накрепко, и Мидорима понимает — мог.

Сказал.

Сквозь мыльный пузырь пустоты в голове прорываются картинки. Никогда Мидорима не жаловался на отсутствие воображения, сейчас он и рад бы остановиться, но не может, все представляет, как задыхался бы, как подавался вперед, в рот Такао, пылающий рот с сухими жесткими губами и нежным шелковистым нутром. И кусты с их пыльными листьями, и деревья с грязной корой, и сухая земля, полная микроорганизмов и бактерий, вертелись бы вокруг, такие далекие, такие неважные.

— Это отвратительно, вот что, — бормочет Мидорима и переступает на месте — стояк такой, что почти больно.

— Так и знал, что ты это скажешь, — Такао смеется и идет в сторону, к рассохшимся скамейкам, на которых свалены их сумки. Мидорима шагает следом, будто под челюстью захлестнулся поводок-удавка. — Я даже могу продолжить за тебя: «О, только представь, Такао, вот что, миллионы бактерий притаились в этих кустах, они только и ждут, чтобы вцепиться зубами в мою драгоценную стерильную задницу!»

— У бактерий нет зубов, Такао, — отвечает Мидорима очень-очень ровным голосом.

Такао хохочет, зажимая рот ладонью, но его смех все равно катится над площадкой, раскатистый, оглушительный.

— Ну значит, щупальцами вцепятся. Жгутиками, или что у них там еще есть — тем и вцепятся.

— Вообще-то, это не смешно. Ты хоть представляешь, сколько времени возбудители оспы и токсоплазмоза остаются в почве? — Мидорима поправляет очки и снова переступает на месте. В земле и оспа, и стафилококки, а может, и полиомиелит, это хорошая мысль — отрезвляющая. Только почему-то она ни черта не отрезвляет.

— О боже, Шин-чан. Ты еще скажи, прямо под тем кустом нас поджидает бубонная чума в компании с холерой.

Он вытирает лоб, зачесывает мокрую челку назад, и от его открытого прозрачного взгляда у Мидоримы все внутри затихает, он не может ни возразить, ни даже разозлиться толком. Солнце давит на макушку, и Мидорима следит, как Такао вытаскивает бутылку с водой, как запрокидывает голову и пьет, тяжело вздрагивая горлом. Струйки текут по его подбородку, очерчивают длинный изгиб шеи. Вода скапливается в ямке между ключиц, Мидорима видит это отчетливо, как сквозь увеличительное стекло. Видит он и как губы Такао стискиваются вокруг горлышка, как блестят они — розовые, мокрые.

Такао отрывается от бутылки и льет воду себе на затылок, плещет в разгоряченный, покрытый потом лоб. Волосы тут же набирают воды, челка снова сползает и липнет ко лбу, лезет в глаза — давно пора ее подстричь, — Такао мотает головой, льет еще и еще. Вода течет по лбу, по щекам, по тонким прикрытым векам, капает с кончика носа и с подбородка, а потом впитывается в футболку, и через белую ткань Мидорима уже различает темные маленькие соски.

Он стоит на твердом бетоне, посреди баскетбольной площадки, но ему кажется, что весь мир качается, застыв над обрывом. Малейший толчок, крошечный вдох способен опрокинуть его, и Мидорима молчит. Не дышит.

— Пить будешь, Шин-чан? — предлагает Такао.

Мир, конечно, не падает, только внутри у Мидоримы тяжело ворочается желание, все то возбуждение, которое две недели копилось от каждого взгляда Такао, от каждой его улыбки, от запахов и случайных прикосновений.

— Ты знаешь, Такао, что я...

— Да, да, ты не пьешь из бутылок, вскрытых больше часа назад, правило номер пятнадцать, все я помню, — отвечает он. — Но ты выглядишь так, будто тебя вот-вот солнечный удар хватит. Или уже хватил.

— Я в порядке, вот что, — говорит Мидорима и, подобрав мяч, отправляет его в корзину. Тяжелый воздух рябит вокруг щита, скрадывает расстояние. Только этим можно объяснить то, что мяч скользит по ободку кольца и только тогда падает. Наружу.

— Разве? — взгляд у Такао такой цепкий и пронзительный, кажется, он вонзается в грудь и проходит навылет — прямо между лопаток. Мидорима ежится.

А Такао идет прямо к нему, подходит так близко, что между ними не остается воздуха, и Мидорима чувствует свежий острый запах его пота и прохладный — воды, все еще капающей с его волос. Сейчас хороший момент, чтобы отстраниться, прекратить эту игру. Все, что было сказано до этого момента — далеко за границами правил. Такао безжалостно вторгается на запретную территорию. На тренировках они не говорят о сексе, вообще нигде не говорят, только в спальне. Никаких заигрываний, никаких намеков — ничего.

Мидорима глотает слюну, которой нет, глотает раз за разом и смотрит на Такао. Сейчас хороший момент, чтобы прекратить, но он не прекращает. И, поднявшись на цыпочки, Такао целует его — жадно, требовательно. Его мокрый язык скользит по губам. И это уже не за границами, не против правил, нет. Этот поцелуй и правила существуют в разных мирах. Губы у Такао обветренные и искусанные, жесткая корочка царапает язык Мидоримы. В уголке свежая ранка, может, прикусил случайно или рассадил во время игры, и когда Мидорима лижет ее, Такао стонет. Он и сам, похоже, не ожидал, что все получится так.

Что он там думал себе, когда начал это, что собирался делать? Просто играл, хотел подразнить коротким прикосновением и отступить?

— Шин-чан, — бормочет он Мидориме в рот. — Боже мой!

Горячечный шепот жжет раздраженную кожу, вода на губах Такао, кажется, испаряется прямо под языком. Мидорима гладит его затылок, пальцы путаются в мокрых прядях, по запястью щекотно текут капли. В этот миг кажется, что правил и правда не существует, что все нумерованные списки, все эти пункты, которые тащат Мидориму по жизни, как привычные рельсы, вдруг исчезли. Внутри сладко и пусто от того, насколько кощунственна эта мысль. И мир, огромный, хаотичный, невероятный, стискивает его со всех сторон.

— Пятнадцатое, восемнадцатое, сорок пятое, — говорит Такао, с трудом глотая воздух, — сорок девятое и двадцать седьмое. И еще — пятьдесят первое, по идее, но насчет формулировки «публичного места» мы так и не договорились.

— Что? — спрашивает Мидорима слабо, как оглушенный.

— Номера правил, которые мы только что нарушили. — Такао улыбается, но улыбка у него кривая — какая-то пьяная улыбка.

И Мидорима очень благодарен ему в этот момент. Правила действуют, и он чувствует себя целым и живым, и пустота внутри больше не грозит поглотить его. На самом деле, он толком и не помнит, когда начал обрастать всеми этими ритуалами, этими точными и безотказными регуляторами жизни. Но теперь представить себя без них — все равно что лишиться руки. Такао будто бы чует это седьмым, десятым, двадцатым — всеми чувствами сразу. Чует и обращается с правилами едва ли не аккуратней, чем сам Мидорима.

— Да, — бормочет он и трет горящие губы тыльной стороной ладони. — Вот, что совершенно недопустимо...

— Ужасно, — соглашается Такао, но свет пляшет на дне его зрачков, и уголки губ подрагивают. — Прямо-таки непростительно!

— Вот именно, — Мидорима все еще прикрывает рот, так что его улыбку увидеть невозможно. И все-таки Такао видит — его взгляд едва заметно меняется. Становится весомей, как-то тяжелей. — Вот что, Такао, я придумал, что подарить тебе на следующий день рождения.

— О, я весь сплошное любопытство. — Он все еще стоит слишком близко, Мидорима чувствует жар его тела, его дыхание и запах его мокрых волос.

— Подарю тебе книжечку купонов на нарушение правил, — говорит он и смотрит, как Такао хохочет. Когда он сгибается и наклоняется, его макушка почти касается груди Мидоримы, и он видит белую звездочку кожи там, где расходятся влажные спутанные волосы. Почему-то хочется наклониться и прижаться к ней губами.

— Потрясающее великодушие, Шин-чан!

— Ты все равно их нарушаешь. — Мидорима смотрит в сторону, туда, где лежит посреди площадки их старый вытертый мяч. Время уже далеко за полдень и солнце потихоньку уходит, половину площадки уже накрыло тенью, но гладкий рыжий бок все еще глянцево блестит на свету. Мидорима думает отвлеченно, что завтра надо купить новый, этим уже и играть-то неудобно. — Если не можешь побороть что-то — возглавь.

Такао, как всегда, переключается за секунду: вот он умирал со смеху, а вот уже смотрит цепко, так, что у Мидоримы загривок стискивает короткой горячей дрожью. Этот взгляд он знает, он видит его не в первый раз, и всегда оказывается, что отступать уже поздно.

— Тогда я хочу потратить один такой, — говорит Такао. — Авансом.

И от этих слов возбуждение, скопившееся внутри Мидоримы, все это взрывоопасное напряжение, которому только искры не хватало, вспыхивает и выгорает в один миг. Потому что все, конечно, ясно. Одного взгляда на лицо Такао, на его узкую, как лезвие, улыбку, на его темный язык, скользнувший по губам достаточно, чтобы понять. Он облизывается раз за разом, снова и снова, будто его губы мгновенно высыхают и спекаются, а он все хочет сказать что-то еще, но никак не может.

— Это так не работает, — отвечает Мидорима, пытаясь выглядеть холодным и спокойным. Попытка жалкая как лежалая падаль — она сдохла давным-давно, наверное, еще тогда, когда они впервые кончили, глядя друг на друга. Эта картина навечно отпечаталась у Мидоримы в памяти. Теперь, когда он смотрит на Такао, сквозь его жесткое лицо проглядывает другое, прозрачное и бледное, с искаженным красным ртом.

От этого образа никуда не деться.

— По-моему ты пытаешься соскочить.

— Я вовсе не... — Мидориме хватает сил возмутиться, но Такао касается пальцами его груди, ведет вдоль буквы S, потрескавшейся от ежедневных стирок. Футболка успела промокнуть, пока они целовались, влипнув друг в друга, и теперь Мидорима чувствует прикосновение остро, как голой кожей.

— Даешь задний ход, празднуешь труса, Шин-чан, — бормочет Такао. Он смеется, но смех этот звучит надтреснуто и неестественно. Так низко, будто в его горле клокочет пламя.

Мидорима не должен бы покупаться на такое. Ему семнадцать, он уже не ребенок и способен принимать взвешенные самостоятельные решения. Взрослый адекватный человек. А Такао пытается элементарно развести его на слабо, и Мидорима просто не может повестись на эту глупость. Но пальцы едва заметно царапают кожу сквозь футболку, рот все еще горит, как будто губы — один сплошной ожог, и он ведется.

— И что ты сделаешь? — спрашивает он, прикрыв глаза. Смотреть на Такао почти больно — как будто тот стоит против солнца, хотя свет давно сместился, и на край площадки уже легли тени деревьев. — Если у тебя будет купон, вот что...

— Я? Ничего. — Такао гладит его едва ощутимо, наверное, случайный свидетель даже не углядел бы в этом касании ничего особенно неприличного, но это мучительней и острее, чем любая самая откровенная ласка. — Я потребую, чтобы ты подумал, чего тебе больше всего хочется в этот момент, только честно. И сделал это.

Он отступает, его пальцы больше не касаются Мидоримы, и от этого живот скручивает болезненной судорогой. Это какая-то особенная такаозависимость. Какое-то заболевание, не иначе — как еще объяснить, что Мидорима все время хочет трогать Такао, хочет, чтобы тот трогал в ответ. Что готов даже прикасаться к нему ртом в самых негигиеничных областях — вот уж точно опаснейший симптом.

— Мне хочется принять душ, — говорит Мидорима. — Я всей кожей чувствую, как на мне размножаются бактерии.

— И как часто ты фантазируешь о размножении бактерий, Шин-чан? — интересуется Такао. Тон у него — как у доброго участливого доктора. Какого-нибудь психиатра или сексопатолога. Иногда Мидорима думает, что Такао тайком делает научные записи. Ведет дневник наблюдений под заглавием «Самый ебанутый человек на планете в естественной среде обитания». С него бы сталось. — Что тебя возбуждает больше? Почкование или, может, конъюгация?

— О, просто заткнись! — бормочет Мидорима и отворачивается к своей сумке в поисках антисептика для рук. — Я весь грязный, поэтому, следуя твоим требованиям, я бы просто пошел домой и долго мылся в очень горячей воде.

Голос настигает его будто удар тока.

— Я же сказал — только честно. Подумай еще раз.

Антисептик течет по пальцами, скользкий и прохладный, тяжело капает на скамейку, а Мидорима не двигается. Он слышит, что Такао стоит совсем рядом, за спиной, но даже если бы не слышал, почуял бы все равно — всей своей кожей, всем телом. Дыхание жжет лопатки, когда Такао выталкивает воздух из себя. Он так близко, что если Мидорима дернется хоть на миллиметр назад, их тела соприкоснутся, но этого и не нужно, они уже соприкасаются каким-то неведомым образом, и от этого чувства никуда не деться. Такао у него внутри, Такао — это тот жар, который клокочет у Мидоримы в животе, та дрожь, которая оборачивается вокруг позвоночника тяжелой змеей и не дает пошевелиться.

— Я хочу в душ, вот что, — повторяет он тихо и понимает, что собственный голос выдает его.

— Нет. Чего ты хочешь на самом деле, Шин-чан?

Солнечный свет кружевом лежит на его руках, и Мидорима смотрит в эти золотые пятна, на мокрые, блестящие от антисептика пальцы. В голове что-то гудит, повторяется какая-то единственная мысль, и он никак не может поймать ее за хвост. А потом, наконец...

— Я хочу... Я хочу заняться с тобой сексом, — говорит Мидорима, и ему кажется, что это произнес кто-то другой. Не он. — Да я последнюю неделю вообще ни о чем другом думать не могу, только о том, как бы пощупать тебя за коленку, как бы сунуть руку тебе в штаны, как бы нагнуть тебя над столом, прямо поверх учебников. Испачкаются, помнутся, да и черт с ними, вот что, наплевать, я бы трахал тебя, пока ты все слова не позабыл бы.

— О, — Мидорима чувствует, как Такао поднимается на цыпочки, держась за его футболку, и сжимает зубами его загривок. Язык скользит по коже — нежное влажное касание в жесткой оболочке укуса. — Плохой мальчик Шин-чан.

Что за отвратительная пошлость, думает Мидорима. Ужасная, нелепая. Но от этих слов, которые Такао шепчет в горячий ноющий загривок, Мидорима едва не кончает прямо в трусы. У него немного кружится голова, и он никак не может сосредоточиться на чем-то одном. Например, на том, что к его ягодицам прижимается подрагивающий живот. Или на том, как вминается в бедро чертовски твердый член. А еще на том, что они, вообще-то, не должны делать этого здесь, что они оба невероятно грязные после тренировки — весь этот пот и грязь Мидорима тоже чувствует.

Сейчас. Сейчас возбуждение уляжется, побежденное отвращением. Если со своим потом Мидорима еще способен смириться — он много лет сживался с фактом, что его тело потеет и производит всевозможные физиологические жидкости, — то чужой приводит его в ужас. Мидорима представляет, как прикоснется пальцами к мокрой спине Такао, как проведет по его животу, гладкому и блестящему. Свежий пот пахнет остро и пряно, Мидорима чует этот запах — и свой, и чужой. Он представляет соленый привкус на языке.

Возбуждение хлещет по нервам, как ток по проводам. Мидориме кажется, что он вот-вот загорится, словно неисправный трансформатор.

Такао тянет его за плечо, разворачивает к себе. Мидорима не готов показать ему свое лицо, но колени едва держат, и он послушно переступает на месте, враз сделавшись неловким, неповоротливым. И падает в прозрачное лицо Такао. Все его черты — привычные, знакомые черты — искажены жесткой, почти мучительной нежностью. Так он смотрит, только когда они наедине, как будто Такао бережет это выражение, а может — боится. На самом деле, он очень закрытый — колючий, насмешливый, очень мягкий внутри. Только Мидориме позволено видеть эту мягкость, и от этой мысли все в груди сжимается, он никак не может вдохнуть, только смотрит, смотрит, смотрит.

— Знаешь, — говорит Такао, — ты такой охрененный, Шин-чан, ты добился своего, ты такой охрененный, что у меня язык отнялся. Не знаю, что сказать.

— Скажи что-нибудь, — просит Мидорима, и это действительно то, чего он хочет сейчас. — Скажи что-нибудь такое, чтобы у меня не осталось возможности отступить.

— Да у тебя ее и так нет, — Такао дергает уголком губ — искаженный призрак улыбки. — Ты бы видел свое лицо сейчас. Ты же не сможешь остановиться, теперь уже не сможешь.

Мидорима глотает густую солоноватую слюну. Если бы Такао знал его хоть на йоту хуже, наверное, ничего бы не вышло. Но Такао как зверь. Он чует больше, чем понимает, а кусает безошибочно в самое больное. Черт знает, как ему это удается, может, это просто инстинкт, врожденный талант управлять Мидоримой Шинтаро.

Рука гладит его горло, наверняка Такао чувствует пальцами, как оно дрожит, как часто Мидорима сглатывает. Ладонь шершавая и горячая — и наверняка грязная. Он даже салфетками не вытирался, не мыл рук, не пользовался антисептиком. Ничего такого, ничего в рамках их привычных правил игры.

Он может остановить все сейчас. Язык, конечно, едва ворочается во рту, тяжелый, ватный, непослушный. Но Мидорима сможет произнести эти слова. Всего одно слово: «Хватит».

Он молчит. Языком бестолково скребет по сухим губам, по обкусанной соленой корке. Такао ведет рукой все выше и выше, бережно стискивает его нижнюю челюсть и тянет вниз. Пока они целуются, пока Такао гладит его шею и ерошит слипшиеся волосы, Мидорима думает: это солнечный удар. Этого нет. Такого не может быть. Ему привиделся и этот поцелуй, и прошлый, и это жгучее яростное возбуждение — сильнее, чем когда-либо. Как будто он вообще способен испытывать возбуждение в подобной ситуации.

— Если кто-нибудь увидит, — бормочет он, когда Такао лижет его шею. Пальцы держат его волосы жестко, почти болезненно, и Такао тянет за них, заставляя Мидориму наклоняться сильнее.

— Не увидит.

На самом деле, он прав. Заросли в этом месте наползают на скамейки, почти совершенно скрывая их от площадки. Они с Такао и нашли-то их не сразу. Если даже кто-нибудь придет на площадку, вряд ли заметит их двоих. И все же... все же...

— Это все отвратительно, — продолжает Мидорима и сжимает плечи Такао. Ему нужно за что-то держаться, потому что ладонь Такао уже под футболкой. Раскаленная. Кажется, на животе остается от нее красный отпечаток, но Мидорима не может наклониться и проверить — его волосы все еще в кулаке у Такао.

— Ага, — легко соглашается тот. — Отвратительно.

Член оттягивает шорты. Когда Мидорима переступает на месте, головка трется о белье изнутри, ткань немного подмокла от смазки и липнет к коже. Если бы Такао сейчас сунул руку ему под одежду, Мидорима кончил бы сразу же, и это было бы лучшим и худшим, что с ним случалось. Но Такао не сует, нет. Он ведет по животу вверх, задирает футболку. Ветер покусывает мокрую кожу, а Такао находит сосок и обводит его жесткими пальцами. Он отлично знает, что заводит Мидориму больше всего, успел изучить. И теперь пользуется этим, жмет на все доступные кнопки.

Запертый между ласкающей рукой и рукой держащей, Мидорима не способен сказать ничего. Ни слова. Когда Такао трет сосок жестче, в горле рождается какой-то позорный тихий скулеж, но Мидорима давит его, загоняет обратно.

— В жизни не видел у тебя такого лица, Шин-чан, — произносит Такао. Его цепкий взгляд разбирает Мидориму на части будто детский конструктор. — Как будто ты не знаешь, кончишь ты вот-вот или блеванешь, и тебя разрывает от этого.

На его губах блестит слюна, и он, конечно, не чистил зубы с самого утра, хорошо, если пожевал жвачку после обеда. В душе он тоже был утром. На футболке пятна пыли и зелени. Разум выкладывает все это перед Мидоримой, вертит эти факты вхолостую, словно колесо опрокинутого велосипеда. Потому что они ничего не значат.

Потому что Такао улыбается, облизывается и продолжает:

— Знаешь, в одном фильме герои вывели из строя робота, задав ему нерешаемую логическую задачу. Ты сейчас похож на того робота. Кажется, у тебя вот-вот дым из ушей повалит, и ты перегоришь ко всем чертям, — он обводит подушечками ребра. Самому Такао в этом месте щекотно, но Мидориме — совсем нет. Он и правда готов перегореть.

— Твои шуточки... — На самом деле, нихрена это не шутка, и они оба знают это.

— Ты пытался ввести правило, запрещающее шутить в постели. Помнишь, чем это закончилось?

Конечно, Мидорима помнит. У него теперь частенько встает, когда Такао начинает язвить, и все из-за того идиотского правила. Тогда он добавил себе еще одно — свое личное: необдуманные правила могут иметь неприятные последствия. Впрочем, с Такао все что угодно может привести к катастрофическим последствиям. На него еще при рождении должны были повесить этикетку «Взрывоопасно». Мидорима до сих пор считает впечатляющей халатностью то, что никто этого не сделал.

Тогда он не стоял бы сейчас со стояком и задранной футболкой посреди общественного места и не задыхался бы от возбуждения из-за всей этой немыслимой ситуации.

— Чего ты хочешь, Шин-чан? — спрашивает Такао и закатывает футболку еще выше. Сейчас жарко, воздух густой и перегретый, но тело так раскалено, что раздраженные соски щиплет прохладой. Мидорима чувствует себя совершенно голым. Обнаженным. В чем-то даже — беззащитным.

— Я хочу кончить, вот что, — хрипит он. Вообще-то, «хочет» уже не совсем то слово. В ушах шумит, и горло набито пламенем, которое катается в гортани, не впуская воздух, не выпуская голос. Выходит только жалкий шепот.

— Не начинай с конца, — говорит Такао. — Давай сначала. И больше подробностей. У тебя всегда есть планы, я знаю.

Мидорима жмурится. Он не пытается проснуться, не пытается проморгаться, нет. Там внутри, под веками, спрятана только одна картинка, но Мидорима даже самому себе боится показать ее. Настойчиво, неотвязно, как нудная зубная боль, она терзает его мозг.

— Я хочу... — начинает Мидорима и замолкает, не может произнести это вслух, только облизывает иссушенные губы. Такао стоит напротив, его затылок жирно обведен светом, а глаза одновременно насмешливые и мягкие. В огромных черных зрачках Мидорима различает свое крошечное отражение.

Он молчит, язык просто не слушается его, и слов совсем нет. Да ему едва хватает воздуха, чтобы дышать, какие уж там слова? И все же Такао различает что-то такое в его лице, ловит несказанное во взгляде, в мучительной судороге горла. Мелькают зубы — Такао кусает губу и тут же отпускает, оставив на ней немного крови. Он даже не замечает этого, так и пялится на Мидориму, будто не в силах поверить в то, что угадал в нем. Мидорима думает, что сейчас он задаст вопрос. Он всегда спрашивает. «Ты уверен, Шин-чан?» или «Ты точно хочешь этого?»

Такао спросит, и Мидорима ответит: «Конечно нет, идиот!» И они остановятся.

Но Такао не спрашивает. Он тянет Мидориму вниз, все так же за пряди. А тот послушно опускается. Земля качается, каждая пылинка, каждый сухой листок выглядят огромными и выпуклыми. Мидорима смотрит на кроссовки Такао. Небрежно завязанные шнурки раздражают взгляд, нервируют как книжка, стоящая на полке вверх ногами, и Мидорима глядит выше. Ноги у Такао загорели за лето, пока он носился тут по площадке, и теперь на золотистой коже выделяются тонкие белые царапины. Надо же ему было ломиться через кусты. Царапины раздражают тоже, хочется лизнуть Такао колено, чтобы стереть их.

— Шин-чан... — шепот приходит откуда-то из немыслимой дали, слабый, не громче дуновения сквозняка. Пальцы на затылке поглаживают едва ощутимо, а Мидорима все никак не может совладать с головокружением. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Мидорима поднимает глаза. Тяжелый взгляд лижет лицо. Там, в высоте, на фоне высокого светлого неба зрачки Такао кажутся двумя солнечными затмениями, и Мидорима не чувствует себя стоящим на коленях. Нет, он падает вверх, в небо и в безумные черные глаза. Наверное, Такао и сам не до конца верит в происходящее, его рука механически скользит по макушке, обводит ухо, щеку, изгиб челюсти. Так слепец ощупывает незнакомый предмет. Осторожно, почти с опаской Такао касается губ, давит большим пальцем. Мидорима высовывает кончик языка и лижет его — вкус странный, совсем незнакомый, отдает резиной и пылью.

— Знаешь, Шин-чан, — бормочет Такао. — Если вдруг что-то пойдет не так, если случится немыслимое, какая-то бюрократическая ошибка, и я все-таки попаду в рай, им придется воссоздать для меня этот момент. Иначе это будет какой-то хреновый рай.

Стоит сказать ему, чтобы заткнулся, чтобы прекратил нести свою чушь, но Такао скользит пальцем ему в рот, заталкивает все слова обратно. Мидорима опускает ресницы и смотрит на эту белую ладонь возле своего рта, смотрит, как свободной рукой Такао приспускает шорты и белье. Темная яркая головка поблескивает от смазки. Прямо на глазах выступает еще капля.

Сердце ритмично вбивается под язык, как перепуганная рыбина, и за этим тупым грохотом Мидорима не слышит больше ничего. Такао твердо держит его за нижнюю челюсть, так, как никогда раньше не держал. Он всегда оставлял Мидориме пути к отступлению — возможность прервать все, уйти и сдаться без боя. Сейчас бежать некуда. Такао жестко тянет его ближе, влажный от слюны большой палец все еще поглаживает щеку. Боги, как он будет потом вытирать с себя все это? Второй рукой Такао направляет член, прижимает головку ко рту Мидоримы и ведет ею, растирая смазку по губам.

Это отвратительно.

Противно.

Охренительно.

Внутри Мидорима весь — электрическая дуга, его замкнуло в лихорадочно остром возбуждении, настолько ярком, что оно само по себе — удовольствие. Он прихватывает головку губами и чувствует, наконец, вкус. Тоже незнакомый. Мидорима привык к прозрачному слабому вкусу свежевымытого тела, а этот — другой. Острее, ярче. Кожа соленая, гладкая, и Мидорима раз за разом обводит ее губами. Потом пробует языком. Такао все еще сжимает челюсть, но его рука дрожит, и почему-то Мидориме кажется, что он не только держит, но и держится, хватается за эту иллюзию контроля, чтобы не потерять совершенно голову. А вот самому Мидориме держаться не за что, и он падает в это странное, пошлое и завораживающее действо.

Он сжимает губы сильнее, давит языком туда, где начинается уздечка. Рот полон слюны и соли, языком Мидорима различает каждую складку тонкой кожи, каждую выступающую вену.

— Это не один купон, — бормочет он, не отнимая губ, все еще прижимаясь ртом к члену Такао. Наверняка тот чувствует каждое слово, Мидорима знает, каково это, сам Такао, сволочь, обожает разговаривать с полным ртом. — На целую книжечку потянет, вот что. Да ты еще и должен останешься.

— Надо же, Шин-чан, а с тобой приходится держать ухо востро, — говорит Такао, и язвительные слова не вяжутся с глухим придушенным голосом. Может, и хотел бы рассмеяться, но не выходит. — Я еще ничего не получил, а уже весь в долгах.

Мидорима мстительно лижет щель на головке, давит на отверстие, чувствуя, как выступает под языком смазка. Это все чертовски противоестественно. Да Мидорима в жизни не делал ничего настолько неправильного! Но неправильность эта только раздражает нервы, делает их еще чувствительнее, ощущения — острее. И остановиться никак нельзя, невозможно. Немыслимо.

Такао выдыхает несколько раз, часто-часто. Его потряхивает, и рука то и дело соскальзывает с щеки Мидоримы. Ногти слегка царапают шею, когда Такао пытается удержаться. Наверняка останутся тонкие красноватые следы — так высоко, совсем на виду, никаким воротником не спрячешь, никаким воротником... Мидорима, послушный его пальцам, двигается вперед , скользит ртом вдоль уздечки, лижет широко и сильно. Член покачивается, то и дело подрагивает, задевая Мидориме то очки, то челку.

Он поднимает руку, собираясь помочь себе, но Такао ловит ее своей, переплетает пальцы.

— Нет, Шин-чан, — произносит он тихо. Тон одновременно жалобный и приказной, — пожалуйста, только ртом.

И Мидорима подчиняется. Головка пачкает щеку и губы, влага быстро сохнет на ветру и стягивает кожу. Мидорима берет глубоко, не ртом — горлом уже. Он никогда не пробовал так и поначалу давится, отступает, берет снова, часто сглатывая, но слюна только наполняет рот и пачкает губы, и подбородок, и член Такао. Тот не двигается. Только трясется мелко-мелко, и Мидорима удивляется пьяно и одновременно отрешенно: как не кончил еще? Он смотрит вверх. На самом деле, это чертовски неудобно, когда во рту у тебя член, очки съехали на нос, и мокрые волосы лезут в глаза, но Мидорима только смаргивает пот и выступившие слезы. Лицо у Такао пустое и прозрачное. Кажется, если постараться, сквозь истончившуюся кожу можно различить, какие мысли мечутся сейчас там, в его голове. Такао тоже глядит на Мидориму, его взгляд одновременно бессмысленный и цепкий. Он почти ощутимо прикасается к коже, когда Такао бережно отводит волосы с лица Мидоримы, гладит пальцами его лоб, ведет подушечками по векам, стирая влагу.

Касание нежное и осторожное, но следом за ним Такао накрывает затылок ладонью и давит — жестко и властно. Член твердо скользит во рту, Мидорима ловит раздраженными, безумно чувствительными губами лихорадочный пульс — свой и чужой тоже.

— Черт, черт, Шин-чан, — бессвязно частит Такао, — Шин-чан. Шин-чан, зачем ты такой? Не представлял даже, что когда-нибудь ты будешь... такое...

Мидорима жмурится, в голове невероятная блаженная пустота. Только шум вроде того гула, который можно услышать, если приложить ухо к ракушке. Мидорима весь сейчас — пустая раковина, и внутри, как призрачный океан, мечется желание и удовольствие.

— Оближи еще, — требует Такао. — Не хочу слишком быстро.

«Да я сейчас кончу», — вот, что это значит. Мидорима знает этот голос, знает такие просьбы. Он вообще слишком хорошо знает Такао. Как подрагивают его руки, как он дышит на грани оргазма, как терзает зубами нижнюю губу. Мидорима косится вверх, на его лицо — губы у Такао все искусаны. Красные, яркие. Наверное, у самого Мидоримы сейчас такие же, хотя он их и не кусал.

— О боже, Шин-чан, когда ты смотришь, это невыносимо! — снова мелькают зубы, оставляют еще один красный отпечаток.

— Я могу не смотреть, — хрипло предлагает Мидорима. Горло немного саднит, кажется, для него это было глубоковато.

— Ну уж нет, — бормочет Такао. — Ты уж, пожалуйста, смотри. Хрен знает, когда еще удастся развести тебя на такое, а я хочу все. Все, что можно, я имею в виду, серьезно все.

Мидорима лижет головку, следит, как Такао мотает головой, и думает об этом «все». О том, что входит в это понятие. Почему-то представляется, как он лежит животом на скамейке, а Такао твердо держит его за бедра и...

Черт, вот это уже слишком.

Мидорима тоже мотает головой и обхватывает член губами. В голове шумит, и он все представляет и представляет, как плотно пальцы Такао стискивают его, как тянут назад, пока вот этот вот член медленно, по сантиметру растягивает задницу. О, черт. Гребаный, гребаный Такао. Мидорима сглатывает. И еще раз, и еще. Он никак не может отделаться от этой картинки в голове. Она отпечаталась на изнанке век, и стоит только моргнуть, вот она — тут как тут.

Бездумным жестом Мидорима тянется к своему паху и стискивает член сквозь шорты. По загривку тут же взбирается тяжелая дрожь, и так легко представить, что это Такао наклоняется и прикусывает кожу.

Это не то, о чем стоит думать, не то, что стоит представлять, и Мидорима двигается резче, насаживается горлом глубже, как будто эти толчки могут изгнать все мысли из головы. Если прижимать язык к уздечке, Такао так встряхивает — что угодно можно забыть от этого ощущения. Он тянет Мидориму за волосы, словно даже для него это слишком. Боль помогает тоже. Смешавшись с удовольствием, она накрывает Мидориму, не дает ему ни выдохнуть, ни остановиться.

Ни думать.

Лихорадочно и неловко он дергает пояс своих шорт. Головка тычется в ладонь сквозь слои ткани, и уже этого хватает, чтобы застонать. Стон пережимает горло, стискивает его, и Такао вскрикивает. Он шарит ладонью по затылку, по плечу, по шее. Пальцы трогают горло, давят на гортань там, где ее распирает член.

— О черт, если нажать здесь, я чувствую, как он двигается в тебе.

Вот уж открытие. Мидорима тоже чувствует, иногда кажется, что он весь состоит только из этого горла, стиснутого и заполненного членом Такао. Он и дрочить толком не может, тело онемело, и все сделалось далеким и неважным. Даже ладони ничего не ощущают, и Мидорима просто ведет, размазывая липкую смазку, по своему паху и накрывает головку. Она вся мокрая, каждый раз, когда Мидорима опускает голову, сквозь пальцы капает.

Никогда еще он не заводился настолько, он же сейчас кончит только от того, что отсасывает Та...

Такао вскрикивает высоко, почти болезненно, как подстреленная птица, и дергается назад, но поздно, в приоткрытый рот брызгает струйка спермы, еще одна сразу же ложится на лицо, пачкая кожу. И от этого ощущения, от запаха, от того, как текут по щеке капли, и... да, от мысли, что все это пошло и грязно, Мидориму окончательно накрывает. Он вздрагивает всем телом и кончает в свою ладонь, но спермы так много, что она сочится наружу и течет на землю, падает тяжелыми каплями.

А Такао еще вздрагивает, его мокрый темный член выплескивает сперму, порцию за порцией. Струйки падают на волосы Мидориме, на стекла съехавших очков, на лоб и даже на веки. Он пытается проморгаться, и густые капли стекают с ресниц.

— Охренеть, охренеть, охренеть, — монотонно повторяет Такао. — Я никогда не попаду в рай, точно не попаду, за это меня ждет ад, да и хрен с ним, я согласен, охренеть, Шин-чан, охренеть.

Мидорима смотрит на его блестящую головку. Она качается прямо перед лицом, крупная и красная, и Мидорима, потянувшись, лижет ее. Последние капли спермы стекают ему прямо на язык.

Он думает, что тоже попадет в ад. Причем очень скоро. Как только рассудок вернется, как только до него дойдет, сколько на нем пота, слюны и спермы, и он просто умрет от отвращения. Никакого душа поблизости. А во флаконе с антисептиком осталось меньше половины.

— Салфетку? — вдруг говорит Такао.

— Что? — Мидорима нетвердо поднимается на ноги. Колени и спина затекли от долгого сидения на корточках, и он переступает на месте, пытаясь размять мышцы.

— Салфетку, говорю, возьми, — повторяет Такао и сует ему влажный квадратик. — Антибактериальная.

Мидорима вдруг вспоминает, как в самый первый раз они сидели друг против друга, и Такао уверял, что у него есть пачка антибактериальных салфеток, поэтому можно даже подрочить, поэтому можно все и немножечко больше. И как Мидорима купился на эту разводку. Повелся, как детсадовец.

И первый комок тошноты отступает, и Мидорима хохочет, ему отчего-то хорошо и очень тесно, как будто внутри слишком много всего, так много, что не вмещается даже в его без малого два метра. Он комкает использованную салфетку, потом еще одну, но волосы все равно грязные, и руки грязные, и губы натерты и ноют, а мир такой огромный, яркий, и Мидорима улыбается. Отвернувшись к сумке, он лезет за еще одной салфеткой. И в этот момент Такао прижимается сзади, обхватывает его руками плотно-плотно. Его лоб еще горит, и Мидориме жжет лопатки, но это не важно. Ничто не важно. Они стоят и молчат.

Мидорима даже не пытается развернуться и обнять в ответ. Этого не нужно.

— Впечатляющая беспечность, — ворчит он несколько минут спустя, когда салфетки уже заканчиваются, а физиологические жидкости на нем — еще нет. Он даже кроссовки уделать умудрился, и на футболке у него пятна. Что уж говорить об остальном.

— Зато это было круто, — отвечает Такао беззаботно. — Не делай такое лицо, Шин-чан. Я видел, ты кончил от всего этого.

Мидорима льет на макушку воду и пытается прочесать пальцами слипшуюся челку. Кажется, получается только хуже.

— Это от неожиданности, вот что.

Такао хохочет, согнувшись и блестя глазами. Скамейка трясется под ним, и Мидорима смутно надеется, что она сломается, и Такао шлепнется в пыль. Должна же на свете существовать хоть какая-то кармическая справедливость.

А потом Такао говорит:

— Пойдем ко мне.

И Мидориму от пяток до макушки прошивает короткой горячей дрожью.

— У тебя родители дома, — возражает он. — И сестра.

— А мы тихо. — Такао подается вперед, его глаза блестят, его бледные пальцы стискивают край скамейки. А Мидорима вдруг вспоминает, что представлял тогда, стоя на коленях. Это совершенно лишние мысли. И отвратительные вообще-то. Но от них дрожь собирается внизу живота, становится тяжелее, весомее. — Пойдем, Шин-чан.

— Совершенно неубедительно звучит, — Мидорима отводит взгляд, но тут же натыкается на влажные пятна в пыли и закрывает глаза.

— А я и не убеждаю. Я знаю, что ты согласишься.

Они оба знают. Это все было очень круто и горячо. Но этого мало. Мидорима хочет больше, и сквозь беспечную улыбку Такао проступает то же желание.

Совсем рядом на дорожке, скрытой кустами, раздаются чьи-то голоса, доносятся обрывки слов «покидаем» и, кажется, «два на два», и Мидорима мгновенно исходит холодным потом. А если бы эти, за кустами, пришли чуть раньше и застали их здесь? А если они все слышали?

— Пошли, — торопливо говорит Мидоримы и закидывает сумку на плечо. Такао возится слишком долго, сначала складывает сумку, набивает полный пакет скомканных использованных салфеток, потом идет забирать мяч, и Мидорима медленно закипает, следя за его нарочито неторопливыми движениями.

Когда они, наконец, вываливаются с площадки, позади уже слышно первые удары мяча, смех и крики.

У Мидоримы горит шея, и уши, и рот. Они спускаются с горы, где парк разросся неряшливыми волнами и стиснул узкие дорожки. Тени лежат на плитках, взрезанные золотыми пятнами. Прохлада и тьма поначалу ослепляют Мидориму, и он даже не может разглядеть лица встречной девчонки. Только чувствует ее взгляд и замечает, как она отворачивается, прикрывая ладонью рот. Царапины на шее наливаются жаром, а еще Мидорима чувствует отметины от пальцев под челюстью. Еще не синяки — но скоро будут.

— Мороженого хочется, — говорит вдруг Такао.

— Ну нет, — отвечает Мидорима. — Никакого мороженого. Больше я на это не поведусь, вот уж нет. В прошлый раз ты устроил целое порно-представление, вот что, я до сих пор не понимаю, как этот чертов рожок не расплавился на месте. Ты был горячее, чем все восемь огненных адов.

Такао смеется. Глаза все еще не привыкли, и Мидорима не разбирает выражения его лица. Только краешек блестящей белой улыбки.

— Я просто ел мороженое, Шин-чан. Я не виноват, что твое отчаянно извращенное воображение превратило это в нечто... кхм, неприличное.

— Нет у меня никакого извращенного воображения! — На них оглядывается какая-то старушка, и Мидорима понижает голос до шепота, почти шипения. — Я не знаю, куда смотрела полиция, как тебя не загребли за публичный разврат. И меня вместе с тобой, — прибавляет он тише, совсем уж на грани слышимости. Но Такао, конечно, слышит. Иногда кажется, что он слышит даже не произнесенные слова.

— Надо же, как плохо я на тебя влияю, — замечает Такао, и вид у него чертовски довольный. — Полгода назад тебе бы даже не пришло в голову обращать внимание, как я ем.

Еще как пришло бы. Уже тогда Мидорима только и делал, что обращал внимание. Уже тогда у него были определенные правила на этот счет, только ни черта они не помогли. Такао просто взял и случился.

— Как будто кто-то вообще может этого не заметить. Ты с этим мороженым такое вытворял...

Такао вдруг подается ближе, обдает Мидориму жаром дыхания и раскаленного тела.

— Примерно то, что десять минут назад ты делал со мной, хм? — шепчет он в самое ухо. И этого — нескольких слов и жаркого дыхания на щеке — достаточно, чтобы у Мидоримы снова начал вставать.

У ворот парка стайка старшеклассниц ест мороженое. Просто ест, а не как Такао. Они улыбаются, смеются, что-то такое болтают, поглядывая на Мидориму и на Такао тоже. Говорят громко, но Мидорима не различает ни слова, все разговоры сливаются в монотонный неумолчный гул.

Такао машинально подбрасывает и ловит мяч, подбрасывает и ловит, не напрягаясь, не глядя даже. Рисуется. Если сейчас схватить его за ворот и встряхнуть слегка, он и с шага своего небрежного собьется, и мяч уронит. Мидорима прокручивает в голове эту картину раз за разом, но ничего не делает.

Однажды ему все-таки пришлось гуглить примерно полтора часа, чтобы определиться с понятием «ревность». Дальше пошло проще.

Такао вообще нравится девчонкам, это легко понять. У самого Мидоримы с этим туже, несмотря на флер славы Поколения Чудес. Должно быть, в его нелепом долговязом облике четко проступают его диагнозы — все, от и до. Удивительно, как Такао вообще повелся.

Хотя нет, вовсе ничего удивительного. Просто он еще более ебанутый.

На улице тихо и сонно, жаркий летний день загнал всех в прохладные кафе и торговые центры, а большинство школьников разъехались на каникулы. Только пожилой мужчина в шлепанцах поливает из шланга кусты и серый пыльный асфальт. Увидев их с Такао, он улыбается и брызжет им под ноги. Вода течет по тротуару, облизывает носки кроссовок. Мелкие брызги оседают на щиколотках. Черт знает, что там в этой воде, но Мидорима все равно улыбается, прохлада кусает его за ноги, и оттого идти становится легче.

Бежевая, расчерченная квадратами стена тянется бесконечно, как переводной экзамен по математике, и Мидорима думает, что они никогда уже не дойдут, так и будут брести по узкой улочке, зажатой домами. Напряжение копится с каждым шагом, сворачивается в животе все туже и туже.

А ведь там, у Такао — полный дом народу и придется вести себя очень-очень тихо.

— Надо было ко мне, — говорит Мидорима.

— До тебя лишних три квартала, — отвечает Такао, и Мидорима понимает: лишние три квартала — это аргумент. По крайней мере, сейчас, когда у него в голове блаженный звон, классическое помутнение такое, прямо как в старых романах, даже ноги слегка заплетаются.

— Мне нравится, когда ты используешь такие аргументированные, логически обоснованные ответы, вот что.

— Боже мой, кажется, я возбудился, — Такао вскидывает руки, и по слегка натянувшимся складкам на шортах Мидорима понимает, что он даже не врет. — Ты поосторожнее со всеми этими словечками, Шин-чан. Я серьезно, когда ты используешь десять слов там, где можно просто сказать «окей», я теряю волю.

— И этот человек называет меня извращенцем.

Такао хохочет в кулак. Мидориму всегда удивляла его манера делать вид, будто он прячет смех, но ржать в полный голос. Кажется, когда-то ему сказали, что следует прикрывать рот, но забыли объяснить, что при этом надо еще и смеяться немного потише. Родители Такао — приятные и крайне воспитанные люди, поэтому Мидорима уверен, что его подкинули. Или усыновили. Или, может, он внедренный инопланетный разведчик.

Впрочем, роботов все еще нельзя сбрасывать со счетов, хотя по фильмам у Мидоримы сложились о роботах исключительно положительные впечатления. Если Такао на их совести, Мидорима разочаруется в роботах.

Им везет. В доме Такао пусто и гулко, возня и смех слышатся с заднего двора. Кажется, Юзу помогает Такао-сан развешивать белье. В тишине Мидорима выворачивается из кроссовок. Краем глаза он следит, как Такао безжалостно наступает себе на пятки, чтобы не расстегивать, чтобы скорее. Все так же молча они поднимаются наверх, и Мидорима беспокойно вздрагивает от каждого отдаленного звука. Такао идет следом, отставая лишь на ступеньку, и его дыхание жарит прямо в лопатки, кажется, будто по пятам за Мидоримой следует адское пламя, стоит притормозить, остановиться хоть на миг — проглотит и обратит в пепел.

— Вот черт, — бормочет Такао, когда за ними закрывается дверь, когда тишина дома остается позади. — Черт.

— Мне надо в душ, — шепчет Мидорима. Он не оборачивается, почему-то смотреть на Такао сейчас невыносимо. — Срочно.

— Какой к хренам душ? — Такао тоже шепчет, и от его шепота, а еще от тяжести ладони, которой он ведет вдоль спины, у Мидоримы волоски на шее становятся дыбом. — Я знаю, ты туда на два часа полезешь, да ты вовсе не вернешься, смоет тебя, я все знаю.

Его рука скользит вдоль позвоночника и веско останавливается на пояснице, над самой резинкой шорт. Мидорима чувствует ее всем телом. Всеми своими гребаными обострившимися чувствами, как будто в каждом микроне кожи у него проросло вдруг по миллиону нервных окончаний. Черт-черт-черт.

— Я не стану заниматься с тобой сексом, не приняв душ, — говорит он. Звучит жалко. Нихрена не правдоподобно. Мидорима сам себе не поверил бы, и Такао, конечно, не верит.

— Мы уже занимались сексом, Шин-чан. Просто на всякий случай, вдруг ты не заметил.

— Именно это меня и беспокоит. Я все еще весь в последствиях.

За спиной звучит короткий смешок, и от этого звука с коленями Мидоримы происходит что-то такое — не остается у него коленей.

— Может, мне потратить один из этих твоих «Все-Возможно-Купонов»?

— У тебя еще нет никаких купонов! Даже если бы были, я уже говорил, вот что, ты потратил их все. Там, в парке.

Он все-таки оборачивается, возмущенный, кипящий, и понимает — это стратегическая ошибка. Взгляд у Такао жадный и нежный, одного этого достаточно, чтобы Мидорима захлебнулся всеми остальными словами, всеми теми, которые собирался сказать. Сколько их там было, целая речь, в лучших традициях греческих киников, а может даже, чем черт не шутит, стоиков. Да, Мидорима всегда полагал, что ближе всего к стоикам. И всю эту, безусловно, великолепную речь он позабыл разом, будто ее и не было.

— Вовсе нет. — Такао улыбается, и уголки губ у него немного подрагивают. Когда они подрагивают вот так — значит, Такао уже знает, где стоит твой флагман, сейчас он вычеркнет все клетки одну за другой. Можно сдаваться сразу. — Если так поразмыслить, ты делал то, чего тебе больше всего хотелось. Почему это вообще должно считаться за потраченный купон?

— О, черт, — бормочет Мидорима. — Вот что, я бы назвал это мошенничеством с ценными бумагами.

— Ну что вы, офицер, — Такао смеется и поднимает руки, будто на них наручники, — все абсолютно законно.

Мидориме нестерпимо хочется отвесить ему затрещину. И поцеловать — немедленно, здесь и сейчас.

— Ладно, — говорит он. — Я совершенно точно пожалею, что спросил, но... Что ты загадал бы сейчас, будь у тебя эти купоны? Заметим также, что у тебя их по-прежнему нет.

Такао приближается на шаг. Мидорима всем телом чувствует, как сокращается расстояние между ними.

— Все очень просто. Я загадал бы, чтобы ты сделал то, чего хочешь больше всего.

И Мидорима давится воздухом. Уголки губ у Такао уже не дрожат — прямо-таки пляшут, и в глазах кипит что-то такое...

— Я хочу в душ.

Такао приподнимает брови, и только.

«Да в эту игру можно играть вечно», — думает Мидорима тоскливо. Сердце глухо и тяжело врезается в подъязычную кость. Уже добрых полчаса он совсем не думает о белой обезьяне, но эти слова все ломают. Его личная белая обезьяна: руки Такао на его бедрах, зубы Такао на его загривке... член Такао в его заднице.

Вот, о чем он не думает. Не думает ни минуты. Ни секунды. Если закрыть глаза и сосредоточиться, например, на вычислении интегралов или спряжении неправильных глаголов... можно будет представить, как все эти учебники шуршат под лопатками, пока Такао...

Мидорима стягивает футболку. Раньше, чем она падает на пол, губы Такао уже касаются плеча, ключиц, шеи. Губ.

— Я все еще думаю, что это плохая идея. Очень-очень плохая.

— Ты всегда так говоришь, Шин-чан, — безмятежно отвечает Такао и лижет царапины, которые сам же оставил. — Как будто ты в первый раз не думал так же.

— И я был прав, вот что. Только посмотри, куда все это меня завело!

— И сколько неисследованных горизонтов еще впереди! — Такао прикусывает кожу, и Мидорима сжимает его плечи.

— Это отвратительно.

— Очень любезно с твоей стороны сообщить мне об этом. В очередной раз. — Ладони Такао обжигают бока, обводят кожу над самым краем шорт. Он не тянет Мидориму на себя, тот подается сам, вжимается бедрами.

— Меня стошнит прямо тебе на кровать. — Он пускает в ход тяжелую артиллерию. — Серьезно.

— Плевать. — Теперь Такао гладит его поясницу. Большими пальцами он трогает впадинки над ягодицами. Когда Такао делает такое языком, у Мидоримы в голове становится пусто-пусто. Пальцами — тоже хорошо.

— Нет, правда, прямо на твое покрывало со «Звездными Войнами».

— Я всегда знал, что ты имеешь что-то против Оби Вана, — отвечает Такао в перерыве между укусами. Соски горят от его зубов и от языка, который как мокрый бархат, как адово пекло, как лучшая непристойная фантазия Мидоримы Шинтаро. — Но я готов смириться с такой потерей.

— Да кто вообще в семнадцать спит под покрывалом с джедаями?

— Это говорит мне Человек-Телевизионный-Гороскоп-Посоветовал-Мне-Пианино-И-Я-Принес-Его-В-Школу?

— Оно было маленькое, вот что, — отвечает Мидорима. Он знает, что Такао сейчас рассмеется. Но тот не смеется.

Он просовывает ладони под резинку шорт и стискивает ягодицы Мидоримы, чуть раздвигает их, сжимая пальцами. Это все. Конец. Будь Мидорима лампочкой, перегорел бы прямо в этот момент, да не просто перегорел — взорвался бы с гулким хлопком, осыпав все вокруг стеклянным крошевом и искрами.

Но Такао безжалостен, он снова лижет его сосок, как будто мало того, что он уже сделал, как будто он думает, что Мидориме мало.

Мало.

Нужно больше.

Мидорима отступает, сам себя загоняет в угол, и поддаваться в этой игре так хорошо, что он не может остановиться, пока кровать не вжимается под ноги, пока, втолкнув ему колено между бедер, Такао не опирается о свой матрас. Зажатый член ноет, шов на шортах болезненно впивается в головку, пересекает уздечку, раздражая чертовски чувствительную кожу. Все вместе больно и охренительно, и слишком быстро, и раздражающе медленно.

У Такао шалые, почти белые глаза и мучительно искаженный рот. Мидорима целует его, лишь бы только стереть это недоверчивое выражение с его лица.

— Как ты хочешь, Шин-чан? — спрашивает он вдруг, когда они снова могут дышать, а Мидорима слизывает с губ его вкус и никак не может ответить. — Ты так и не сказал, что мне делать.

— По-моему, достаточно того, что я подсказал тебе на математике в прошлом месяце. Еще и здесь работать шпаргалкой? Ты мог бы... ну, я не знаю, почитать учебники по половому воспитанию. Я поступил именно так, между прочим. Сначала как следует изучил теорию, всесторонне подготовился...

Он видит лицо Такао в тот момент, когда до него доходит. Зрачки, и без того огромные, разворачиваются в черные дыры, поглощают всю радужку.

— Блядь, — говорит Такао и целует Мидориму так, как будто он — единственный способ получить хоть немного воздуха. И хотя поцелуй нежный, и жадный, и горячий, губы Такао дрожат. Этими трясущимися губами он скользит по рту Мидоримы, по его подбородку.

— Я, знаешь ли, рассчитывал на столь же серьезный под...

— Скажи еще раз «всесторонне подготовился», — прерывает Такао. — Так пошло звучит, я чуть не кончил.

И Мидорима не уверен, чего хочет больше, стукнуть его или поцеловать снова. Но ему не приходится выбирать, потому что Такао толкает его назад, на постель, прямо на чертовых джедаев с их чертовыми световыми мечами, и Мидорима мимолетно надеется, что после того, как они закончат, покрывало окажется абсолютно непригодно к дальнейшему употреблению. Он приподнимается, когда Такао стягивает с него шорты, и подбрасывает бедра еще выше, когда тот берет в рот.

Наверное, он никогда к этому не привыкнет. Невозможно привыкнуть к тому, какой у Такао раскаленный рот, и какое выражение лица, когда он это делает. Мидориме достался единственный на свете человек, который умудряется сосать с почти одухотворенной рожей.

— Иногда мне кажется, что ты читаешь мантры, пока делаешь это, — бормочет он и больше не говорит ничего, только кусает ладонь. Когда Такао стискивает губы, ему становится хорошо до головокружения, и он думает, как Такао вообще выдержал, не кончил сразу же там, в парке.

— Наоборот, — Такао почти шепчет, но Мидорима все равно чувствует, как он выдыхает каждое слово. — Непрерывно богохульствую. Смотрю на тебя и думаю что-то вроде — о боже мой, какой же ты охуенный, Шин-чан, какое у тебя лицо. На тебя даже у святого встанет, думаю, господи, даже у святого. Но я-то ни хрена не святой, я уже говорил, меня точно ждет ад, не помню, что там положено за все это — кровавое озеро? Истязание дикими зверями? Плевать, потому что когда ты так жмуришься...

— Во-первых, ты смешал разные религиозные системы. Это раздражает. А во-вторых, не понимаю, как у тебя до сих пор голова не взорвалась. — Мидорима пытается язвить, но это довольно сложно, когда твой член у кого-то во рту. — Серьезно, ты даже про себя никогда не затыкаешься, вот что ужасно.

Такао лижет головку широко и мокро, мягкий язык обволакивает ее всю, кончик слегка проталкивается в отверстие. Конечно, это месть — иначе и быть не может. Стоит признать, у Такао получается.

— А у тебя, значит, все мысли рассортированы, пронумерованы, и каждая со своим артикулом? — насмехается он и лижет снова — еще медленней, от самого основания вдоль уздечки. Ощущение такое острое, что Мидорима различает каждый крошечный сосочек на языке Такао, чувствует, как они скользят по коже.

— Печально, что ты полагаешь порядок в голове поводом для насмешек.

На самом деле, никакого порядка нет и в помине. Даже близко. Да что там, Мидорима давно уже не помнит, каково это, и виноват, конечно, Такао Казунари с его захламленным чердаком, абсолютным неприятием гигиенических норм и сексуальностью, близкой по силе к ядерному взрыву.

— Ты же знаешь меня, Шин-чан, — бормочет Такао, и его губы то и дело задевают бедро. — Я полагаю поводом для насмешек все на свете. Мир — такая забавная штука, просто обхохочешься.

Мидорима фыркает. Тут даже отвечать нечего, он давно уже смирился с Такао и его чувством юмора. Не смирился даже — вжился в него, сросся всей плотью с этим градом насмешек, шуточек и подколок. Да так, что уже и не представляет, как обходился бы без них.

— Но ты все равно лучший, — прибавляет Такао. Кажется, он даже почти не шутит, и если даже издевается, то, может, самую малость. — В жизни никого смешнее не встречал.

— Просто замечательно. — Мидорима выгибается, вжимаясь лопатками прямо в чертовых джедаев, мнет еще больше рожу Йоды, а ведь он и так с рождения обижен. — Пожалуй, я буду считать это комплиментом.

— А это он и есть, — отвечает Такао, прежде чем опустить голову и стиснуть горлом член. Однажды он расхохотался, когда делал это, и Мидорима кончил от того, как жестко стиснулись его мышцы, от того, как они завибрировали вокруг головки. Кончил от того, как Такао смеется. Глупее не придумаешь.

С Такао все время так.

Глупо.

Охренительно.

Мидорима приподнимается немного, цепляется взглядом за мокрые красные губы, за черные пряди, прилипшие ко лбу. У Такао чертовски ловкий язык, и он пользуется этим бессовестно, беззастенчиво, скользит кончиком вдоль крайней плоти, даже чуть забирается под нее — и без того натянутую. Каждая складка уже тщательно облизана, и Мидорима готов стонать, даже, может быть, кричать — внутри слишком много удовольствия, оно все копится и копится, распирает ребра изнутри.

Кричать нельзя.

Эта мысль смутная, размытая как нерезкая фотография, но Мидорима все-таки сглатывает первый вскрик. А Такао только плотнее обхватывает член губами и снова двигается, оставляя мокрый след на коже — призрак недавней ласки. И Мидориме приходится глотать и следующий. Потом еще один. Сквозь пелену он видит, как ходит вверх-вниз черный встрепанный затылок, и его выкручивает приступом обжигающей, почти болезненной нежности, но все, что он может сделать — накрыть макушку Такао ладонью.

Левой.

Тот чуть запрокидывает голову, будто пытается потереться о пальцы.

И когда все внутри собирается в тугой жесткий комок, когда Мидорима думает, что вот-вот кончит, Такао вдруг сползает ниже и подхватывает его под ягодицы, раздвигает их пальцами. Слюна стынет на коже, головку покусывает прохладой. После обволакивающего раскаленного рта — особенно остро.

— Такао... — Нетвердой рукой Мидорима тянет его обратно, вверх, но тот только стискивает пальцы плотнее, почти до боли, и лижет там, между ягодиц. На миг кажется, будто солнце гаснет за окном, или, может, Мидорима просто слепнет. Остается только темнота — и горячий язык. — Сдурел? — хрипит Мидорима и никак не может проморгаться, темные пятна все еще плывут перед глазами.

Такао не отвечает, обводит анус языком, а потом проталкивает его внутрь. Неглубоко, совсем чуть-чуть, но даже этого слишком много.

— Ты напряжен, Шин-чан, — говорит он, и Мидорима думает, что никогда не сможет смотреть на его рот. Все время будет вспоминать, как эти губы поглаживали и прихватывали мышцы.

— Еще бы! Ты пытаешься трахнуть меня языком! Кроме того, разговариваешь с моей задницей. Мое лицо выше.

Такао смеется и все-таки поднимает взгляд. Теперь видно, что он весь взъерошенный и немного потерянный. Как будто падает и никак не может зацепиться хоть за что-нибудь.

— Я просто поверить не могу, что ты правда позволишь мне это.

— Это был шантаж, вот что.

Такао опускает голову и лижет снова. И снова. Прикосновения мокрые, горячие, немного щекотные. Мидориме все кажется, что нет в них ничего такого особенно возбуждающего или приятного, но внутри копится тяжелое жаркое предвкушение. Постепенно его становится слишком много, так много, что все тело от пяток до макушки гудит, как камертон. Может, дело в том, насколько все это постыдно и ненормально. Мидорима лежит задницей кверху, согнутый, распластанный, и Такао держит его так жестко, растягивает ягодицы так сильно. Он слишком открыт сейчас.

— Конечно, Шин-чан, — говорит Такао, и его большие пальцы трут вход — мокрый, слишком чувствительный. — Учти, я не стану трахать тебя, пока ты прямо об этом не попросишь.

— Отлично, тогда вот что, мы никогда не займемся сексом, потому что я не буду этого делать.

Но когда Такао улыбается, у Мидоримы все внутри проваливается в какую-то гулкую пустоту, и он сам уже знает, что лжет, что, конечно, скажет это вслух, скажет все, что захочет услышать Такао.

— Ты просто не знаешь, Шин-чан, как это. Черт, мне нравится, когда ты трахаешь меня пальцами, это охуенно, от этого можно кончить почти сразу, у тебя получается как-то так... будто ты точно знаешь, как мне надо, знаешь даже лучше, чем я сам. — Такао мотает головой и сглатывает, будто ему больно говорить. — В общем, пальцами круто, но этого мало. Ты поймешь, о чем я.

Его слова только растравляют чертово воображение, теперь его не остановить. Мидорима думает о пальцах Такао. О жестких белых пальцах, которые с легкостью направляют мяч, которые так часто гладили его соски и живот и сжимались вокруг его члена. О пальцах, которые Такао собирается засунуть в него.

Дрожь непрестанно течет по спине, и Мидорима пялится в потолок, в выцветшие звезды, нарисованные фосфоресцирующей краской, и ему жутко и хорошо, и он никак не может понять, что это за тяжелый комок катается под ребрами: тошнота или возбуждение?

Он мог бы ответить что-то язвительное, например: «Какая впечатляющая ода анальному сексу!», или что-то вроде того, но голоса нет. Когда Такао прижимается ртом к анусу и вылизывает его внутри, толкается все глубже, растягивая еще сильнее, Мидорима даже стонать не может. Только беспомощно, механически открывает рот.

Если бы только голос вернулся, он бы попросил Такао остановиться, прекратить все это, он бы умолял не останавливаться никогда.

— Шин-чан...

Мидорима мотает головой, неподвижность невыносима, но Такао держит его, и от этого какая-то струна внутри натягивается все сильнее и сильнее. Еще немного — не выдержит, лопнет.

— Шин-чан, послушай, Шин-чан, я сейчас чуть не кончил. Охренеть, чуть не спустил только от того, какое у тебя было лицо. — Язык обжигает ягодицы, Мидорима чувствует, как Такао собирает капли пота, выступившие на них, как прикасается к крестцу и ведет выше, между ягодиц. — И, черт, ты знаешь, у твоей кожи совсем другой вкус после игры. И запах другой. Мне нравится, от тебя охренительно пахнет, — он шепчет, уткнувшись горячим лбом Мидриме в бедро. — Я бы тебя с ног до головы вылизал. Хотя нет, я все вру, не смогу, у меня не хватит выдержки. Да я же кончу раньше, чем доберусь до колен.

Пальцами он продолжает поглаживать отверстие, кончики чуть надавливают, слегка проталкиваются внутрь, и Мидорима не чувствует ничего, кроме этого. Вот большой палец трет вход, размазывая слюну, а вот — скользит внутрь, раздвигает мышцы. Входит — почти на фалангу.

Мидорима вздрагивает и стискивается, но поздно, Такао уже убирает палец и дразнит снова и бормочет что-то нежное, бессвязное. Его голос скользит по коже, и Мидорима все пытается сосредоточиться на нем, разобрать отдельные слова, но когда разбирает — становится только хуже.

— Как ты сжимаешься, — говорит он. — Черт, когда я представляю свой член в твоей заднице, у меня все в голове перегорает. Не знаю, как я буду это делать, я даже думать об этом не могу.

Его палец снова внутри.

Глубже.

Только секунду спустя Мидорима понимает, что последнее произнес вслух. О черт. Черт.

Такао смотрит на него сверху вниз, его зрачки подрагивают, и губы — тоже, он подавился воздухом и словами, оборвался посреди предложения. Просто глядит и облизывает губы. И тогда Мидорима отворачивается и повторяет уже громче:

— Глубже, вот что.

И в следующий раз в него толкаются уже два пальца, подушечки мягко раздвигают его, раскрывают, растягивают. Отступают. Растягивают снова.

Такао поглаживает стенки изнутри, это совсем не так, как Мидорима представлял, даже близко не так. Ничего похожего. Странно, неприятно, немного болезненно. Безумно хорошо. От тянущего чувства в заднице у Мидоримы член подрагивает и — черт, да! — роняет капли смазки на живот.

Такао разводит большие пальцы внутри него, наклоняется и лижет снова, просовывает язык между ними, глубже, чем когда-либо до этого. Кончик давит на стенки, раздраженные, невыносимо чувствительные. Мидорима все-таки кричит, но давит крик ладонью, запихивает обратно, и сквозь пальцы выходит только придушенный стон.

— Тише. — Такао дышит через раз и глотает окончания слов. Мидорима чувствует, как трясутся его руки. — Тише, Шин-чан. Помнишь, мои все дома. Черт, я не хочу, чтобы через двадцать лет Юзу рассказывала на приеме у психолога, как заработала психосексуальную травму, потому что из комнаты ее брата доносились странные звуки.

— Заткнись, Такао. — Мидорима прерывается, чтобы укусить губы. Чтобы набрать немного воздуха. Сосредоточиться. — Ты правда собираешься рассуждать о психосексуальных травмах, пока твои пальцы в моей заднице?

— От тебя набрался, — отвечает тот, и его чертовы пальцы делают что-то такое, сгибаются внутри, давят кончиками, а потом...

Воздуха нет, нет ни крика, ни стона, одно лишь густое ощущение, которое катится дрожью от пяток до макушки и обратно. Широко распахнутыми глазами Мидорима смотрит в лицо Такао, но не видит почти ничего, только темный росчерк улыбки. Остальное ускользает, пока пальцы двигаются внутри. Их уже много, Мидорима не может понять, сколько, только чувствует, как они распирают задницу изнутри, но и этого недостаточно.

Катастрофически мало.

Как будто все это не завершено, как будто оба они балансируют на грани оргазма, но никак не могут ее перешагнуть. Такао льет смазку из бутылочки, и холод примешивается к жару его рук. Густые капли ползут по коже.

— Шин-чан, ты знаешь, что краснеешь, когда возбуждаешься? — говорит Такао. — Серьезно, у тебя даже ягодицы порозовели сейчас. И здесь все такое красное... — он обводит подушечками растянутые мышцы. Они раздраженные. Чертовски чувствительные.

Внутри пусто. Мидорима сжимается и чувствует, как вытекает смазка.

Такао собирает ее пальцами и заталкивает обратно. Там и без того мокро и хлюпает от каждого толчка. И на каждом Такао давит на простату, и удовольствие короткими вспышками отдается Мидориме в живот, под лопатки и прошивает член. Из отверстия текут белесые капли, приподняв голову, Мидорима видит, как они пятнают живот. Он читал об этом, он столько всего читал, но теперь не помнит ни слова, вообще ничего не помнит.

Даже правил. Это почти жутко, но внутри у него столько удовольствия, что для страха, для раздражения и отвращения просто нет места.

— Это слишком, — шепчет он бессильно. — Такао, я не могу так. Не могу больше.

Такао двигается над ним, его бледное сосредоточенное лицо покрыто каплями пота, и Мидориме невыносимо хочется поцеловать его, так сильно, что даже губы немеют. Хочется еще чего-то, он и сам не может понять, чего именно.

— Скажи это, — Такао наклоняется ниже, прижимается бедрами, и Мидорима чувствует ягодицами его твердый член. Раскаленный. Дыхание тоже горячее, оно жжет щеку, Такао просовывает мокрую руку ему под затылок, тянет вверх на себя и прикасается к углу рта. Мидорима думает обо всей этой слюне и смазке в своих волосах, а еще о том, что Такао только что вытворял своим языком.

Его не должны заводить такие вещи. Но его накрывает приступом возбуждения — таким острым, что даже колени дрожат.

Такао метит его лицо короткими жадными поцелуями. От такого в жизни не отмыться. Мидорима может кончить только от этого. А еще от того, как член Такао трется между ягодиц, задевает головкой мошонку. Если бы только Такао не приходилось вытягивать шею, чтобы целоваться, если бы он не сбивался все время с движения...

— Ты слишком высокий, Шин-чан, — говорит он быстро. — Дылда здоровенный. Ноги эти бесконечные, черт, обожаю твои ноги. Но неудобно-то как. Сейчас. Сейчас...

Он отстраняется, тянет Мидориму за собой, а тот движется следом за руками — послушный и легкий. Он такой пустой внутри, как сдутый воздушный шарик, и чувствует эту пустоту всем телом. Внутри — черная дыра, и Мидориме кажется, что его вот-вот затянет внутрь, сомнет, скрутит в точку.

Ладонь Такао давит на спину, и он покорно падает грудью на кровать. Мягкий ворс ковра щекочет колени, а ненавистное покрывало немного царапает слишком чувствительные соски, и Мидорима не хочет знать, на каком именно джедае лежит, точно не хочет. Это все вообще не важно. Ничто не важно, потому что Такао опять вставляет в него пальцы, двигает ими размашисто, почти жестко.

Все равно не то.

Не так.

Он вспоминает вдруг, как представлял себя перекинутым через скамейку.

— Не могу, — Мидорима прячет слова в покрывало, но Такао все равно слышит. Прижимается ртом к лопаткам. — Не могу больше. Хватит... хватит, вот что. Где там эти чертовы презервативы? Трахни меня уже. Не так. Не пальцами, Такао. По-настоящему.

Зубы стискивают кожу на спине почти до боли, а потом Такао отодвигается. Слышно, как шуршит что-то, как скрипит ящик стола. Потом звучат шаги. Снова шуршание.

И тишина.

Она длится долго, давит на загривок. А потом Такао говорит:

— Шин-чан... У меня кончились, Шин-чан.

Мидорима молчит. Внутри пусто и жарко, и все ноет от недавних прикосновений, и хочется прогнуться еще сильнее.

— Я могу... Слушай, пальцами тоже круто, правда. — Такао наклоняется, целует Мидориме плечо, головка его члена задевает бедро, оставляет влажный след. Как будто язык пламени лизнул кожу. — Тебе понравится, Шин-чан.

— Сделай это, — Мидорима сам не узнает свой голос. И слова. Он этого не говорил, просто не мог.

— Что?

— Сделай это. Вставь мне, вот что, — он с трудом сдерживается, чтобы не повторить «вот что» еще раз. Просто чтобы не лежать и не слушать тишину. Такао молчит. Не дышит даже. Слышно только, как где-то внизу, в гостиной, приглушенно гудит пылесос.

А потом, все так же молча, Такао прижимается головкой ко входу. Скользит вверх-вниз, держа его за бедра. Нет, не держит, — понимает вдруг Мидорима, — держится. Пальцы лихорадочно стискивают ягодицы. Расслабляются — и снова стискиваются. Головка давит на растянутые мышцы, проталкивается внутрь медленно, мягко. Такао отступает. И надавливает еще. Теперь идет легче, Мидорима чувствует, как все внутри раздвигается, туго обхватывает член. Голую раскаленную кожу. Никакой преграды. Ничего разделяющего.

— Шин-чан, боже мой. Как горячо. — Такао крупно дрожит. Он вставляет короткими мягкими толчками. Двигается — тут же вздрагивает. Замирает, пережидая. Двигается. Медленно, по сантиметру. Его член кажется бесконечным. Нереально огромным. Он все входит и входит, и Мидорима думает, что заполнен до предела, что больше не поместится, но Такао снова подается бедрами, почти ложится ему на спину, с него течет, капли пота падают на поясницу, щекочут кожу. — Какой ты тесный, я думал, будет не так. Думал, будет свободнее. Ты охуенный, ты как... как... о, черт, я не знаю таких слов, ничего не знаю, но ты охуенный внутри!

Мидорима и рад бы ответить, высказать Такао все, что думает, но вместо того кусает ладонь, а в голове шум, и по спине от задницы ползет тяжелая горячая дрожь. Задний проход распирает, это должно быть неприятно. Противно. Больно.

Должно быть.

Он чуть подается прочь от Такао. Только затем, чтобы качнуться обратно, чтобы ощутить член внутри еще плотнее, ощутить, как он трется о стенки, сильнее растягивает анус.

Движение совсем слабое, призрак движения. Но Такао стонет сквозь стиснутые зубы.

— Не двигайся, — говорит он и утыкается лбом Мидориме в лопатку. — Сейчас я... Подожди немного, Шин-чан.

Да он же на грани, понимает вдруг Мидорима и жалеет, что не видит сейчас лица Такао, только чувствует, как крепко его трясет. Мидорима и сам вздрагивает и никак не может вдохнуть нормально. Все тело такое горячее внутри, что воздух, кажется, мгновенно выгорает, стоит ему коснуться губ.

Такао медленно двигается назад. Это почти неприятно, мышцы еще не до конца растянуты, слишком плотно обхватывают член, и их словно выворачивает наизнанку.

— Черт, — хрипит Мидорима и бодает покрывало лбом. Оно уже влажное от пота, густой запах мокрой синтетики вплетается в острый и пряный коктейль ароматов. В спальне Такао тяжело пахнет сексом, горячими потными телами, нагретой смазкой, немножко — спермой. Все это накатывает на Мидориму волнами, непривычно яркое и четкое, не разбавленное, не забитое шампунями, антисептиками и отдушками. Комната кружится вокруг, и Мидориме почти до боли хочется ощутить, как щиплет руки от антибактериального геля, почуять хоть одну знакомую химическую ноту в этом мареве.

И в этот момент Такао кладет руку ему на загривок. Ладонь тяжелая и горячая. Властная. Такао вдавливает Мидориму в постель и толкается внутрь. Подается назад и толкается снова. И снова. Все мысли исчезают, их затягивает в пустоту, в ту самую черную дыру внутри. Остается только ладонь на спине и скольжение члена внутри, поначалу немного неловкое. Такао сбивается, дергается и никак не может поймать нужный угол и ритм.

— Сейчас... сейчас я, — он пытается что-то сказать, но на каждом толчке его голос превращается в полузадушенный хрип. От этого звука и от палящего дыхания у Мидоримы спину прошивает дрожью. Она поднимается вдоль позвоночника, как кипящая вода, и наполняет поясницу. — Шин-чан...

Все вдруг становится по-другому. Острее. Ярче. Такао как-то подстраивается, вставляет резче, ритмичнее. Его бедра вжимаются в ягодицы — так глубоко, так плотно он входит. Полностью. До предела. Мидорима чувствует каждое движение внутри, каждый выдох на лопатках. Чувствует — и ничего не может сделать. Только подаваться назад. Только стискивать зубы, чтобы не застонать, потому что это хорошо. Так хорошо — просто охренительно.

Мидорима прогибается еще сильнее, поднимает задницу — движение инстинктивное, почти животное. Ладонь Такао скользит по мокрой спине, ногтями он слегка царапает кожу, цепляется, пытаясь ухватиться, будто боится, что Мидорима растворится, исчезнет.

Ему и самому уже кажется, что тело растворяется, плавится от жара и от гулкого удовольствия, которое течет сквозь него, будто ток по проводам. Каждый раз, когда Такао загоняет ему, когда звучит этот влажный похабный звук, от пяток до макушки идет новая гудящая волна, и невыносимо хочется кричать.

— Тебе нравится, Шин-чан? — спрашивает Такао навалившись всем телом, прижавшись так тесно, войдя так глубоко, что Мидорима не может ответить, даже если бы захотел. — Так хорошо? Мне всегда хотелось — так. — Его голос неузнаваемо низкий, тяжелый, как его ладонь, которая съезжает на шею и ниже, путается в волосах. Такао стискивает пряди, тянет за них, заставляя податься назад всем телом, насадиться еще плотнее. — Хотелось, чтобы ты... подо мной. Хотелось почувствовать, как ты будешь вздрагивать и сжиматься, когда я буду брать тебя. Черт, это круче, чем я думал ты такой... такой...

Пальцы на затылке то жестко тянут за волосы, то нежно поглаживают. Мидорима комкает покрывало, выкручивает его в кулаке, но все равно не может сдержаться, сосредоточиться, поймать хоть какую-нибудь мысль.

— Заткнись, заткнись, заткнись, — твердит он, повторяет, шепчет, только чтобы не заорать, когда Такао проталкивается в него, выходит, растирает текущую смазку головкой и вставляет снова.

Правда в том, что Мидорима не хочет, чтобы он заткнулся. Слова Такао, этот его пошлый шепот — именно то, что нужно сейчас, именно так, как хочет Мидорима. «То, чего тебе хочется больше всего». Такао, сволочь... Сукин сын! Все из-за тебя, это все ты.

— ...такой податливый. Так дрожишь. Готов поспорить, тебе нравится, — продолжает Такао, будто не слышит Мидориму. Может, и правда не слышит. — Это... с ума сойти, я бы тебя всю жизнь трахал, всю гребаную жизнь.

Такао тянет его за волосы и толкается глубже, сильнее, двигается резко и рвано. Рука на затылке — властная и жесткая — дергает еще несколько раз, а потом отпускает. Мидорима тут же вжимается лицом в руки, забивает себе рот, потому что готов все-таки застонать, он готов кричать в полный голос, потому что Такао раздвигает его ягодицы, растягивает в стороны, поглаживает пальцами анус. Член двигается медленно — внутрь и наружу, внутрь и наружу. Мидорима раскрыт сейчас до предела, и вторжение ощущается только острее, особенно когда Такао надавливает и массирует раздраженную натертую кожу.

— Так охрененно видеть, как мой член входит в тебя, — он двигается мучительно медленно, и Мидориме хочется качнуться назад, насадиться самому. — Нет, правда, так круто выглядит, когда ты так растянут. В следующий раз уложу тебя так, чтобы ты тоже видел.

«В следующий раз». От этих слов Мидориму бросает в кипяток всего и разом. Жар захлестывает с головой. Потому что Такао прав. В следующий раз... да, следующий раз будет, Мидорима точно захочет это повторить, потому что это действительно круче, чем можно было представить. Круче, чем петтинг или оральный секс. Совсем по-другому.

Мидориме вдруг приходит в голову, что это совсем не похоже на секс, на тот секс, каким Мидорима его знал раньше. Совсем другие ощущения. Совсем другая степень близости.

— Такао, — произносит он хрипло. — Уйми свой эстетский порыв и трахни меня уже. Как ты там выражаешься? Поимей, вот что. Выеби.

— Шин-чан...

— И когда я говорю «выеби», я имею в виду именно «выеби», а не «займись любовью», понимаешь?

— Попроси еще, Шин-чан, — Такао наклоняется над ним, Мидорима снова чувствует его дыхание. — Я хочу еще раз это услышать.

— Выеби. Меня, — раздельно и почти внятно повторяет Мидорима. Сейчас он благодарит судьбу, что лежит именно так, что Такао не видит его лица. — Вот что.

И тогда Такао снова толкается. Теперь он уже не останавливается, не замирает, не дразнит. Только дергает Мидориму на себя, чтобы быстрее, и глубже, и ярче. Это остро и хорошо, невыносимо ярко. Наверняка на коленках останутся ожоги от ковра. Плевать. Такао в нем, наполняет его внутри и крепко держит за бедра. На очередном толчке, когда член внутри точно проходится так, как надо, Мидорима все-таки кричит.

Такао почти падает сверху, ощупью скользит рукой по его лбу, по щеке и зажимает ему рот. Остановиться невозможно, они продолжают двигаться и одновременно — напряженно вслушиваются в тишину. Что если — услышали, что если сейчас раздадутся на лестнице шаги. Но внизу только хлопает дверь. Кто-то разговаривает, и слышится со двора смех.

Ладонь плотно давит на губы, раздраженные, искусанные, и Такао двигается внутри быстрыми неширокими рывками, почти не выходя. Под таким углом головка, похоже, плотно проходится по простате, почти массирует ее, и Мидориме не хватает воздуха, не хватает света, не хватает всего. Будто электрические импульсы больше не проходят по нервам, будто все они передают теперь только одно ощущение — то, как скользит в его заднице член Такао.

Наверное, если бы не ладонь, он стонал бы. И кричал. А может, даже умолял. Нес бы какую-то чушь. Но Такао гладит его губы, раздвигает их и проталкивает пальцы внутрь. У них привкус соли и смазки, и Мидорима послушно скользит языком по подушечкам, сосет, плотно сжимая губы.

Это уже слишком. Его замыкает между двумя этими ощущениями. Удовольствие катится сквозь тело от задницы ко рту, а потом обратно. С каждым разом его все больше, оно как огромная грохочущая волна, как миллион вольт прямо в его позвоночнике.

— Не могу больше, Шин-чан, — это не похоже на слова, скорее задушенный стон. — Я сейчас... Внутрь.

Может, полчаса назад Мидорима убил бы его за одну только мысль. Может...

Сейчас правил нет. Ничто не регулирует жизнь Мидоримы, ничто не ограничивает его. Вообще никаких рамок, только Такао, который наполняет его, сжимает и удерживает его, и это больше и сильнее, чем все правила на свете.

— Шин-чан... Шин-чан, — Такао произносит это одними губами, но Мидорима все равно слышит, а еще чувствует, как он входит резко, размашисто. Толкается неритмично. Его руки дрожат, да что там — все его тело сотрясает крупная дрожь, и внутри... Мидорима ощущает остро, невыносимо ярко — внутри его член тоже содрогается, выплескивая сперму.

Мокро. И горячо.

Такао толкается еще раз. И еще. Его ладонь нетвердо шарит по животу, находит член Мидоримы, и когда она сжимается вокруг основания, его наконец накрывает. От того, как пальцы скользят во рту. От того, как тянет в заднице. От того, что внутри у него, черт побери, сперма Такао, так много, что она выступает наружу и течет по промежности густой щекотной струйкой.

Мидорима стонет в ладонь Такао, но вместо стона выходит какой-то жалкий животный скулеж. Волна, та огромная волна удовольствия, рушится на него всей своей огромной массой, сминает и выкручивает, а Такао продолжает двигаться, как будто по инерции.

Это совсем не так, как привык Мидорима, оргазм идет откуда-то из самого нутра, из глубины тела. И все тело сокращается, дрожит, как в лихорадке. Оглушенный, все еще ничего не соображающий он чувствует, как Такао выскальзывает, как трогает пальцами раскрытое отверстие, пропихивает внутрь — кажется, сразу три. Рука у лица пачкает подбородок слюной.

— Ох, блядь, сколько ее в тебе, Шин-чан, — говорит Такао и гладит стенки изнутри, выдавливает сперму так, что она течет еще гуще. От этого Мидориму стискивает последней жесткой судорогой.

Колени дрожат, и если бы Такао не придерживал его за бедро, он бы просто упал, растекся возле кровати. Кажется, будто в теле нет ни одной кости, а мышцы — сплошное желе.

— Ты скотина, Такао, — бормочет Мидорима и глядит искоса, через плечо. Такао улыбается, взгляд у него все еще темный и тяжелый, и Мидорима отчетливо вспоминает, как ладонь придавливала его к кровати. И хотя он только что кончил, хотя еще не до конца чувствует всего себя, спину прихватывает короткой горячей дрожью. — Я теперь отмываться буду сутки, не меньше.

— Тебе понравилось, — это не вопрос. Даже близко нет.

Мидорима отворачивается, бодает лбом ненавистное покрывало, густо пахнущее сексом.

— Да. Черт, да, Такао, мне понравилось, — он поднимается, выпрямляется на разъезжающихся коленях. Между ягодиц влажно и немного липко. Стоит сжаться, и из отверстия выскальзывает еще одна густая капля. Мидорима машинально ведет пальцами по заднице, размазывает сперму. — Но ты все равно скотина, из меня же течет. Ты хоть знаешь, с какой скоростью бактерии размножаются в биологической...

— Замолчи, Шин-чан, — Такао стискивает пальцы на его бедре. — Я не хочу этого слышать. Обожаю, когда ты несешь всю эту вдохновенную хренотень, но умоляю, не надо. Только не сейчас.

Его рука снова обретает вес и силу, и Мидорима вдруг замолкает, давится всей этой словесной шелухой, всеми микробами и бактериями — всем, чем он привык отгораживаться от мира. Под ладонью Такао кожу покалывает, будто он весь наэлектризован.

У него мягкая расплывчатая улыбка, и уголки губ прыгают едва заметно.

— Пожалуй, — говорит он и ведет по спине Мидоримы, — я знаю, как исправить ситуацию. Наклонись.

— О нет. — Но Такао давит на плечо, снова толкает его куда-то в желтое «В далекой-далекой галактике», в черноту глубокого космоса. И когда язык касается бедра, Мидорима окончательно проваливается туда, в беззвездную тьму. А Такао скользит губами по мошонке и собирает капли спермы. Его язык оставляет влажные, быстро стынущие мазки, Мидорима чувствует, как подсыхает слюна там, где только что была сперма. Это не помогает. Ни черта не помогает. По крайней мере, чище он не становится. Зато по спине ползут волны густого тепла.

— Такао, ты правда думаешь, что станет лучше, если ты еще и обслюнявишь меня? — спрашивает Мидорима у космоса, но Такао позади только смеется.

— Ладно, — заявляет он и разводит ягодицы ладонями. — Признаю, мне просто хотелось это сделать.

Такао лижет длинно и широко, давит языком на отверстие, прямо на эту раздраженную, все еще горящую кожу. И Мидорима зажимает себе рот, потому что язык горячий, а там внутри все чертовски чувствительное.

Вообще-то, ему нужно просто встать и уйти. Пять минут давно истекли, и теперь ему пора в душ. Целых пять минут, чтобы... ну, полежать в обнимку и отдышаться, может, даже поцеловать Такао, если только у них не было орального секса — словом, для всей этой романтической чепухи. Раньше правила отводили на это только три. Сто восемьдесят секунд, не больше. Оказалось, что этого никак не хватает.

Мидорима изменил правила, но пять минут — его предел.

— Прекрати, Такао, — произносит он и запинается, услышав, как звучит его голос. Низко и хрипло. Звучит словно капитуляция. — Мне нужно вымыться. Срочно.

— Знаешь, в чем плюс анального оргазма, Шин-чан? — Такао ведет ладонью по внутренней стороне бедра. — Потом легко возбуждаешься снова. Только пощупаешь — уже стояк.

Его пальцы скользят по уже отвердевшему члену Мидоримы, глядят уздечку снизу вверх, к головке. На ней — остатки спермы, и Такао растирает ее кругами, размазывает по коже. Языком он трогает сзади, слизывает сперму с ягодиц. Мидорима рефлекторно сжимается, и из ануса тут же снова течет.

— Такао! — он собирается возмутиться, правда собирается, но Такао проталкивает язык внутрь, мышцы так растянуты после секса, что он входит сразу и глубоко, глубже, чем раньше. Мидорима дышит, с трудом проталкивая воздух сквозь плотный комок в горле, и чувствует, как Такао вылизывает его изнутри, скользит кончиком языка по тонким стенкам.

Ладонью он обхватывает член, большой палец трет головку в такт движениям языка. Все тело слишком раздражено, каждое прикосновение — как к обнаженным нервам, и комок в горле встает еще плотнее, окончательно перекрывает горло. Мидорима не может терпеть, ласки одновременно заводят и раздражают его, он ерзает на месте, переступая ноющими коленями по ковру.

Такао отстраняется немного, его дыхание поглаживает ягодицу. Пальцами он лениво тискает член Мидоримы, сжимает его сразу за головкой.

— Наверное, в следующий раз, Шин-чан, я заставлю тебя сесть на мой член, насадиться и двигаться самому. Я знаю, ты убьешь меня потом, но еще я знаю, ты это сделаешь, черт, точно сделаешь. А я хочу смотреть на твое лицо, когда ты будешь кончать.

Он не позволяет Мидориме ответить, снова лижет его. Мокрый язык быстро стынет на сквозняке, и когда он касается ануса, кажется, будто в задницу пропихивают льдинку. Нежная натертая кожа горит, и от этого ощущение еще острее. Только когда Такао отодвигается и снова скользит внутрь прохладным языком, Мидорима понимает, что он делает это нарочно. А вот пальцы у Такао горячие. Раскаленные. Мидориму бросает из жара в холод, и он вздрагивает, когда ладонь в очередной раз плотно сжимается, или когда губы обжигают вход.

— Ты псих, Такао, — твердит он. — Извращенец. Ненормальный. Это не я тебя убью, это ты — меня. Я... точно... прямо сейчас, — он запинается и выдыхает в свое предплечье. Между рукой Такао и его языком он не знает, куда двинуться, так и стоит неподвижно, только дрожит немного. И думает о том, что сказал Такао. О том, что можно опуститься на него сверху и посмотреть, какими станут его глаза. Как изменится его выражение. Будут ли уголки его губ подрагивать тогда?

О боже, он собирается сделать это? Правда собирается?

Пальцы Такао давят сильнее, как будто он чувствует эту мысль, впитывает ее через кожу. Мидорима вдруг думает о том, как учился доверять ему. Его рукам, его прикосновениям. Нет, в первый раз все навалилось разом, все напряжение, скопившееся между ними, толкнуло их друг к другу, не давало ни думать, ни волноваться. Когда Мидорима пришел в себя, все уже случилось, и они уже спали на одном футоне.

Но вот второй... Мидорима избегал Такао полторы недели. Он даже пытался спать в общей комнате, вместе со всей командой. Невероятная жертва, между прочим, если учесть, что Кимура дважды забывал почистить зубы на ночь, а Мияджи притащил журнал с девушками в белье и перед сном, кажется, брал его с собой в туалет.

Нет, спать там Мидорима, конечно, не смог даже после того, как продезинфицировал комнату. Но он пытался. Правда пытался.

И на тренировках почти перестал играть в пас с Такао. Всем телом чувствовал тепло его руки на мяче, и оттого все время сбивался с шага. Трижды даже не попал в корзину.

Сейчас, задыхаясь под руками и быстрым подвижным языком, Мидорима не может вспомнить — представить! — как выдержал те полторы недели. Одиннадцать дней, восемь часов и двадцать две минуты он игнорировал Такао вместе с его насмешливыми репликами, цепким взглядом и ртом, горячим, как лава. Этот рот снился Мидориме каждую ночь. И руки снились тоже, и бедра, и все остальное — весь Такао, смешной, невыносимый, охуенный.

Когда шел девятый час двенадцатого дня, Мидорима сам поймал Такао за плечо и спросил, как давно он чистил зубы. И так как ответ показался ему приемлемым — еще бы, на двенадцатый день-то, — с этого момента все покатилось по наклонной.

И закончил Мидорима здесь, с языком в заднице, которым Такао собирает остатки своей спермы. С рукой на члене, которая движется именно так, как надо, так, что Мидорима никак не может втянуть хоть немного воздуха, только выдыхает маленькими порциями.

Комната качается, расплывается и солнечный свет за окном, и черный космос под щекой, и стены мечутся в бешеном вертиго, пляшут вокруг. Оргазм уже рядом, Мидорима чувствует его на вкус, и тело натянуто этим ожиданием, и каждая мышца гудит, и вдоль спины стекает жар и скручивается в паху все сильнее, все крепче. Предчувствие тянется и тянется, а оргазма все нет, как будто Мидорима отделен от тела, от всего этого удовольствия толстым слоем ваты, и кажется, он так и останется на грани, никогда не кончит.

А потом вдруг наслаждение наваливается тяжело и горячо. И весь жар, который копился в паху, вскипает, поднимается сквозь Мидориму, как пузыри бурлящей воды, и это легко, хорошо, разве что немного щекотно.

Он бы кричал имя Такао, но каким-то чудом все еще помнит, что нужно соблюдать тишину.

В этот раз он все-таки сползает на ковер, куда-то к рукам Такао, к его горячему дыханию. Они сидят, привалившись к безнадежно заляпанному покрывалу, и Такао держится за плечо Мидоримы, будто все еще боится, что он может исчезнуть. Мидорима силится что-то сказать, но язык неподвижный и вялый, а в голове ничего, кроме тумана, и все же где-то там, за стенкой его черепа, щелкает невыносимо точный секундомер. Одна минута. Две. Пять.

— Предвосхищая вопросы, — говорит Мидорима, переваливая язык, как камень, — мне понравилось. Но вот теперь мне действительно нужно в душ. Я похож на чудовище из Черной Лагуны. Скоро начну оставлять за собой склизкий след.

Такао смотрит на него долго — таймер продолжает щелкать, начисляя штрафные секунды — и очень внимательно. Мидорима готов к тому, что он скажет: «Нет, тебе это не нужно, Шин-чан». Он никогда не пытался преломить образ мыслей Мидоримы, никогда, на самом деле, не выходил за границы. До этого дня... но, может, теперь?

— Ты не дойдешь, Шин-чан. Я бы после такого не дошел. — Такао поднимается. Его явственно шатает. На самом деле, он прав: у Мидоримы нет сил даже голову поднять. Он бы так и сидел здесь, чувствуя бок Такао и его руку, но таймер, этот чертов таймер каждой секундой жалит его пустой гулкий разум.

А потом Такао ставит рядом с ним здоровенную бутылку с медицинским дезинфицирующим раствором. Мидорима все-таки смотрит вверх, на него.

— Но это ничего, — говорит он, опускается на колени и выдергивает первую салфетку. — У меня тут хватит всей этой херни, чтобы оснастить маленький полевой госпиталь, не то что тебя отмыть. Спорим, через полчаса ты будешь полностью стерилен, хоть в секретную лабораторию запускай?

Мидорима чувствует, как салфетка стирает грязь, и пот, и липкую сперму с живота, чувствует, как пощипывает кожу. Чувствует руки Такао, одновременно бережные и твердые. И отсчет в голове замолкает, и дурацкое правило пяти минут больше не работает, вообще не играет никакой роли. Потому что все это больше и важнее любых правил. В этот момент под руками Такао Мидорима больше не ощущает себя грязным, и дело вовсе не в дезинфектантах и салфетках.

Подняв взгляд, он смотрит Такао в лицо.

Уголки его губ немного подрагивают.