Work Text:
Дик знал, что никогда не женится — или нет, женится, но только чтоб исполнить свой долг перед Домом Скал, а сам посвятит себя служению королеве и молодому королю.
“От войны до войны”
Алая звезда на шее королевы сказала Дику больше, чем следовало — и короткий поцелуй, и задержавшееся дольше положенного касание рук лишь подтвердили его догадку. Что же, это было по-своему хорошо и справедливо, пусть от этой правильности больно сжималось в груди. Он всегда знал, что Катари никогда не будет принадлежать ему. Ненавидеть королеву или Первого маршала Дик не мог — и не хотел. Наоборот, он желал, чтобы оба дорогих человека были счастливы — и хотел служить сыну Рокэ, когда тот взойдет на трон. Это было бы хорошо: убрать с престола кровь узурпатора, не устраивая ни мятежей, ни восстаний.
Интересно, если попросить Катари познакомить его с принцами и принцессами, она согласится? Или клеймо мятежника, доставшееся ему по наследству не позволит этого сделать? Дик замечательно ладил с младшими сестрами, поэтому был уверен, что сумел бы расположить к себе принцесс и принца — если бы ему было дозволено. Что, если такими вопросами занимается не Ее Величество, а кардинал? Дорак вряд ли сочтет Окделла подходящим знакомством с будущим королем, хоть он и не выказывал никакой неблагонадежности. Да и как бы Дик мог? Он ведь поклялся служить эру целых три года, а герцог Алва предан узурпатору...
Замечтавшись, Дик услышал сухой треск едва ли не позже, чем дернул поводья: умница Сона послушно шарахнулась в сторону, сбивая вставшего на дыбы полубрата, плечо ожгло, но, право, что есть боль перед долгом?
Не удержавшись в седле, Дик едва не угодил под копыта упавшего Моро: не ожидавший коварного маневра мориск исхитрился не придавить своего всадника, но щадить виновника происшествия жеребец не пытался. Все еще не понимая, что происходит, Дик откатился в сторону, вскакивая на ноги — мысль о том, что кто-то посмел покушаться на жизнь монсеньора не позволяла расслабиться. Рокэ перехватил его, встряхнул, начал расспрашивать, видел ли он, откуда стреляли, но Дик мог только тупо смотреть на то, как по безупречно белому мундиру Первого маршала расползаются алые пятна — позор, неужели он не смог спасти эра и только зря напугал лошадей?
Стреляли? Запоздалое осознание оглушало — неужели сражения не остались в Варасте? Вокруг суетились высыпавшие из особняка люди: как же хорошо, что все произошло рядом с домом. Или плохо? Кто бы посмел устроить засаду под носом у кэналлийцев? Кагеты? Или даже бириссцы? Кто угодно хотел бы гибели Первого маршала — и Люди Чести, но разве Человек Чести станет стрелять в спину?
— Спокойно, юноша, — Рокэ ухватил его за плечо — почему-то за левое, предварительно встав напротив и внимательно глядя в глаза, — идите в дом. Кем бы не был стрелок, он успел сбежать.
— Слушаю монсеньора, — Дик хотел было обидеться, что его отсылают, не давая помочь: вон сколько крови, она повсюду, неужели Ворон не чувствует? Но бестолкового оруженосца, не сумевшего исполнить свой долг, уже тянул, бранясь сквозь зубы, Хуан.
— Дор, за лекарем уже послали, — путь к своим комнатам показался таким далеким, что Дик успел испугаться: не переселили ли его в другие покои. Лишь увидев знакомую обстановку, он немного успокоился — даже небрежно брошенные черновики остались лежать на столе, пусть их и сложили аккуратной стопкой, но не решились уничтожить. Усталость, копившаяся, верно, с самого отъезда, навалилась на него неподъемной ношей. Хуан отчего-то не отпускал, подводя его к кровати, следом скользнула горничная, всплеснула руками, заполошно запричитала на кэналли — Дику с трудом удалось разобрать в жалостливых восклицаниях знакомые еще со времен Тронко слова “вода”, “рана” и, конечно, “соберано”. Мысли отчего-то ускользали от него огромными ленивыми рыбинами в мутной воде: вроде видишь добычу, но стоит лишь протянуть руку, как от нее остаются лишь насмешливые пузырьки на поверхности.
— Дор, нужно снять... ай, разрежем, — Хуан усадил его на кровать и зачем-то принялся раздевать сам, будто Дик на глазах превратился в ребенка. Резать новенький парадный мундир, к которому едва-едва прикололи его первый в жизни орден, пусть и не совсем заслуженный, было жаль. Да и зачем?
— Не надо... — Дик потянулся к пуговицам и с удивлением заметил, что пальцы совсем не слушаются. Мундир все же следовало постирать — он как-то ухитрился перемазаться в крови — справятся ли прачки? — Монсеньору нужна помощь, он ранен, а я... я устал, но я справлюсь сам.
Хуан скорчил какую-то совершенно зверскую рожу, прищурившись, но вдруг понятливо кивнул и принялся распарывать мундир прямо на Дике с какой-то нечеловеческой скоростью.
— Конечно, дор Рикардо, помощь нужна не вам, а соберано, поэтому надо управиться поскорее, — затараторил он на талиг с ужасным каркающим акцентом, будто пытаясь от чего-то отвлечь. Дик пытался помочь, но только больше мешал, пропитавшаяся кровью ткань мерзко липла к телу — хорошо, горничная принесла тазик и полотенца. Хотелось принять ванну, но гонять слуг, наверняка занятых своим “соберано”, юноша постеснялся. Да и уснул бы, окончательно разомлев в теплой воде. Надо же было так извозиться, когда только!
— Прошу, мэтр, полюбуйтесь на этого героя, — услышав голос Первого маршала, Дик едва не вскочил, но Хуан вовремя перехватил его — почему-то тоже за левое плечо. Это у кэналлийцев какой-то обычай? Примета? Почему-то он раньше не замечал. — Пройти всю кампанию без единой царапины и словить пулю у ворот особняка! Браво, юноша!
Дик ошалело распахнул глаза — Алва успел сменить одежду и смыть кровь, сквозь полупрозрачную от воды ткань рубашки он видел, что на теле герцога нет ни царапинки. Но как! Медленно, будто в полусне, Дик повернул голову, с недоумением осматривая себя.
Там, где Хуан только-только провел по коже влажной тряпицей по непривычно бледной коже к локтю медленно ползла багровая капля.
У него получилось! Он... исполнил.
Губы сами собой растянулись в глупой улыбке — он успел, он спас своего эра, он справился! Рана показалась такой мелочью — пусть кровь до сих пор не остановилась, а рука совсем онемела, главное — монсеньор, целый и невредимый, стоял напротив, укоризненно глядя на него своими огромными синими глазищами.
Скромно державшаяся где-то на задворках сознания боль обрушилась на него селевым потоком, оглушая и ослепляя. Плечо горело Закатным Пламенем, сухой колючий воздух безжалостно раздирал горло при каждой попытке вдоха — Дик надеялся, что не заорал и, тем более, не расплакался, хоть крепко зажмуренные глаза и защипало. Он рассчитывал выглядеть достойно, позволяя делать с окончательно переставшим слушаться телом что угодно — даже промычал что-то неразборчивое, пытаясь отвернуться, когда в губы ткнулся ободок чашки.
— Довольно с вас геройств, герцог, пейте, — строгий голос Рокэ почему-то показался не то усталым, не то печальным. Пришлось послушно проглотить теплое сладковатое варево, в котором безошибочно угадывалось маковое молочко. Зачем? Он должен был перетерпеть, теперь же придется бороться еще и с ускользающим сознанием в то время, как сухие крючковатые пальцы лекаря больно тычутся прямо в рану, ощупывают разорванную плоть под кожей, скребут чем-то железным по кости, какое же мерзкое ощущение! Но засыпать нельзя, пусть даже веки налились свинцом и удерживать глаза раскрытыми не осталось никакой возможности, надо было смотреть на монсеньора, чтобы понять — все ли в порядке. Рокэ усмехнулся и небрежно растрепал выбеленную варастийским солнцем челку: — Упрямый мальчишка.
Дик сонно отмахнулся от назойливого луча — приснится же, Разрубленный Змей! Будто кто-то вправду мог устроить засаду на Первого маршала прямо у ворот особняка, а он, Ричард Окделл, успел бы кинуться наперерез пуле, закрывая монсеньора, как и полагается благородному юноше на службе. Вот только случись все взаправду, он бы наверняка даже не заметил — и все же, до чего было бы славно. И тренировку никто не отменял... “Ох” — Дик попытался потянуться и едва не заорал от прошившей все тело боли.
— Дор Рикардо, нельзя, — горничная — кажется, Пилар, порхнула к нему испуганной пташкой, ловко подкладывая ему под спину подушки, чтобы он мог сесть, — соберано запретил. Лежите, я позову.
Из неловкой отрывистой речи кэналлийки Дик не понял ни кошки, но повторять попытку выбраться из кровати пока не стал. Осторожно скосил глаза вправо — плечо надежно укутали бинты, на которых от его нечаянного маневра проступила пара алых пятен. Ему не приснилось! Ни неожиданное спасение эра, ни последовавшие манипуляции: сейчас, в полном сознании, он догадался, что лекарю пришлось извлекать из его тела самую настоящую пулю. Получается, он спас убийцу отца, врага всех Людей Чести, левое Крыло Зла? Ох, что же скажет на это матушка! Но ведь Дик принес ему клятву, а оруженосец обязан служить своему эру — в том числе, защищая от врагов. Если бы он не сумел закрыть эра от выстрела, то весь его род был бы опозорен, а если бы герцог Алва погиб? Нет, лучше так. Ворон не раз спасал его жизнь и Честь, пусть и делал это будто в насмешку, но он-то, Ричард Окделл, не такой. Он закрыл Алву всерьез! Если монсеньор захочет его отблагодарить или наградить — он поступит как истинный дворянин и непременно откажется.
— Гордитесь, юноша? — услышав привычно-насмешливый тон, Дикон нахмурился: легко мечтать о том, как откажешься от награды, когда тебе ее не предлагают вовсе. — На вашем месте я бы ужасно расстроился, оказавшись в постели. Вместо того, чтобы прокутить наградные, совратить орденом парочку симпатичных девиц, ну, оруженосец, не надо этих возмущенных мин! Купить подарки сестрам и вашей досточтимой матушке, дабы доказать вдовствующей герцогине, что я вас недостаточно развратил и вы остаетесь хорошим сыном и главой семьи. Вместо этого вы выбрали подставиться под пулю, от которой я вас пытался закрыть!
От возмущения Дик забыл как дышать и, прежде чем возразить, несколько раз хватанул ртом воздух — подумать только, он совершил подвиг, а гнусный эр выставил все так, будто это какая-то совершенная нелепица.
— Но стреляли в вас, эр Рокэ! — он выпалил это прежде, чем понял: Ворон попросту не хочет оказаться у него в долгу. — Вы не подумайте, мне от вас ничего не нужно, это моя обязанность, как оруженосца.
— Надорская наивность тверда и незыблема, — Алва звонко расхохотался от этой тирады и, отобрав у горничной поднос, уселся с ним на краю постели. — На вас покушаются с того дня, как вы оказались за пределами своих земель. Воистину, нужно быть Окделлом, чтобы не заметить!
Немного помолчав, Рокэ осторожно спросил:
— Вы правда не поняли? Юноша?
— Но... Кто? У меня нет врагов, кроме... — Дик растерялся, — кроме кардинала и… и вас. Но вы бы не стали!
— Его высокопреосвященство заверил, что не имеет отношения к покушениям на вас и очень сожалеет, что вы не сможете навестить старика. Склонен ему верить, Сильвестр не стал бы убивать того, кто его заинтересовал прежде, чем познакомиться. А вот ваши Люди Чести…
— Эр Рокэ, Люди Чести не бьют в спину!
— Жаль, юноша, что им самим об этом правиле ничего не известно, — словно издеваясь над ним, Рокэ зачерпнул бульон и поднёс ложку к губам Дика: — ешьте, пока не остыло.
От неожиданности Дик сначала проглотил предложенное и лишь затем возмущённо вспыхнул — он не ребёнок, чтобы кормить его с ложечки!
— Мэтр велел вам держать правую руку в покое, а я всего лишь предположил, что ваши предрассудки запрещают вам пользоваться левой так же уверенно, — Рокэ рассмеялся, зачерпывая новую порцию, — также я подумал, что ваша гордость не позволит вам попросить о помощи слуг. Прошу прощения, что помешал вам героически страдать.
Дик насупился, мрачно сверкая глазами исподлобья, но спорить с Вороном, рискуя получить новую порцию насмешек, не стал. Что за невозможный человек! Даже хорошие поступки совершает так, что в этом видится изощренное издевательство.
Дик пришлось терпеть смену повязок, убедиться, что бдительные кэналлийцы не оставят его без присмотра и что рукой действительно совершенно нельзя пользоваться. Левая же, проклятая и нечестивая, была бесполезна: к тому же, Дик боялся ее использовать вместо пострадавшей правой, чтобы не навлечь на себя гнев Создателя. Слова дориты Пилар о том, что Создатель не создавал бы неугодную руку вовсе, Дика не убедили: в вопросах истинной веры подданные Алвы разбирались слабо. Да и с непривычки удержать прибор в здоровой руке удавалось плохо, что лишь подтверждало его сомнения.
Читать ему рана не мешала, а вот с тем, чтобы отправить весточку родным или хотя бы эру Августу возникли проблемы. Поскольку Алва не сообщал о своих планах, а ранее — обещал отпустить на Излом домой, Дик рассудил, что в этом нет особой нужды. Конечно, поездка откладывалась, но лежать дольше недели он не собирался — стало быть, и уведомлять о задержке матушку, причиняя ей излишнее беспокойство, не стоило.
К утру третьего дня слуги передали футляр с запиской от Наля — кузен беспокоился о здоровье Ричарда и предлагал “всю посильную помощь”, чтобы поскорее улизнуть из-под крыла Ворона в родные края. Но самым ценным оказался еще один пергамент, бережно завернутый в сообщение родича: писал эр Август!
О, каких усилий стоило сдержаться и не раскрыть неподписанный лист сразу — Дик только взглянул на него краем глаза и тут же спрятал, заметив изысканные витиеватые буквы. Следовало дождаться, когда он останется без бдительного присмотра слуг и лишь затем прочесть! Возможность выдалась лишь после ужина: сославшись на усталость, Дик собрался ко сну пораньше. Выждав положенное время, чтобы приставленная к нему служанка поверила, что “молодой дор” спит и не собирается ворочаться, норовя сорвать повязки во сне, и отлучилась, юноша осторожно развернул послание. Благо, лунного света хватало, чтобы прочесть, поднеся пропахший тинктурами пергамент почти к самому носу.
Дик пожалел об этом почти сразу — эр Август предостерегал от соблазнов и “развратного образа жизни”, к которому его, оказывается, приучал коварный Ворон. Отдельной строкой шло требование отказаться от подарков и наград, врученных Дику якобы лишь для того, чтобы отвратить от “дела Людей Чести” — естественно, о том, чтобы потратить наградные на подарки сестрам и матушке речи не могло быть. Дик даже не подумал, что его участие в военной кампании само по себе огромный позор для всей семьи, ведь поражение Ворона открыло бы дорогу истинному королю...
Он так расстроился, что сам не заметил, как уснул, сжимая злополучное письмо в кулаке — о, если бы эр Август сказал ему это в глаза, Дик нашелся бы, что ответить! Он не понимал, как голод и разруха помогли бы вернуть анаксу трон — но еще сильнее его беспокоило, что анакс готов подвергнуть людей такому испытанию. Да и где бы Ракан отыскал зерно, если не у других государств? А Люди Чести... Он провел достаточно времени в Олларии, чтобы убедиться — никто из них не стеснен в средствах столь сильно, как Окделлы. Почему-то Килеан-ур-Ломбах мог потратить на Марианну несколько годовых доходов Надора, а Ричард Окделл не имел права даже купить сестрам теплые платья, чтобы уберечь от мерзких сквозняков, захвативших родовой замок... Это была чудовищная несправедливость, на которую он непременно указал бы эру Августу. Тот, конечно, придумал бы какое-то объяснение, напомнил, что эр Рокэ — спит и видит, как бы насолить возрождению Талигойи, опозорив всех Людей Чести, он и войну эту затеял лишь для того, чтобы унизить маршала Ариго и причинить страдания королеве — пусть Дик и видел, что Катари искренне рада победе Первого Маршала, бедняжка вынуждена притворяться и терпеть ужасного Ворона...
— Не правда, эр Рокэ — хороший, — воскликнул Дик, не желая более слушать печально-усталый голос эра Августа. Кансилльер вздрогнул и тут же запричитал о том, что Дик окончательно попался в сети безбожника — почему-то делать это он предпочитал голосом матушки. Эреа Мирабелла была готова отречься от сына, которому доверили столь важное дело, а он всех подвел, впал во грех и забыл заветы Создателя.
Почему-то Создатель непременно хотел видеть на троне Ракана и потомков еретических демонов-абвениев. Дик пытался уложить эту мысль в голове, но она почему-то больно царапалась и кусалась, норовя вырваться из рук разъяренной кошкой. И тот же Создатель хотел, чтобы Дик покаялся за то, что принимал участие в еретических ритуалах дикарей-бакранов и не возражал, чтобы его называли “сыном Камня”. В наказание полагалось выпить чашу расплавленного свинца и содрать с себя кожу — Дик решительно отказался и заявил, что не верит ни в Создателя, ни в Леворукого. Тогда к нему начали сбегаться странные люди в колючих власяницах — лицом они, как один, походили на отца Маттео. Они твердили что-то о спасении, покаянии и послушании, цеплялись за него, пытаясь скрутить и принудить пить жуткое варево, от которого за хорну несло залежавшимися на жаре трупами — Дик понимал, что станет одним из них, если позволит влить в себя эту мерзость, потому отбивался изо всех сил, не жалея больной руки.
Рана снова открылась, пачкая бинты раскаленной лавой — кровью Скал, жидким всепоглощающим пламенем, хлещущим из самого сердца, но Дик не сдавался, даже когда его связали — он не хотел умирать вот так, от неведомого жуткого яда, бесславно и глупо, ничего не добившись ни для себя, ни для Надора. Он должен был вернуться — чтобы эр Рокэ не подумал, будто оруженосец сбежал, как позорный дезертир. Конечно, Алва не будет волноваться, если Дик задержится, но что если ему на самом деле не все равно и он вздумает искать свою пропажу?
— Обязательно буду волноваться и искать, юноша, — прозвучало откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. Дик рванулся в последний раз, собрав все силы: он умирал, он очень не хотел умирать, но понимал, что не сможет ни вырваться, ни добраться до источника этого чудесного бархатистого голоса, но должен был попытаться хотя бы сказать самое главное:
— Я никогда вас не предам, эр Рокэ!
Ледяная мгла отозвалась усталым “знаю” и все закончилось.
Нет, это Дику хотелось, чтобы все оборвалось — но он попросту не мог больше сопротивляться. Оглохший и ослепший, он безучастно лежал, смиренно принимая все, что с ним делали десятки жестоких рук. Он потерял счет времени и обезумел от бесконечных пыток, но сознание, покидавшее его в порыве милосердия, неизменно возвращалось. Его трясли, швыряли, били, заставляли пить все новые и новые яды, заставляли жевать окаменевший навоз и пить ослиную мочу, а когда Дику удавалось исторгнуть из желудка эту мерзость – все начиналось сначала.
Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он попал в Закат, но знал – за что. За то, что с первой встречи всем было от него что-то нужно и только Рокэ Алва ничего не требовал. Даже с эром Августом не запрещал видеться, хоть и не делал секрета из того, что плохо относится к старому больному человеку. Никто не протянул ему руки на площади – а ведь еще немного и герцог Окделл попытался бы убить короля, чтобы умереть на плахе и не возвращаться с позором домой. Но Алва вмешался. Дик мог потерять руку из-за нелепого крысиного укуса и сам ни за что не обратился бы к лекарю: это стоило денег, которых у него не было. Но Рокэ Алва снова разрушил его планы. Раз за разом он вмешивался именно тогда, когда Дик не мог справиться собственными силами. Помогал – и не требовал взамен ни денег, коих у Дика не было, ни верности Олларам, ни руку одной из сестер. От понимания, что за все проведенное рядом время Дик даже не попытался узнать получше этого невозможного человека, было горько.
Перебирая короткие воспоминания, Дик жалел, что все так бесславно закончилось. И он не успел рассказать эру Рокэ, что не хочет, чтобы их кони расходились. Что он решил никогда не жениться, чтобы ничто не отвлекало его от службы. Ну, разве что ради продолжения рода и то... Время пришло бы не скоро, если бы пришло. Что Дик понимал – что бы не говорили про эра Рокэ и покойного Джастина Придда, ему, Ричарду Окделлу, ничего подобного не светило. Потому, что рядом с эром должен быть кто-то такой же красивый и утонченный... Королева подходила, кто-то из Приддов – худощавых, хрупких, выточенных изо льда – подходил. А он – нет. Это было очень обидно, но не всем дано быть хрустальными статуями.
И все же... когда он думал о Рокэ, палачи куда-то исчезали и даже боль, клещами впившаяся в тело, испуганно пряталась. Поэтому Дик нарочно представлял, будто эр где-то рядом и говорил – все, что никогда не посмел бы сказать, глядя в безумно синие, будто весеннее насмешливое небо, глаза. Память подводила – он плохо помнил, что должен был объяснить, а что уже успел произнести, но молчание означало новые муки. Он говорил, что мечтал напроситься в Кэналлоа – увидеть теплое южное море, совсем не похожее ни на ледяные озера в горах, ни на бурные надорские реки, ни на большую ленивую Рассанну. Узнать, как растут те самые необычные фрукты, которые подавали к столу в доме герцога Алвы. Посмотреть на то, каким становится герцог в собственных владениях, где нет нужды притворяться всемогущим злодеем и разбираться в хитросплетениях дворцовых интриг. Конечно, Дик никогда не посмел бы попросить, но ведь другие эры брали оруженосцев в свои владения, значит, в этом не было ничего недопустимого. От того, что этому никогда не сбыться и герцог Алва навсегда останется врагом, сойдется с Диком на обещанной дуэли и пронзит без того раненное сердце своей шпагой, было горько.
— Я не смогу вас убить, эр Рокэ, — печально выдохнул Дик, обращаясь к пустоту. – Я люблю вас.
— Значит, не убьете, —скучающим тоном отозвалась темнота, —не думаю, что это достаточно веская причина умирать. К слову, с Джастином у меня было даже меньше, чем с королевой, если это настолько важно.
Дик испуганно замер: никогда еще воображаемый Алва не пытался ему отвечать. Неужели он окончательно обезумел?
— О, вы меня услышали, — обрадовался невидимый Алва, — в таком случае, юноша, потрудитесь открыть глаза и объяснить, что из того, что вы тут наговорили, я должен забыть. Признаюсь, вышло весьма познавательно, однако я не для того вырвал из лап смерти, чтобы вы тут же умерли от стыда.
Голос казался слишком настоящим, чтобы быть выдумкой, но говорил совершенно невероятные вещи. Открыть глаза – разве они закрыты? Дик не понимал, хотя решил на всякий случай подчиниться.
Комната оказалась совсем незнакомой – нет, все вокруг по прежнему было в родовых цветах монсеньора, но на этом сходство спальни с покоями, выделенными в особняке на улице Мимоз, заканчивалось. На “его” балдахине не было серебристых кистей, украшенных воронами, а окно занавешивали светло-синие, а не черные шторы, да и выходило оно в сад, а не на... море?
Почему-то Дик сразу понял, что безграничная лазурь, сливающаяся с покрытым легкими пушистыми облаками небом – море и ничто иное. Осторожно скосив глаза, он наткнулся на вальяжно потягивающегося в кресле Алву: от этого невинного жеста богато расшитый серебряными перьями халат распахнулся, обнажая мускулистую грудь и поджарый живот. Скользнув взглядом по совершенству, достойному тесака гальтарских скульпторов, Дик смущенно покраснел и зажмурился.
— Что случилось? Где я?
— На второй вопрос я, пожалуй, могу ответить. Поскольку вы сумели стать жертвой покушения, не выходя из моего дома, я посчитал разумным перевезти вас в Кэналлоа. В столице даже воздух ядовит, — серьезный тон монсеньора не сулил ничего хорошего. — По правде говоря, я не люблю, когда покушаются на принадлежащее мне.
— А я... я принадлежу? —Дик обрадовался и лишь услышав собственный нелепо счастливый голос, вспомнил, что должен был оскорбиться. Он, вообще-то, герцог Окделл, в не какой-то простолюдин, чтобы принадлежать. Даже если очень хотелось, само желание было унизительным и недостойным Повелителя Скал.
— Имею наглость предполагать, что да, —Алва не то издевался, не то пытался сгладить неловкость ехидством, — несколько не в том смысле, в котором вы предлагали третьего дня, но не стану возражать.
—Как вы смеете! Я... я бы никогда! — Дик не помнил, что такого мог предложить в беспамятстве, но в голову приходили весьма однозначные непристойности, — я никогда бы не осмелился сказать вам подобное!
— Жаль, — Алва пересел на край кровати, деловито ощупал покрытый испариной лоб, откинув отросшие русые пряди. Он продолжал ухмыляться, но Дик почувствовал, что кэналлиец обижен.
— Я бы никогда не оскорбил вас непристойными предложениями или признаниями, — попытался он поправить положение. — Вы любите королеву и в целом... про вас говорят всякое, но я же видел, что вы не заинтересованы... в греховных связях.
— Потрясающе. Если бы Штанцлер не был мертв, я бы отправил ему благодарственную посылку, — покончив с осмотром, Алва удовлетворенно хмыкнул, — если бы старому ызаргу не приспичило вас отравить, вы продолжили бы маяться в лучших традициях Дидериха. Впрочем, вам такое простительно, а вот...
Алва замолчал, многозначительно глядя на море. Дику оставалось только растерянно хлопать глазами, переваривая услышанное. Эр Август мертв? Эр Август пытался его отравить? Но... как? Почему? За что?
— Похоже, ваш “эр Август” понял то, что вы осмелились признать в бреду, намного раньше вас — и для его “Великой Талигойи” мертвый Окделл стал полезнее живого. Плохо лишь то, что он понял это раньше меня. Я-то думал, что мои чувства безответны и проклятие вас не коснется.
— Вы... ваши... что?
— Чувства, юноша. Я рассчитывал, что избавлюсь от это глупой влюбленности, отослав вас в Надор, но ваш Штанцлер все испортил. Все, кого я люблю, предают или умирают, вот и вы...
— Я вас не предам! — Дик насупился, оскорбленный предположением, что подобное вообще возможно, — Окделлы держат слово. А вы... вы правда?
Вместо ответа Алва склонился к нему и почти целомудренно — насколько подобные действия между мужчинами вообще могут соответствовать этому слову, — коснулся его губ своими. Дик замер, недоверчиво разглядывая красивое лицо: точеные скулы слегка порозовели, будто... будто кошкин Алва мог смутиться собственного порыва!
— Раз так, пообещайте мне не умирать. И держите слово, герцог Окделл.
Послушно кивнув, Дик потянулся навстречу, все еще не доверяя своим чувствам — что, если это очередной сон, готовый в любое мгновение превратиться в знакомый кошмар? Но герцог Алва казался таким... осязаемым! И целовался с таким пылом, что Дик бы никогда не придумал сам — не то, чтобы он был опытным любовником, но кое-чему успел научиться.
— Довольно с вас, — Алва первым заметил, что Дику перестало хватать воздуха и отстранился, — начните с завтрака. До весны мы в Олларию не вернемся, так что у вас достаточно времени, чтобы перестать умирать и перейти от Дидериха к Иссерциалу.
Уточнить, что Алва имел в виду, очень хотелось —но служанка принесла завтрак и Дик посчитал, что со временем все равно узнает. До весны действительно было очень много времени.