Chapter Text
Сонхва облизывает ярко-розовый леденец, отрывая его от липких сладких губ с вызывающим причмокивание. Конфета сегодня со вкусом бабл-гам, а труп перед ним достали из реки спустя четырнадцать дней после смерти. Мягкий и тягучий как маршмеллоу, но не такой приятный на вкус и, очевидно, на запах. Сонхва погружает конфету в рот, сжимая зубами влажную палочку, чтобы не соскользнула, и хватается за поручень каталки. Впереди у них увлекательное время рассказов под белым светом ламп, которые Сонхва честно обожает до смущающе-высокого писка, который он может позволить себе в этом королевстве мертвых слушателей.
— Идём, детка, я вижу по остаткам твоего лица нетерпеливое ожидание разговора, — Сонхва воркует, перекатывая чупа-чупс во рту, поигрывая на сколотом краешке сладости кончиком языка, — я выслушаю каждую деталь твоего рассказа, — обещает он, склоняясь к самому предполагаемому уху. Шепчет нежно и интимно. Эти маленькие тайны, только между ними двумя, приводят его в возбужденный восторг, который он намерен утолить.
Он подумывает выпить немного горячего чая за несомненно долгим разговором и, возможно, поставить Skydive для более расслабленной атмосферы, когда замечает краем глаза движение у дверей. Его детки всегда неподвижны и не имеют привычки прерывать, а потому он поднимается от своего нового приятеля с выражением крайнего недовольства, тщательно спрятанного за идеальной, сладкой и заманчивой, как витрина Сладкого Королевства, улыбкой. Сонхва знает, что против неё не устоит ни один в этой больнице, готовясь произнести дежурное: «чем могу помочь?». Ожидая, возможно, очередного интерна со срочными материалами для анализа, или запыхавшегося следователя, но ошибается. Его улыбка оживает, касается даже глаз, заставляя жмуриться от счастья. Он показательно медленно опирается на локти у самой головы своей детки, и, он знает, что делает это чертовски мило, кладет подбородок на кисть. Тянет за палочку, медленно вытаскивая конфету. Плотно сжимая круглую розовую головку губами, вытягивает до конца, с легким чмоком разжимая пухлые губы.
— Хон… Единственный зритель его представления вылетает за двери подобно фурии, мелькает только краешек белого халата. И каштановая макушка, последнее что Сонхва видит, перед тем как двери мягко закрываются.
— А! — разочарованно вскрикивает Сонхва, протягивая руку в след беглецу, и едва не бьётся подбородком об стол, — ушёл.
Взгляд Сонхва останавливается на закрытых глазах трупа, кажется его одутлое лицо тоже не оценило короткого перформанса. Сонхва дует влажные губы от досады, склоняя вопросительно голову на бок. Волосы у лба, не стянутые резиночкой с долькой пластикового апельсина на затылке, падают на его лицо волнистыми прядями, которые он разочарованно сдувает с глаз.
— Как думаешь, это было слишком?
Детка на столе сочувственно молчит.
*
Хонджун отсутствующим взглядом смотрит на крышку белого стола, подумывая о суициде прямо в эту сраную, как пелёнка под не ходячим, минуту. Он ненавидел этот день. С самого утра его преследовало ощущение какой-то вселенской подставы, которая собственно и случилась, и чья хитрая морда поспособствовала? Чона, мать его, Уёна. Говнюк специально соврал, иначе объяснить его внезапное исчезновение с облюбованного дивана в кабинете Кима нельзя.
Хонджун был в ярости. И хорни. Немного. Пиздец как много, потому что Пак Сонхва либо не имел никаких границ, либо не понимал, что сосать при Хонджуне не лучшая идея.
Треснув себе по щеке для успокоения, Ким бубнит под нос глухое и злобное о неразборчивой тяге соса..есть перед трупами не первой и даже не второй свежести. Это же просто не гигиенично и небезопасно. Да, в первую очередь небезопасно, но он уверен, что Сонхва в курсе как никто другой о всевозможных рисках. Но он всё ещё облизывал чертову конфетку на палочке, воркуя с трупом самым нежным голосом, который Ким слышал в своей жизни. Было ли это действительно так странно или Ким уже совсем поплыл после ночной?
Но по факту, Хонджуну не стоило вообще спускаться самому. Слишком хитрое было лицо у Уёна, когда он заверил, что на смене сегодня точно не Пак. Он вырежет его аппендицит без анестезии, если найдёт до того, как совладает с собой. Но говнюк наверняка уже спрятался, возможно даже уже отключает кого-нибудь от этого бренного мира.
У Хонджуна конец смены через полтора часа, а у него нет никаких мыслей о следующих двенадцати. Возможно стоило бы пойти домой и отоспаться, но ехать через весь город ради кровати кажется ему совершенно бессмысленным — диван в комнате отдыха просто прекрасный. Что ж ему стоит начать обход пациентов и выбросить из головы мягкие губы на вызывающе розовой конфете.
Дверь кабинета распахивается после короткого уверенного стука и в кабинет заглядывает большая лохматая голова, сияя белозубой, широкой улыбкой.
— Юнхо, — Ким кивает своему интерну, показательно морщась от его опять прекрасного расположения духа. Его совсем не маленький во всех смыслах подопечный, кроме весомого недостатка высокого роста (для Хонджуна и только для него) и искрящегося дружелюбия, был вообще-то до визга умным и рассудительным, и Ким прочил ему прекрасное будущее — естественно только про себя, не забывая держать пацана в ежовых рукавицах, обтачивая его из неказистого вчерашнего выпускника в идеального хирурга с сумасшедшим идеализмом.
— Доктор Ким, — здоровается парень, замирая у двери и почтительно складывая большие руки перед собой. По его взгляду было понятно, что атмосфера в кабинете далека от приятной, но его улыбка ни на миг не дрогнула, и Хонджун со вздохом глянул на корешок папки на столе. Стоит ли их познакомить поближе с этим радостным недотёпой?
Хонджун с кряхтением столетнего деда поднимает из мягкого кресла, подхватывая папку под мышку и осуждающе смотрит на вздрогнувшего Юнхо. Ну правда, это уже слишком, Ким ни разу не кидался в него вещами, только случайно попал разок, когда запустил пустой стаканчик из-под кофе Уёну в лоб, но Юнхо появился на его пути совершенно непредсказуемо. И он не виноват. Совершенно.
— Сходи вниз, забери у господина Пака результаты биопсии господина О, я на обход, присоединишься по пути.
— Сегодня Сонхва-хён? — чертов засранец просиял, едва не подпрыгивая на носочках, — я давно его не видел.
Хонджун подумал увидит ли этот щеночек, который разве что только хвостом не вилял от радости, ту же картину, что и он… Ну, для ревности причин не было, Чон Юнхо так реагировал на всё, что казалось ему интересным. То есть буквально на всё. Даже на Хонджуна в первые месяцы интернатуры. И на булочки в столовке и на сложный случай на операционном столе. Даже на Уёна. И вообще геев на всю их больницу было двое и они свято верили, что никто не в курсе, на счет Пака он не был уверен. Ким тихо фыркает в красках представив, как перепуганный Уён извивается на его столе, уже хорошенько привязанный, а анестезиологов в больнице больше не осталось, и сразу чувствует, как поднимается его боевой настрой. Да, он переживёт эти полтора часа и займёт душ на неприличное время.
— Пиздуй уже, радостный ты наш, — менее раздраженно фыркает Хонджун, и Юнхо счастливо исчезает за дверью.
Иногда Хонджуну интересно почему вся их больница буквально молится на Пак Сонхва? Он конечно приятный в общении, настолько, что Ким обходит его по десятой дуге, но неужели вся больница видела его игрища с чупа-чупсами?
*
Обход идёт как по маслу. Никаких сюрпризов под повязками, как он и ожидал, и внезапных приступов не происходит, и Ким с приятной улыбкой хлопает последнего пациента по плечу, обещая скорейшую выписку. И, сбагрив написание отчёта на свежего после выходных Юнхо, с чистой совестью идёт к себе. Горячий душ, свежая хирургичка и несколько часов сна способны сделать из него приятного человека. И всё идёт очень даже не плохо первое время. Ким спокойно и в гордом одиночестве ужинает в столовке, где ему всегда оставляют порцию вкусненького, и никто не выдёргивает его на срочный вызов в приёмный покой. Затем подозрительно легко добирается до душевых, и ни один проходящий мимо интерн его не одергивает, даже Юнхо не видно и не слышно. В неприличной тишине он раздевается у своего шкафчика, скидывая грязную одежду в корзину, и перекинув полотенце через плечо, заходит в абсолютно пустые душевые. Даже задергивает шторку. Легкое ожидание подставы, даже не так, пиздец какой подставы, подкрадывается к его затылку, когда он уже стоит голый и мокрый под душем.
Хлопает дверь.
Это не должно его беспокоить, потому что черт возьми, это общие душевые для старших хирургов и он каждого знает в лицо, и все они если не приятные, то терпимые и не опасные. Но. Хонджун подозрительно косится на свою шторку, не решаясь выключить воду.
После непродолжительного шуршания, кто-то проходит мимо, шлепая резиновыми тапочками по плитке. Шорох шторки в соседнем душе и наконец включается вода.
Итак, Ким вообще нихрена не подозрительный и не мнительный, но эти шаги он не узнал. Орать кто здесь, когда ты голый и с жопой в мыле, как в низкопробной дорамке, ниже его достоинства, так что Ким продолжает намыливать голову, подозрительно прислушиваясь. Стоит убраться отсюда пораньше — долгое отмокание под горячей водой отменяется.
Агрессивно намыв голову, и уже открыв свой любимый гель для душа, Ким едва не роняет его от голоса ёбанного Пак Сонхва, которого здесь не может быть ни при каких обстоятельствах!!! — Хонджун? — с любопытством спрашивает соседняя кабинка, нихрена не смущенная своим громким голосом в пустом помещении. Ким проклинает тот день, когда ещё был достаточно наивен и туп, чтобы разрешить новому патологоанатому называть себя по имени и неформально. Славные деньки в больнице закончились примерно тогда же.
— Ммм, да, — Хонджун сцепляет зубы от досады, прикидывая как бы свалить не светя голой спиной перед ну…перед Сонхва. Как он вообще понял, что это Ким?
— Забавно, я почувствовал знакомый запах и подумал, что это мог бы быть ты.
Блять, а вот это было нихрена не мило, а пипец как подозрительно. И Хонджун сообщает это прямо в соседнюю стену, не подбирая выражений, но слышит лишь приятный смешок.
— Сегодня ты Тиран-Джун? — звучит с намеком на шутку и желанием продолжить разговор, но Ким хочет побиться своей дурной головой об стенку, потому что тон Сонхва слишком похож на то нежное воркование с его любимыми трупами. И это не намёк. Это просто гигантская картинка розовых, влажных губ на круглой конфетке, которую он хочет сжечь в аду и законодательно запретить Пак Сонхва продавать хоть один леденец, потому что его скулы, когда он втягивает щеки настоящее проклятие. Пусть ест шоколадные.
— Какого черта ты тут? — Ким не хочет быть грубым, но вопрос летит словно без его ведома и Сонхва, кажется не в обиде на тон. Он будто рад, что у него спросили.
— Какие-то проблемы с трубами и эта единственная с горячей водой, а последняя дет…последняя работа была немного…липкой…ммм. В общем, я тут не займу много времени. Хонджун мычит что-то мало похожее на слова, и выдыхает пару раз, смотря на свой гель для душа в руках. Ладно, он может поверить, что возможно аромат излишне яркий, раз даже Сонхва запомнил его в своем царстве откровенной вонищи.
— Ты уже ужинал? — продолжает Пак подрагивающим голосом, и Хонджун экстренно врубает воду сильнее. Пора валить, пока Пак не припомнил ему его обещание совместного приёма пищи данного по ошибке несколько месяцев назад.
— Да! И я спешу.
Ким так увлечен скоростным мытьём и улепетыванием подальше, что даже не наматывает полотенце на бедра как следует, истекая водой и паникой. Может поэтому вылетев из душевой, как пробка из основательно встряхнутого шампанского, он так внезапно сталкивается нос к носу с таким же полуголым Сонхва.
Его глаза немного расширены, а взгляд за влажными ресницами падает на обнаженную грудь Хона, которую ему хочется немедленно прикрыть руками, и завизжать, пиная слишком близко стоящего Пака по ноге. Его личное пространство нарушено самым грубым и внезапным способом и он готов убивать, даже если виноват сам. Но Сонхва делает шаг назад, отворачиваясь в сторону, и при этом его чертовы скулы так мило и неотвратимо краснеют, что Киму срочно нужна интубация.
— Прости, я… — Пак пятится назад, продолжая краснеть, и это бесит Хонджуна до скрипа зубами.
— Блядь! Почему ты краснеешь, мы оба мужчины?! — орёт он в панике, наматывая полотенце плотнее и чувствуя, как проходятся мурашки по затылку будто наждачка. Ему срочно нужно одеться и свалить, пока не стало ещё более неловко.
— Э, тут душно! И я мылся горячей водой, что значит почему?! — так же смущенно кричит Пак, отступая в сторону шкафчиков задом, и Ким совершенно точно не пялится на его бедра, точно нет.
— Почему вы оба орёте?! — радостно кричит Уён из последней кабинки, и тут же выскальзывает оттуда, проезжаясь по мокрому полу на сланцах, как на досках для серфинга, чтобы видеть всё своими глазами с максимально близкого расстояния. Очень голый и очень довольный Уён. Ким вспыхивает, запуская свое полотенце прямо в его наглое лицо.
— Ох, — всхлипывает Сонхва за его спиной.
Хонджун как никогда близок к убийству.
Стоило бы начать с себя.