Work Text:
Лето в Милтоне 18** года выдалось столь жарким, будто небесам вздумалось проучить город, в гордыне своей решивший, что теперь сможет добывать тепло лишь стальными, пыхающими адским пламенем недрами придуманных людьми чудовищных машин. Знойное марево повисало над черепичными крышами зданий спустя час после первого луча зари и, смешиваясь с дымом, валившим из труб многочисленных фабрик, укутывало город душным покровом, рассеивавшимся лишь на короткие ночные часы.
Миссис Торнтон простилась с супругом в просторной парадной их большого дома, не желая подставлять жалящим лучам свою белую кожу истинной северянки. Обмахиваясь веером, она уже во второй раз позвонила в маленький серебряный колокольчик, но разморенные жарой слуги ползали по дому словно сонные осенние мухи, и посланная три минуты назад за экономкой горничная до сих пор не появилась. Миссис Торнтон с треском сложила веер и направилась в людскую сама — супруг упомянул, что вечером к ним зайдут отужинать один или два джентльмена, с которыми он вел дела, и миссис Торнтон должна была убедиться, что гостей обслужат наилучшим образом.
Перепуганная горничная — выбивавшиеся из-под чепца намокшие от пота завитки ее волос прилипли к шее — встретила ее уже у самой лестницы и склонилась в торопливом поклоне. Позади слышалось пыхтение тучной экономки. Миссис Торнтон кивком позвала обеих женщин следовать за собой, но задержалась на мгновенье, когда из-за закрытых дверей просторной летней гостиной — там Торнтоны давали званые ужины и устраивали балы — донеслись возбужденные голоса. Мальчики — ее Джон и юный сэр Фредерик, гостивший у друга на каникулах — собирались разыграть акт одной из пьес Шекспира. Миссис Торнтон не знала, из какой именно, но, судя по всему, действо было в самом разгаре. Она улыбнулась — от звонких голосов мальчиков, их смеха и шалостей дом словно оживал — но, вспомнив про слуг, вновь напустила на себя серьезный вид и, подобрав юбки, отправилась лично инспектировать кухню и кладовую.
Летняя гостиная была сейчас, пожалуй, единственной комнате в доме Торнтонов, где царила приятная прохлада. Окна в ней открывали только поздним вечером, когда спадала жара, а на день опускали тяжелые плотные портьеры, не дававшие раскаленным лучам дневного светила проникать внутрь. Отчасти поэтому юные джентльмены и выбрали ее для своей затеи. Другая же сторона привлекательности заключалась в том, что складки портьер, отрезая свет, погружали в комнату в зыбкий таинственный полумрак, где самые обыденные вещи — высокие вазоны с цветами, клавесин, подсвечники и стулья — казались не столько предметами обихода, привычными любому жителю девятнадцатого столетия, сколько декорациями, превосходно соответствовавшими выбранному произведению.
— И все же, сэр Фредерик, я не понимаю, почему девчонкой должен быть именно я? — проговорил Джон, хмуро вертя в руках отрез голубого в цветочек ситца, который они, испросив разрешения у матушки, взяли, дабы задействовать в постановке.
— Потому, мистер Торнтон, что я выше…
— На треть дюйма! — возмущенно запротестовал тот, но сэр Фредерик, не моргнув глазом, продолжил:
— … по званию!
Джон сник. Сэр Фредерик в свои юные годы был ни много ни мало мичманом флота Его Величества, намеревался держать после Итона лейтенантский экзамен, а там… «свой корабль, Джон! Когда ты в открытом море и на все воля лишь твоя и Господа бога…». Сэр Фредерик никогда не кичился своим званием: оно у него просто было, но как-то так выходило, что даже самые задиристые и спесивые юные джентльмены, которых Джону только доводилось лицезреть в Итоне, робели, признавая непререкаемый авторитет, стоило сэру Фредерику просто молча взглянуть на любого смутьяна. Он вздохнул:
— Что ж, будь по-вашему. Хотя, — он со вздохом опустил руки и свободный конец отреза печальными складками опал на паркетный пол, — я по-прежнему не представляю, что с этим делать.
Сэр Фредерик улыбнулся. Он как раз закончил повязывать у себя на плечах кусок грубой темной шерсти на манер плаща, долженствующий означать одеяние монаха.
— Позвольте, я помогу.
Приблизившись, он взял отрез и, пропустив ткань под левой рукой, завязал на правом плече на манер греческого пеплоса хитрым морским узлом. Джон неуверенно повернулся и ситчик разлетелся веселыми складками.
— Выглядит глупо.
— Выглядит очень мило. И потом, это ведь только для сцены.
Джон скептически оглядел складки ткани, спадавшие с его плеча поверх брюк и сорочки — сюртуки юные джентльмены сняли по причине жаркой погоды — и вздохнул.
— Тогда давайте приступим.
Юный мичман кивнул, становясь вдруг серьезным, так, словно больше не был уверен, как далеко сможет зайти придуманная им шалость. И все же отступать он не привык.
— Давайте.
Они двинулись было к центру залы, но потом, не сговариваясь, повернули туда, где угол комнаты образовывал небольшой альков. Складки длинных опущенных сейчас портьер представлялись им занавесом, стулья, стоявшие в простенках между высокими от пола до потолка окнами, очерчивали круг сцены и за этой незримой гранью было дозволено то, что было неприемлемо за ее пределами.
— Как нам следует начать? — отчего-то переходя на шепот, спросил Джон, и сэр Фредерик, ободряюще улыбнувшись, коснулся рукою его руки, глубоко вздохнул и, не сводя с Джона глаз, начал:
— Я ваших рук рукой коснулся грубой.
Чтоб смыть кощунство, я даю обет:
К угоднице спаломничают губы
И зацелуют святотатства след.
С последними словами он, чуть склонившись, поднес руку Джона к губам и запечатлел на костяшках легкий поцелуй. Джон почувствовал, как дыхание его участилось: должно быть, сказывалась неловкость от того, как распределились роли. Но все же он сумел ответить, как по писаному:
— Святой отец, пожатье рук законно.
Пожатье рук — естественный привет.
Паломники святыням бьют поклоны,
Прикладываться надобности нет.
Его рука все еще лежала в ладонях Фредерика и тот держал ее бережно, словно пойманного в силки птенца. От мест, где их кожа соприкасалась, по всему телу разбегалось легкое покалывание, похожее на то, как пощипывало язык шампанское, которое папа выписал на прошлое Рождество.
— Однако губы нам даны на что-то? — сэр Фредерик приблизился, выпрямляясь. В уголках его светлых, как небо в погожий день, глаз поблескивали искорки веселья и какого-то иного чувства, которое Джон не умел распознать.
— Святой отец, молитвы воссылать! — Джон подался назад, но его рука все еще была в руках юного мичмана и отодвинуться не получилось.
— Так вот молитва: дайте им работу.
Склоните слух ко мне, святая мать.
Джон вспыхнул, вновь остро ощутив неловкость от нелепого одеяния, но все же проговорил следующую строку.
— Склоненье слуха не склоняет стана.
Он попытался представить, что чувствовала на его месте героиня пьесы, но увы, познания Джона о чувствах, испытываемых юными леди в подобных ситуациях были более чем скудны, а потому он растерянно замер на месте, пытаясь вспомнить строчки, следовавшие далее по тексту.
— Не надо наклоняться, сам достану, — прошептал сэр Фредерик. Они стояли совсем рядом, окутанные полумраком, пахнущим зноем, от которого их отделяла лишь тяжесть плотных портьер, воском свечей и лавандой. Сэр Фредерик был выше Джона всего на каких-то треть дюйма, но почему-то было крайне сложно смотреть ему в глаза: от них шел такой же испепеляющий жар, как от раскаленного солнца над милтонскими крышами, а, может быть, этот жар было теплом его дыхания...
— Следующий акт? — робко спросил Джон. Сэр Фредерик выдохнул сквозь зубы и отступил на полшага, медленно, словно нехотя, отпуская его руку.
— Да, Джон, как пожелаете. Все, что пожелаете.
Повернувшись спиной к Джону, сэр Фредерик перелистнул страницу в лежащем на стуле томике Шекспира.
Где-то в глубине дома голос миссис Торнтон распекал прислугу.