Work Text:
Это не первый раз и, он точно знает, не последний.
Минхо его любит — такого мягкого, доверчивого, еще совсем чистого, неприкаянного и покладистого. Он любит то, как Чонин старается скрыть улыбку, когда замечает его в коридорах; любит запах энергетиков, которые сладят его губы, будто он обычный подросток; любит его податливость, тихие всхлипы и слезы, от которых блестят полные обожания глаза.
Он совершенно особенный — нежный, восприимчивый, упорный и выразительно старательный. Минхо втайне гордится, когда Чонина хвалят на собраниях или когда тот с искрящейся улыбкой рассказывает о новом задании, которое «вообще-то дают только самым лучшим, хён!». Минхо не чает в нем души, в этом солнечном зайчике посреди мрачных графитовых туч.
И он так ластится к нему, так прижимается и утыкается своим холодным носом куда-то под челюсть, что — Господи, Господи — Минхо теряется и нюхает черную макушку, запоминая момент наизусть. Он для него свет во тьме, Северная звезда для заблудившихся путников и маяк — для моряков. У Чонина самые аккуратные запястья, которые так легко обхватить одной рукой, самые нежные ладони, еще не стертые драками и шершавой рукояткой пистолета, самые красивые стоны, самые правильные губы, самые притягательные глаза. Все в нем — самое, самое, самое.
Только вот Минхо трусливый до онемения конечностей, и густая, темная ночь, способная спрятать их секрет — единственное время, когда он оставляет поцелуи на подтянутом теле, поет тихие молитвы и шепчет хрупкое «Йенни». Смотреть на Чонина с запрокинутой головой, влажными от слез щеками и опухшими губами, шепчущего только его имя, спаянное с громким «еще» — словно осязать любовь на кончиках пальцев, ловить ее ртом вместе с воздухом, чувствовать горчащее послевкусие на языке. Он — мириады звезд и бабочек, сошедшихся в одном человеке, мальчике с вороньими волосами и обсидиановыми глазами.
Минхо слаб за закрытыми дверями. Он хрипит и задыхается от того, как внутри Чонина хорошо — апофеоз того, как ощущается любовь.
Но ранним утром все, на что он способен — предательское «никому ни слова». У Минхо получается разве что сжимать кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и раз за разом выходить из комнаты отеля, хотя все тело будет вопить от желания вернуться. Остаться с ним, иметь его, целовать каждый сантиметр тела, нежиться в теплых объятиях и перебирать жесткие пряди. Отвести его в кафе на завтрак, слушать еще наивный лепет, держать за руку, щекотать шею губами, смущать до краснеющих щек своими уверенными разговорами. Любить его двадцать четыре часа в сутки, все семь дней в неделю.
Только на самом деле днем — грязным, холодным, опасным — для Минхо не существует ласкового Йенни, одно лишь индифферентное и сухое Чонин. Нет его пробирающего до мурашек смеха и узловатых пальцев, просачивающихся куда-то под ребра. Нет нежного «люблю тебя, хён», на которое он решается редко, потому что, как Минхо догадывается, боится переступить черту. Но именно это делает его слова особенными и важными, въевшимися вместе с запахом пота и крови, прилипшими к коже на местах ранений и шрамов от пуль. Минхо жадно кормится ими, впитывает вместе с доверием, повторяет в голове до момента, пока не окажется с ним в кровати, кожа к коже, пока вновь не украдёт у мира хотя бы до утра и не поцелует, сжимая в руках, чтобы услышать стон. Чонин пленительный в своей наивности — он верит Минхо ночами, стоит услышать «люблю» и «мой», не перестает бросать на него взгляды и продолжает возвращаться в недорогой номер, куда точно не придет никто другой.
— Можно мы сядем рядом? — смущенно шепчет Чонин куда-то ему в грудь. Его пальцы теплые, одной температуры с ним, и пахнет он тоже уже не собой. Минхо замирает. — Я ещё никогда не летал и мне немного…
— Нет, — его голос низкий и резкий, колет сразу двоих. Чонин стыдливо кутается в одеяло, хотя все так же прижимается голым телом к Минхо.
Идеальная фантазия рушится.
Завтра у них вылет в Амстердам — новое задание. Очередной заказ: с кем-то поговорить, устроить взбучку самым наглым и только в крайнем случае убить. Без лишней драмы, свидетелей и вообще телодвижений. Все четко по плану. Только вот Чонина — его Чонина — тоже включили в основной состав, и Минхо уже двое суток ходит злой, как черт — наорал на Джисона, ляпнул что-то грубое Крису, пригрозил Сынмину (и не раз). Ему и без того еле хватило сил, чтобы промолчать тогда на собрании. Пришлось прикусить чертов язык, чтобы не попросить взять кого-то другого из младших. Минхо похер, что они не показывают таких успехов — им далеко до заграничных выездов, дай Бог доползут до Пусана без лишних пуль, — но, черт возьми, Чонину тоже еще учиться и учиться. И плевать, что он бы обиделся, если бы Минхо в итоге высказался против. Плевать, пока он в безопасности, пока его не тащат в Нидерланды на гребаную мафиозную сделку.
Минхо плевать, но он трус и уже не понимает, где ложь, а где правда.
Он устало выдыхает.
— Йенни, ты же знаешь, что мы не можем лететь вместе, — пальцы перебирают волосы, чуть давят на голову — Чонин подставляется, выгибается в пояснице и ютится ближе, довольно мурча, точно ручной кот.
Минхо усмехается и глупо любит.
Он завороженно разглядывает его черты: прищур глаз, будто Чонин глядит на солнце, до невозможного довольную улыбку, от которой вот-вот треснут щеки, все еще немного красные губы, на которых остался вкус Минхо. И ведь внешне — вылитый лисенок, только что не рыжий, зато с острым кончиком носа, то скалится, то улыбается, пушистых ушей не хватает; а на деле — самый послушный и нежный щенок. Разве Минхо способен игнорировать желание защищать его?
Пока за окном непроглядная ночь, где блестят десятки фонарей далеко-далеко у нижних этажей, он позволяет себе быть теплее и мягче.
— Иди сюда.
Чонин приподнимается на локтях, поворачивает к нему голову, а на лице — трепет и печаль. И у Минхо екает сердце от него такого — взъерошенного, разомлевшего, до ужаса красивого.
— Ты же знаешь, — шепчет он, вплетая пальцы в ломкие пряди — бережно зачесывает, убирает те, что налипли штрихами на лоб. — Я все равно буду рядом.
Чонин успокаивается, закрывает глаза и выдыхает. Минхо приглаживает подушечкой большого пальца темные брови, мажет полосу по ровному носу, обводит любимые губы — точно рисует его размашистыми кистями.
— Я позабочусь о тебе, — Минхо бормочет скорее сам для себя, но замечает, как появляются морщинки у чужих глаз. Он обхватывает совсем юное лицо ладонями, притягивает к себе и выдыхает прямо в губы: — Люблю.
Чонин улыбается и целует его, аккуратно и трепетно, и Минхо отвечает со всей любовью, на которую способен, так, чтобы не причинить боль.
***
Их группа встречается в аэропорту, соблюдая все правила: не разговаривать без необходимости, не совершать никакие транзакции, не привлекать внимания, не брать с собой багаж и огнестрельное никому, кроме вице-командира, которым по очевидным причинам всегда становится Чанбин. Они уже давно вывели эту схему — Хёнджин и Феликс и без того собирают взгляды даже в повседневной одежде, Минхо не умеет строить милое личико, Чонин слишком юн, а Джисон… ну, просто политика и печальный опыт.
Когда он садится на место, то замечает макушку Чонина в проходе — он падает на кресло ближе к кабине пилота, в то время как место Минхо у самого крыла. Лететь до Гонконга четыре часа, дальше двухчасовая пересадка и ночной перелет в Амстердам. Минхо включает музыку, устало прикрывает глаза и старается не думать о том, что хотел бы сжимать его руку во время всего полёта.
К моменту вылета из Китая они уже все уставшие, а часы показывают новый день — посадка заканчивается ровно в полночь. Минхо прикидывает в уме, сколько времени уже не слышал голос Чонина — обычно к ночи они встречаются в номере, а сейчас остается только надеяться, что их места будут рядом и он сможет за ним приглядеть. Самолет огромный, двухэтажный, вместимость — человек шестьсот.
Его успокаивают цифры, подсчеты, номера, и Минхо несколько раз определяет, сколько проходов и сидений разделяют его от Чонина — 47K против 60D. Именно в этот момент Чонин оглядывается, точно ищет его, а когда их глаза встречаются, загорается подобно светлячку в лесной чаще и довольный плюхается на свое место у окна.
Джисон проходит мимо и кидает на него хитрый взгляд, усаживаясь буквально через ряд. Только вот Минхо плевать — он-то знает, что Джисон и сам под нож ляжет, если придется отдать свое сердце Хёнджину. Они вместе уже несколько лет, любой идиот знает. Минхо завистливо наблюдает все эти годы, как их отношения игнорируют и заминают, несмотря на четкий запрет на любые романтические связи, который им вдалбливали с момента зачисления в группировку. Вот, кто точно смелее его.
До Амстердама лететь всю ночь, шесть с половиной часов. Он повторяет свои выверенные действия — подушка под шею, наушники в уши, закрытые веки. Если не выспится — завтра будет весь день как овощ, а в восемь утра уже первая сделка.
Только вот какое-то внутреннее чувство будит его посреди перелета. Когда Минхо просыпается, на часах — 3:16. Он зевает, потягивается, уже готовый погрузиться в сон, как замечает мельтешение впереди. В самолете темень, горят одни аварийные выходы и еле заметные перечеркнутые сигареты над каждым сидением. Но он знает этот ряд — 47. Место у окна.
Чонин, почти сливаясь с салоном в черной одежде, ловко проскальзывает в проход и исчезает в туалете. Минхо не двигается, тяжело сглатывает и считает — от его 60D до уборной всего восемь рядов в сторону передней части самолета.
Проходит не больше тридцати секунд, за которые он подрывается с места, оставляет все вещи на сидении и оказывается у кабинки. Стук. Стук. Пауза. Стук. Выверенная комбинация — сочетание звуков, от которого начинает трясти из-за предвкушения. Чонин медлит всего миг, а затем недоуменно тянет щеколду — Минхо моментально протискивается к нему, прижимая всем телом к тумбочке с раковиной и салфетками, закрывает свободной рукой дверь.
— Хён? — удивленно бормочет Чонин, глаза бегают по лицу — ищут подвох.
— Как летел? Испугался при турбулентности? — Минхо игнорирует его, спокойно подходя к раковине.
Блядство, недовольно думает он. Вода ледяная, руки будут холодными.
— Все… все хорошо, — тихо лепечет в ответ Чонин.
Как всегда нежный, мягкий, родной — Минхо бы его обнял и никогда не отпускал, впаял бы в себя, как недостающую деталь, и защищал от всего мира.
Он разворачивается и без предупреждения запускает руки под его футболку, прижимается губами к тонкой шее, целует куда-то в артерию. Чонин тут же всхлипывает от неожиданных касаний, но запускает пальцы ему в волосы и выгибается навстречу, и — Господи, блять, Боже — как же Минхо по этому скучал.
— Я… я скучал, — Чонин неуверенно вторит его мыслям, но у Минхо сносит крышу от этого голоса.
Ему абсолютно неважно, что в кабинке туалета невероятно тесно, что сейчас середина ночи, а завтра миллион важных дел и встреч. Он хочет его — хочет до сбитого дыхания и замирания сердца, до помутнения в глазах, до затуманенного рассудка. Он его самая большая слабость, самое любимое число — единица. Первый, единственный.
Минхо целует Чонина сразу мокро и глубоко. Сминает губы своими, кусает и оттягивает их, углубляется, вбирая в себя чужой язык, слышит тихий стон прямо в рот и глотает этот звук вместе с вязкой слюной. Чтобы он был всегда внутри, чтобы остался печатью на легких. Он только его, его, его.
Чонин задирает его кофту, отрывается от губ и тут же оставляет легкий поцелуй на груди — Минхо поощрительно мычит, зарывается рукой в короткие пряди, притягивает ближе. Чонин припадает к его соску, смело кусает, лижет и вбирает так, что глаза закатываются от ощущений. То, какой Чонин развратный, ловкий и наглый во время секса настолько не вяжется с его скромностью и ребячеством в остальное время, что у Минхо мутнеет разум от диссонанса каждый чертов раз. Он всхлипывает и кусает свою же ладонь, когда нежные руки приспускают его штаны и берут полувозбужденный член в кольцо пальцев.
— Йенни, — потерянно шепчет он, спешит притянуть и уткнуться в ключицы, целует их, пока Чонин размазывает влагу с головки по всей длине, чуть давит подушечками, ведет по выступающим венам, задевая коротким ногтем уздечку. Движения абсолютно идеальные, выверенные, именно такие, какие любит Минхо.
Слезы выступают на глазах — ему пиздец хорошо. Он двигается навстречу, сминает в руках бока и тяжело дышит.
— Блять, я… — Пальцы на ногах поджимаются от долгожданных ласк, но он с судорожным вдохом убирает чужие ладони и разворачивает Чонина лицом к двери, тут же вжимаясь в него и придерживая шею рукой. — Смотри, до чего ты меня довел, — голос хриплый, губы задевают мочку. Чонин скулит, наклоняясь и подставляя задницу еще ближе. Минхо шипит, пока внутри все стягивается в узел. — Черт, Йенни.
Он спускает его брюки вместе с боксерами, смачивает пальцы в слюне и одним движением проникает внутрь сразу двумя. Чонин не сдерживает вскрик, и Минхо приходится заткнуть его второй рукой.
— Тихо, тихо, ты же знаешь, никто не должен услышать, — успокаивающе шепчет он, утыкаясь в затылок лбом. Удивительно, но от него опять пахнет сладким энергетиком из автоматов, который он пил в аэропорту Гонконга и еще купил в самолет. — Я тоже скучал, — срывается с губ, и он чувствует, что Чонин доверчиво расслабляется в его руках, начиная насаживаться навстречу.
Минхо осторожен и нежен первые несколько минут, но когда он чувствует, как Чонин вбирает его пальцы в рот и начинает посасывать, будто умоляя о большем, то срывается. Это быстрый секс — не тот, когда они целый час только целуются и томно трогают друг друга, нащупывают чувствительные точки, которые давно выучили наизусть, оставляют следы укусов в самых незаметных местах, раскачиваются на бедрах друг друга, не снимая одежды. Нет, это жадный и грязный перепих в туалете самолета, но это все, что у них может быть в эту ночь. Они даже не знают, что будет в Амстердаме — очевидно делить номер на двоих может быть опасным в случае резкой дислокации или нападения, да и неизвестно, сколько сил и времени будет оставаться даже на секс.
Поэтому Минхо забирает себе все, что может — каждый сильный толчок, каждый влажный стон, каждый смазанный поцелуй и соленую слезу. Сегодня ночью — до того, как они приземлятся на территории другой страны, — он все еще обладает Чонином от макушки до пят, так, как это происходит в Сеуле в их номере отеля, так, как это должно оставаться всегда.
***
Конечно, он не высыпается — недовольно бурчит на стойке регистрации, когда его задерживает контроль «с какой целью, когда обратный вылет, где остановитесь»; бросает угрожающие взгляды на усмехающегося Джисона, который шепчется с Хёнджином; отшатывается от Чонина, стоит тому случайно задеть его руку. Концентрация заметно ниже, Минхо бесится, что Чанбин вечно ходит за ним следом «на всякий случай, хён, остынь».
Но больше всего его задевает то, как ведет себя Чонин — он как всегда сосредоточенный, внимательный, послушный, а это его «да, Чанбин-хён», «конечно, Феликс-хён» вызывает дрожь и сжатые до белых костяшек кулаки. В какой-то момент руки начинают болеть, и Минхо достает квадратную железную зажигалку — безостановочно вертит, подбрасывает, крутит колесико и щелкает крышкой.
— Минхо-хён, все хорошо? — тон у Чонина обеспокоенный, он сжимается так, словно Минхо ударит его за этот вопрос. Становится до хрена обидно.
Он не успевает ничего ответить, потому что Джисон склоняется к его уху и шепчет, обжигая дыханием.
— Да, Минхо-хён, может уже возьмете себя в руки? — Он отодвигается с наглой улыбкой, и Минхо передергивает.
— Ещё раз так сделаешь, и я прострелю тебе ногу, чтобы отлежался, — ровным голосом отвечает он.
Джисон корчит обиженную рожицу.
Через минуту Минхо все же убирает зажигалку. Группа не злится из-за нее — он выглядит с ней только более устрашающе, но, в отличие от деловых партнеров из других мафиозных группировок, они знают, что это лишь нервы и проявление слабости. И то, и другое давно запрещено не только на заданиях, но и в обычной жизни, он это знает. Но ведь Чонина в карман не спрячешь.
Минхо помнит, как это ощущалось впервые.
Они как всегда планировали встретиться в номере отеля. Но часы громко тикали, насмешливо намекая, что тот момент, когда Чонин должен был открыть дверь и зайти внутрь, давно миновал. Если один из них не мог, он предупреждал, но никаких сообщений о задержке или отмене на телефоне Минхо не было. Ни одного. Сука. Знака.
Сначала Минхо злился — он тут как дурак сидит, ждет, как будто у него нет других дел. Потом стал равнодушен — ну и хер с ним, один день без секса переживет. Но после пришло самое отвратное ощущение: он начал волноваться.
Минхо ненавидел волноваться. Для этого, блять, в мире есть кубометры океанов. Он должен быть спокойным, стабильным, уравновешенным, а не скрипящим зубами от тошнотворного чувства в желудке.
Звонок Феликсу дал минимум информации:
— Сейчас только две действующих сделки, насколько я знаю. Я так понимаю, тебе нужна та, в которой участвует он? — имени он, конечно, не озвучил. Уже за это Минхо был благодарен. — Боюсь огорчить, хён, инфы по нулям. Но я дам знать в случае чего.
В случае, блять, чего? — хотел спросить Минхо. Но его сиплое «спасибо» эхом отлетело от окрашенных желтым светом лампы стен, а уродливая, сгорбленная тень утонула в кровати.
Он не уверен, в какой момент уснул, но проснулся от звука открывающейся двери и шороха. Первыми сработали инстинкты — пистолет направленный на глазеющего Чонина.
— Хён, это я, извини, я не хотел…
Минхо медлил не дольше секунды, потому что дальше включилось сердце. Он бросился к застывшему на пороге Чонину, заключая в объятия.
— Придурок, какой же ты у меня дурак, черт тебя дери, — бормотал он под нос. Все вжимал в себя, будто хотел слиться, запечатлеть, привязать. Никогда, никогда не отпускать.
— Я… меня вызвали, не было времени совсем, — снова неловкий, снова извиняющийся, снова привычно родной.
Но стоило Минхо отодвинуться, как он заметил: уродливые блики света разукрасили разбитую опухшую губу и отекшую щеку, ложась кривым мазком поверх багряной корки засохшей крови.
Поразительно, как мало потребовалось, чтобы Минхо все понял.
Сердце остановилось, ухнуло куда-то вниз, пробило собой пол.
Минхо без него — пустота. Ноль без своей единицы. Он поломанный, давно полумертвый, потерянный. Ублюдок, что убивает и калечит людей, давно оставленный и забытый Богом, семьей и всем хорошим. Отвергнутый. Для него Чонин — маленький, нежный Йенни — дом и свобода, свежий глоток воздуха в этом гнилом мире, оазис посреди пустыни, панацея. Минхо избегает своей встречи в Самарре только из-за него, просто чтобы вернуться в этот небольшой номер, в знакомую кровать, в любимые объятия.
Раньше он брался за все задания, чаще всех забирал с них шрамы, был первым в этом отряде самоубийц — его только везучесть разве что и спасала. А потом появился Чонин. Простодушный, упорный, внимательный. Он старался больше всех, ходил на все тренировки, спрашивал про самые меткие выстрелы у Чанбина и все повторял свое «я буду лучше, лучше Криса-хёна». И Минхо влюбился, как дурак, захотел сделать своим, чтобы Чонин лез ради него под пули и равнялся тоже только на него.
Но в тот день, когда Чонин стоял перед ним — улыбчивый, пахнущий железом, потом и гребаным сладким энергетиком, жутко избитый, потрепанный и грязный, — внутри Минхо что-то надорвалось. Разве он не клялся быть тем, кто защитит эту улыбку? Он винил себя, ненавидел еще больше, а его полюбил только сильнее. Наверняка опять старался, помогал всем, прикрывал и лез вперед, пока Минхо сидел на кровати и не мог найти себе места.
Конечно, Минхо так ничего и не сказал. Он потащил его в ванную, уложил в теплую воду, намылил отельным гелем для душа и промыл волосы, стараясь проглотить обжигающую злость. Словно наэлектризованный, Чонин протянул к нему свои руки и полез через бортик за поцелуями. Это всегда работало. Минхо молча снял одежду, залез в воду, обнял со спины и прижался губами: к мокрым плечам, шейным позвонкам, месту за ухом, сбитым костяшкам. Все это — только его, Минхо, никого другого. Он не отдаст Чонина даже Смерти.
Но кто будет спрашивать?
***
Несмотря на его внутреннее состояние, первые две сделки проходят успешно. Они подписывают документы, оставляют вексель партнерам. На третьей следует небольшая заминка, но стоит Сынмину бросить свой убийственный взгляд и поправить пиджак, задевая кобуру, и все устаканивается.
А потом все катится в жопу.
— Нам надо заехать в одно место, — у Чанбина как всегда мрачный голос, и всех передергивает, как от холодного сквозняка.
— Я думал, мы должны были ехать домой согласно планам. — Чонин лезет в карман за телефоном, но не успевает — Джисон перехватывает его руку и машет головой из стороны в сторону с сожалеющим взглядом.
— Планы меняются, ты же знаешь. — Чанбин достает тонкую бумажку, сложенную в четыре раза, и протягивает за спину.
Минхо бросает взгляд в зеркало заднего вида — он как всегда за рулем, — и случайно встречается глазами с Чонином. Ни один мускул на лице не дергается, хотя внутри разливается тепло. Чонин тем временем смешно краснеет.
План оказывается простым. Все четко, понятно. И все проходит согласно ему, но только до определенного момента.
Они на стоянке. Она плохо освещена фонарями, один из которых надоедливо мигает, машин почти нет, небольшой семейный супермаркет давно закрыт. Сделка почти подходит к концу — все довольны, все согласны. И тут раздается скрип шин — огромный черный джип выезжает из темноты, и Минхо клянется, что именно так звучит смерть. Не оглушающими выстрелами, которые он слышит после; не щелкающей в ночи очередью автоматов; не громкими криками знакомых голосов, а противным скрипом, на который у него идиосинкразия. Как в ночном кошмаре, он вечно будет помнить этот звук.
Отовсюду раздается свист, выстрелы мигают вспышками в темноте. Он тянется за пистолетом, стреляет в стекло и шины. Джип уродливо проседает, кружится вокруг оси, и Минхо пытается прицелиться в стекло — сука, да попади хоть в одного, — а затем вдруг раздаются хлопки.
Раз, два.
И кто-то сносит его своим весом со спины.
Минхо падает, матерится, сталкивает с себя тело и только потом замечает короткие вороновые пряди.
Дыхание спирает, все органы сжимаются в ком, который он готов тут же выблевать, отхаркивая с кровью. Он боится опустить голову вниз, потому что любимые карие глаза — в сантиметрах пяти, не больше, как при поцелуе — остекленевшие, совсем неживые. Он смотрит в них целую вечность. Иронично, Минхо был бы только рад, будь это правдой.
Но затем мир восстанавливает свой привычный ход и резко ускоряется, как на перемотке фильма, когда Чонин щурится и корчит гримасу боли.
Минхо стаскивает его с себя, кладет на асфальт, и все остальное для него исчезает. Выстрелы почти не слышно, вспышки не пугают. Он инстинктивно кладет руку на красное пятно посреди живота — липкое, горячее — и поднимает вторую с зажатым пистолетом.
Они оба за машиной, на которой приехали. Требуется усилие, чтобы выглянуть над капотом. Рядом валяется мертвое тело с простреленной башкой; Чанбин — злой как черт — набивает рукояткой пистолета морду мужику, который в начале встречи представился главным; Джисон бешено стреляет в приехавший джип из автомата, лобовое разлетается на осколки; остальные мелькают то тут, то там, и Минхо успевает лишь подумать «блять, Феликс, только попробуй сдохнуть», прежде чем возвращает все внимание Чонину. Тот впивается в его запястье, сильнее жмет к ране, быстро дышит и испуганно смотрит на него. Минхо знает, ему больно, просто пиздец как больно: глаза на мокром месте, вместо губ тонкая полоска, хотя он не жалуется и не дрожит.
— Все будет, хорошо, малыш, все будет хорошо. — Минхо тянется свободной рукой к налипшим на лоб прядям, но отдергивает ее, потому что по-прежнему держит пистолет, который не может выпустить. — Я с тобой, я… — язык так и не поворачивается продолжить, сказать, что-то о заботе и безопасности.
Лжец, блять. Все ведь так и случилось, как он хотел изначально — пацан бросился ради него под пули, спас, как натренированный щенок хозяина. Только лучше бы нихера не делал, лучше бы спал дома, в Сеуле, никогда не приходил к ним в группировку и не встре…
Прохладная рука Чонина скользит по его щеке, проходится большим пальцем по брови — даже сейчас самый аккуратный и нежный.
— Жить буду, Минхо-хён, — еле слышно произносит он. — Только можно мы быстрее поедем? Мне очень больно…
Минхо старается сохранять холодный разум, но этот уставший шепот добивает все, что осталось от него после двенадцатичасового перелета, бессонной ночи и тяжелого дня. Он кусает губу до крови, чтобы не зарыдать, как ребенок. Он просто хочет в их номер, в их кровать, в его объятия. Неужели это так много, и Господь не может, блять, быть на его стороне хоть раз?
— Минхо, — окликают его сбоку, и он на автомате наставляет пистолет в ту сторону. Джисон с поднятыми руками, тяжело дыша, замирает на месте.
— Если хоть один, блять, причинит ему боль, — шипит Минхо, — я не задумываясь, пущу ему пулю в лоб.
— Минхо, — басит Чанбин. Минхо переводит дуло на него. Считает расстояние в шагах и сантиметрах всего за секунды. — Опусти пистолет. Это приказ.
Он даже не думает.
— Минхо.
— Минхо, никто его не тронет, — Крис делает шаг вперед. — Все хорошо. Это я. Я на твоей стороне.
Когда не хватает угрожающего взгляда и голоса Чанбина, начинается дипломатия Чана.
— Мы на твоей стороне, — Джисон встает рядом с Чанбином, опускает его руку с нацеленным на Минхо пистолетом.
— Мы знаем, что вы вместе. Все нормально, — соглашается тот, и у Минхо опять ухает сердце — сука, твое место в груди, успокойся уже.
Он опускает наконец пистолет, но бросает недоверчивый взгляд на Феликса — тот пожимает плечами.
— Ты иногда очевиднее Чонина будешь, уж извини, — на его губах усмешка и он подрывается с места, чтобы помочь.
Минхо думает, что ему следует сжечь этот гребанный Амстердам вместе со всеми мудаками, из-за которых ему приходится тащить размякшее тело в машину, но когда Чонин сплетает свои пальцы с его — на глазах у всей команды, — он думает, что оставит это на следующий раз. Сейчас есть дела поважнее.