Chapter Text
ИЮНЬ 2018
Дедушка Юджи горит, когда самый странный мужчина, которого он когда-либо встречал, предлагает ему выбрать ад.
Первым делом нужно собрать прах.
Треск костей странно успокаивает. Он старается не думать о запахе. Не то чтобы его это беспокоило, но когда он вошёл в это помещение и увидел останки деда, его сознание пронзила слишком яркая картина — целое поле горящих тел. И даже это было терпимо, не хуже кровавых сцен из фильмов, но во рту вдруг возникло яростное, жгучее чувство голода.
Это был не его голод, просто не мог быть его собственным, но казалось, что он поднимается из желудка, извиваясь на языке. И только осознание присутствия Годжо за спиной, его внимания, почти физически давящего, не дало Юджи потерять скудное содержимое желудка.
Юджи задерживает дыхание, пока лёгкие не начинают гореть, вдыхая воздух ртом, чтобы отвечать на вопросы Годжо. К счастью, Годжо замолкает после пары первых вопросов. Юджи не знает, то ли это деликатность, то ли скука.
Спустя несколько минут молчания Юджи держит в руках то, что осталось от деда.
Ты сильный парень, так что помогай другим.
Дедушка явно не это имел в виду. Он не из тех, кто проклинает других с такой любовью.
— Это вы? — спрашивает Юджи, гладя крышку керамической урны. — Тот, кто убьёт меня.
Пауза перед ответом.
— Скорее всего. Я бы не доверил сосуд Сукуны никому другому, особенно пробужденного не на полную мощь.
Что-то кольнуло в груди Юджи от этой уверенности. Глухая тяжесть последовала следом — не совсем вина.
— Нет, — он наконец поднимает взгляд. — Я имею в виду сейчас.
Даже через повязку — каждый раз, глядя на Годжо, он испытывает острое недоумение — Юджи видит, что Годжо удивлён. Видит, как это удивление превращается в хмурый взгляд, который почему-то кажется добрее всех его улыбок.
— Хорошо тогда, — говорит Годжо. — Я уже здесь. Чтобы было ясно — ты выбираешь умереть сейчас?
Выбирает ли?
Что-то внутри Юджи воет. Он хотел бы назвать это инстинктом самосохранения, но эта сокрушающая разум ярость ему совершенно чужда.
Он не выбирает смерть. Нет.
Он выбирает не стать тем, что грызёт его разум, просачиваясь грязью в душу. Юджи никогда не верил в души, никогда не задумывался об этом, но теперь чувствует это ясно — скверну в ней.
Он выбирает не позволить этой штуке расти, оставляя всё больше пятен, палец за пальцем.
Он выбирает не отдавать ей своё тело — с силой, скоростью и выносливостью, которые он научился контролировать в отчаянной попытке, когда впервые сломал деду кость. Ему было десять, он был слишком энергичен и просто хотел обнять его.
Чудовищу не нужно такое тело. Даже Юджи не нужно такое тело.
Помогай людям, — сказал дедушка, и Юджи помогает, просто устраняя себя из уравнения.
Он не выбирает смерть — но выбирает.
— Наверное, да, — бормочет он. — Подождите, пока организую похороны. Это недолго.
— Конечно, — легко соглашается Годжо. Голос лёгок, но он всё ещё хмурится. — Как жаль, знаешь это мог бы быть весёлый ад.
Весёлый...
— Для вас или для меня? — сухо спрашивает Юджи.
Улыбка, широкая и тревожно оскаленная. — Я похож на того, кто хотел бы смотреть, как страдает ребёнок?
— Не ребёнок, — протестует Юджи, но без энергии. — И да, пожалуй, похожи.
— Жестоко.
Юджи пожимает плечами, берёт фотографию деда и направляется к выходу. Годжо открывает дверь.
Глухие шаги громко отдаются в тишине.
Но в коридоре никого нет.
За спиной Годжо что-то напевает.
***
Юджи получает ходячую тень на целый день.
Единственный раз, когда он спросил, Годжо ответил, что следит, чтобы Юджи не сбежал. Его раздражённые обещания, что он и не думал, были проигнорированы. И Юджи не настаивал, потому что это... не радость, но всё же что-то — иметь компанию в свой последний день на Земле.
Мысль странно отскакивает в черепе. Любопытное отсутствие страха. Но это и не принятие.
Юджи...
Глупец, — плюётся Сукуна, психическая слюна капает в разум Юджи.
Это беспокоит его куда меньше, чем слюна во рту в крематории.
Юджи очень устал.
Он стоит перед фамильным захоронением Итадори, руки безвольно сложены. Годжо всё ещё рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать невероятную тяжесть его внимания, но достаточно далеко, чтобы дать иллюзию уединения.
На мгновение Юджи думает попросить сделать это сейчас. Кладбище — хорошее место для смерти, правда? Звучит, будто должно быть проще, хотя это не так.
Но он только что предал земле деда, и Юджи меньше дня как узнал, что души, духи и прочая чертовщина реальны. Если дед наблюдает, Юджи не хочет, чтобы он видел это.
Поэтому он идёт домой; Годжо следует за ним.
Неловкий момент в гэнкане, после того как они сняли обувь. Годжо молчит за спиной Юджи, который ждёт... чего-то. Объявления? Руки на горле? Просто смерти. Юджи много думал о смерти последний год, надеясь, что это будет как сон. Так умер дед, правда? Выглядело мирно.
Он надеется, что это будет мирно.
Я сожру твою жалкую душу, сопляк, — обещает Сукуна.
— Проклятия едят души? — вслух удивляется Юджи.
— Они не демоны, — мгновенный ответ. — Сукуна активизировался?
Юджи оборачивается.
— Вы видите?
— У меня есть пара трюков в рукаве, — уклончиво. — Не верь ни слову. Проклятиям нельзя доверять.
— Хм, — одной заботой меньше. — Спасибо.
Уголок рта Годжо дёргается в улыбке, от которой Юджи не по себе. Он уходит в дом, Годжо следует, как тень.
Юджи чувствует его присутствие за спиной.
Он почти приготовил чай, когда осознаёт абсурдность угощать убийцу. Оборачивается — Годжо прислонился к дверному проёму с той же небрежной грацией.
— Можете присесть, — неуверенно. — Я скоро.
— Мне и здесь хорошо, — улыбка Годжо становится шире, но не добрее.
Но к тому времени, как он закончил, Годзё уже сидел за обеденным столом. На мгновение Юджи замолчал от увиденного. Он усиленно моргнул, желая, чтобы его глаза перестали быть мокрыми.
Он ставит чай и тарелку моти перед Годзё и садится напротив него с собственной чашкой. Уже глубокая ночь, но в доме почти нет еды. У Юджи самого нет аппетита, да и готовить ужин для своего будущего палача было бы слишком даже для него.
Впрочем, Годзё, кажется, из тех, кто не стал бы отказываться. Он и правда уплетает сладости с таким энтузиазмом, что они исчезают пугающе быстро. Это странно завораживает, а ведь сам Юджи тоже не из привередливых едоков
Что теперь?
Нет, не тот вопрос.
Когда? Как?
Какие будут ощущения?
— Знаешь, — Годжо наклоняется, подпирая подбородок ладонью, — ты самый безжизненный ребёнок из всех, кого я видел. А я видел много искалеченных. Мегуми описывал тебя иначе.
— Мегуми... А, Фушигуро. — Воспоминания о нём словно в тумане. — Он в порядке?
— Жив-здоров, — мягко отвечает Годжо.
Юджи выдыхает. — Хорошо.
— И это всё?
— А что ещё? — Юджи допивает чай; вкуса он не чувствует. — Не совсем понимаю, о чем вы спрашиваете. Я не расстроен или что-то в этом роде, если вы это имеете в виду.
Годжо наклоняет голову набок, тревожно-плавное движение. — Не расстроен?
Юджи пожимает плечами и встает, собирает посуду и несёт ее в раковину. Он моет ее небрежно, более нервно, чем когда заваривал чай. Он не удосуживается ее вытереть.
Сделав глубокий вдох, он оборачивается и не удивляется, обнаружив, что Годзё снова прислонился к дверному проëму.
— Можете делать это сейчас. Я готов.
Снова эта улыбка, мягкая и скрытная, словно этот человек знает что-то, чего больше никто не знает.
— Никто не готов к смерти, Юджи Итадори, — шаг вперёд. — Особенно такой молодой человек, как ты, определенно не должен быть готов.
Раздражает. Юджи хмурится, глядя на Годжо. Он чудовищно высок, и вблизи, это еще более очевидно. И эта улыбка кажется еще более жуткой.
— Это уже не важно, — прямо. — Просто сделайте это.
Годжо поднимает руку.
Юджи вздрагивает, но пальцы, смыкающиеся на его горле, мягкие и тёплые. Они могут легко и быстро сломать его шею.
Он закрывает глаза.
Тепло уходит с горла, чтобы впиться в челюсть, заставляя его рот открыться. Юджи дёргается, открывая глаза как сморщенный палец летит в его рот.
Юдзи пытается вырваться, но Годзё не шелохнулся, устойчивый и крепкий, как столешница, впивающаяся в спину Юдзи. Юдзи встречает нечитаемый взгляд из-под той повязки, что-то вроде предательства сгущается в его крови, как раз перед тем, как палец вталкивают ему в рот, вниз по горлу.
Вкус уже врезался в его кости — отвратительное отсутствие вкуса воска на языке, зрелый укус гнили в душе.
Оно охватывает его как болезнь, раскалённо-красная пульсация по всему телу. Чудовище, паразитирующее в нём, вздымается, и Юдзи вспоминает с кристальной ясностью, как то же ощущение парализовало его в школе почти на минуту, пока звук голоса, не его собственного, дрожащего в его горле, не вырвал его обратно к сознанию.
На этот раз он не уступает ни на дюйм.
Сукуна врезается в пределы души Юдзи.
Это самое ужасное, что он когда-либо чувствовал, и он чувствует себя ушибленным в частях, которые не может назвать, не то чтобы потрогать, даже после того, как Сукуна отступает с рычащим оскорблениями. Юдзи моргает, его зрение, усыпанное белыми искрами, проясняется до бледных лицевых черт, слишком близких к его собственным.
Годзё подкрался неудобно близко, пока Юдзи сражался со своим личным паразитом, и он осознаёт, что именно давление от груди до бёдер к его телу удерживает его в вертикальном положении. Он моргает, зрение проясняется ещё немного, и он обнаруживает обе свои руки, сжатые на куртке Годзё, бесполезно впивающиеся в твёрдые мышцы под ней.
Видимые части лица Годзё сложены в нейтральные линии.
— Всё ещё ты? — спрашивает он.
— Что, — хрипит Юдзи, — за чёрт?
Годзё улыбается, лёгкой, сводящей с ума улыбкой. — Идеальная физическая и психологическая устойчивость — нет, не просто устойчивость. Ты подавляешь его. Ты не представляешь, насколько редкой находкой ты являешься.
На мгновение Юдзи может только разинуть рот.
Наглость этого типа...
— Если ты хотел избавиться от лишнего пальца, ты мог сначала спросить, — резко говорит он. — Я бы согласился. Возможно. Ублюдок.
— Это не было моей целью, — говорит ему Годзё. — Спокойной ночи, Юдзи.
Палец касается его лба.