Work Text:
Шу готовится к выступлениям заранее. Сильно заранее, с ночи.
“Все должно быть идеально”, говорит в четыре часа утра, выступление ближе к вечеру, “и-де-аль-но”.
А потом ее рвет, и макияж приходится наносить заново — тушь оказалась недостаточно хорошей, чтобы сдержать поток рефлекторных слез.
“Водостойкая”, Мика нервно смеется. Может, вода ей и не помеха, помеха — эмоции.
Слезы — Мика не может смотреть на это без слез; может только сидеть под дверью и считать секунды, пока она резко не распахнется; пока Шу не вылетит прочь.
Это ужасно, но Шу даже в такие моменты красива, очень красива.
Всегда два исхода:
Быстро и безболезненно, и Шу выходит бледной — не фарфоровая, почти трупные оттенки, только в алых губах виднеется жизнь, — со впавшими скулами, бешеными глазами, в которых горит облегчение. Мика тоже с облегчением вздыхает — нет сильной боли, нет сильных страданий.
Медленно, уже с болью. Пальцы не помогают, помогает щетка, царапающая непродуктивно горло изнутри. Тогда Шу заканчивает в непрошенных слезах, пугающе опухшей, с красными, уставшими глазами и больным — она не жалуется, но по ней видно — горлом. Макияж растекается, следы влаги на тональном креме, блестящие в вязкой слюне губы.
И даже так она великолепна.
И с Микой точно что-то не так, раз она находит это милым. Рассыпающиеся империи, Мика с нежностью наблюдает за гибелью в чужих глаза, не смея отвести взгляда, не скрывающая тепло, что разрывает ее гранатой.
— Не пялься, — шепчет Шу, для громче подводит горло. — Не на что смотреть.
Мика поспорила бы, но глотку сводит судорогой ненужных слов.
Все слова были сказаны ранее, едва слышимо; они предназначались пледу, за которым прятались разбившиеся мечты.
Мика тонула в бесполезных попытках помочь. Помощь, спрятанная лаской в одеяле — Мика знает, Шу никогда не приняла бы помощь, что "до", что "после".
Оставалось только наблюдать.
Мика ждала. И Мика дождалась.
Шу, стряхивая пепел с плеч, вылезла из собственноручно вырытой могилы, из незакрытого гроба. Плед наконец отправился в стирку, Мике только и оставалось наблюдать за вращением барабана.
Запах цветов не смог вытеснить запах слез.
Вначале все было нормально — насколько может быть нормально среди останков былого.
Шу медленно, но восстанавливает силы; маленькими шажками по дорожке золотых кирпичей; она отказывалась от протянутой ладони Мики, не желая брать кого-то с собой. Ни сердца Мике, ни смелости, ни ума, она следит, как красные туфельки цокают, и радуется, что ураган закончился.
Спать сначала не получалось, Шу много и долго ворочалась, позволяя себе отдохнуть лишь пару часов. Запутавшиеся волосы, Шу безжалостно дергает их расческой. Трет глаза кулачками, прячется под одеялом, чтобы уснуть; перегревшись раскрывается, бросая одеяло на пол. Сна ни в одном глазу. Это может сказаться на продуктивности, сказала бы Мика.
Но Мику никто не спрашивал.
Смятые листы, Шу потихоньку их собирала, разворачивала. А потом, с выдохом сквозь зубы, выкидывала безжалостно, поручая вынос мусора Мике.
Мика некоторые сохраняла себе. Ее маленькая тайна и капризное желание.
Шу расставалась с прошлым так просто, так уверенно, что Мика задумалась — не настанет однажды и ее очередь? Помойки, Мика привыкла, но быть выкинутой прозрачной рукой с выпуклыми венами, она бы не пережила. Рука что кормит, Мика желает ту откусить, лишь бы ее не бросали.
— А мне жаль все это, — честно признается она, — типо, это было красиво, все дела.
— Молчи, — Шу лишь отмахивается. — Я сделаю лучше. Сильнее. Чтобы посеять что-то новое, нужно вырвать сорняки.
Феникс пытается сбить с себя пламя, Мика завороженно за этим следит. Она Шу верит. Так, как не верит самой себе.
Странности начались потом.
Трясущиеся руки, они никак не могли взять карандаш.
Пустые листы перед Шу, страх в ее — прекрасных, у Мики всегда дрожит сердце — глазах. Поджатые губы, пропущенные выдохи — Шу будто и не дышала, с каждой секундой, что она смотрит на нетронутое, она задыхается.
Трахеотомия, наверное, помогла бы, но у Мики связаны руки и зашит рот — она наблюдатель, она никогда не будет помощницей.
Шу начинает приглядываться к Мике. Взгляд внимательный, почти пристальный, сощуренные глаза не отрываются от ее тела, от ее лица.
Мика мечтала о подобном взгляде, но не такой ценой.
— Нет, корсеты мы не будем убирать, — задумчиво, самой себе.
— Слава богу, — довольно, Мика улыбается — она всегда улыбалась с тех пор, как Шу снова начала говорить. — Шнуровка спереди или сзади?
Шу быстро моргает. Будто голос Мики выводит ее из сна.
— Я, — она прокашливается, — подумаю. И правильно будет "позади", не позорься, балда.
Кровь закипает — все возвращается.
Или нет.
В попытках смотреть куда угодно, но только лишь не на свое отражение, глаза Мики разбегались от одного пятнышка, невзначай оставленного неаккуратным прикосновением к зеркалу, к другому.
Отпечатки чужих пальцев, горящие на самом краю поверхности — насмешка над тем, как жизнь в ателье остановилась. Засаленные подушечки — минута молчания.
Кто мог оставить отпечатки? Кто заходил так давно, еще перед случившимся? Нито? Вряд ли — она всегда была тиха и осторожна, она не хотела привлекать к себе еще больше внимания. Мика упивалась этим — конечно, это неправильно, это мерзко и эгоистично, но она не могла ничего с этим поделать, — не влезала лишний раз, осторожно наблюдала.
Надо убраться, думает Мика.
А еще надо пережить пустой взгляд Шу.
Наверное, сама Мика и запачкала зеркало, об этом первой мыслью и стоило подумать.
Такая неуклюжая, несуразная, созданная для того, чтобы лишь ломать и портить, конечно, кто же еще мог, если не она сама?
Губы сжались в тонкую, кривую полоску, чувство вины кольнуло куда-то под третье ребро, а в голове проносились просьбы всем высшим силам, чтобы Шу не заметила пятен. Не хотелось ее расстраивать, только-только вставшую на ноги и начавшую приходить в себя.
Чужое дыхание, прямо по оголенному загривку, заставляло кожу покрываться мурашками. Мика сжимает кулаки — ногтями изо всех сил, на коже лунные воронки, — стараясь не дергаться от каждого выдоха. Чужая ладонь, лежавшая чуть ниже лопатки, придерживает костюм; греет даже сквозь слои ткани.
Шу замерла, отражение нахмурилось — дождевые тучи, — а застежку на спине Мики с силой дернули вверх.
Вжух-Вжух.
Не двигается.
Вжух-Вжух.
Все еще не сдвинулась с места.
Брови на лице Шу совсем сходятся к переносице, выдавая растерянность подчистую. Ладонь перемещается выше, на оголенное плечо Мики, в попытках схватить ткань как можно сильнее, чтобы та натянулась.
Схватить как можно сильнее получилось лишь саму Мику. От прикосновений она дергается, давится вздохом в самом его зачатке. И слава богу, что Шу так была увлечена попыткой застегнуть костюм, что, кажется, даже не замечает Мику.
Шу дергает застежку со всей силой, доведя ее наконец до конца.
Молния расходится.
Мика встречается глазами с Шу. Зеркало — расстояние, барьер, но мурашки тут же съедают Мику. Это не останется незамеченным Шу.
Шу смотрит внимательно, будто разглядывает каждый позвонок, торчащий из-под разошедшейся молнии, а Мика, загнанным котенком, следит за затухающим блеском в глазах Шу.
Страшно.
Страх иррациональный и совершенно неоправданный, но Мика теоретически догадывалась, что сейчас может сказать Шу, и практически не хотела это слышать.
— Ты поправилась?
Конечно это не вопрос.
Конечно Мика поправилась.
Перебиваясь первым, что попадется под руку, она пыталась придать себе сил, задохнуться в сладости и сахаре, прогоняя мысли прочь.
Шу не было.
Просто не было — закрытая дверь делила мир на до и после, и, стараясь задержаться в до, Мика глотала дынные и клубничные конфеты за них двоих.
Сахар-сахар-сахар.
У Мики сладкий вкус кожи, сладкая слюна. Она — кусочек жженого сахара, мечтающая о том, чтобы Шу ее раскусила.
Поправилась не сильно, на один размер, может, на полтора. В безразмерной одежде, Мика бы даже и не заметила, если бы однажды старые джинсы не застегнулись на ней с трудом.
Теперь все заново. Перешивать или шить новое — Мика подвела изящные ткани, что согревали ее светом софитов.
Но Мике действительно нужны были силы — ради Шу.
Она не могла позволить себе увядать, иначе она не смогла быть рядом, пытаться помогать — с больничной койки не протянешь руку навстречу той, кто прячется в четырех стенах.
Растворы по сосудам, они не могли вытолкнуть из крови любовь к Шу. Белые тела против патогенных клеток; борьба против капитуляции.
Все, что остается — опустить взгляд.
— Раздевайся, — велит Шу. Голос ее сухой, без эмоций.
И Мика подчиняется.
— Помоги, — тихо произносит, ведя лопатками, — пожалуйста.
Шу тут же дергает замок. Опускается он легче, чем поднимается.
Блокнот шелестит, лента царапает кожу. Мика снова безликий манекен, вокруг нее вертятся тускло и вяло, — когда-то это было воодушевлением, — и все, что ей остается — не дышать лишний раз.
Не мешать. Терпеть. Признать свою вину.
— Да, — гвоздь вынимают из коробки, Шу кивает сама себе.
Какое-то время молчит.
А потом забивает этот гвоздь в гроб:
— Тысяча калорий.
Мика растерянно моргает:
— Но этого мало—
— Достаточно. — перебивает Шу. — Из-за тебя нужно будет все перешивать, поэтому, пожалуйста, не доставляй мне еще больше проблем. Быстро и эффективно, мы должны быть в форме.
После "мы" Мика перестает слушать. Как всегда.
Как давно Шу не говорила про них двоих воедино, и забытое чувство нежности соленой карамелью стекает по горлу. Карамель раскаленная, Мика сжигает горло подчистую.
Она снова подчиняется — всегда подчинялась.
Голод мучает ужасно, но еще ужасней мучает чувство вины.
Мика отказывается от всего, что любит — все ради Шу.
Ради Шу она готова на все, и если Шу однажды повелит разрезать живот и грудную клетку чтобы взглянуть, чтобы проверить как работает диета, Мика сделает это тут же, своими руками, без анестезии и ватных тампонов.
Ненавистные овощи. Сухой рис без ничего. Иногда мясо на пару. Тарелка — пытка, но Мика все терпит, сжав зубы.
Сначала это тяжело. Потом становится легче.
Мысли об еде пропадают, голова не так кружится, руки не трясутся и желудок не сводит в колющей боли.
Тарелки все меньше и меньше, Шу говорила про быстро и эффективно, но если не есть в принципе, то процесс ускорится вдвое.
Только вода. Иногда чай — без сахара, горько до ужаса, но Мика научилась терпеть и это, — очень редко кола без сахара.
Мика ковыряется в тарелке — омлет, немного подгоревший, но сверху усыпан зеленью, чтобы это скрыть. Пахнет вкусно, на вкус тоже, наверняка, хорошо, но в горле комом царапается кость. Мика думает, что стоит куску попасть в рот и ее вырвет прямо на тарелку. Ведь она на финишной прямой, ей больше не нужна еда.
Шу же ест быстро.
Много.
Третий круассан, вторая чашка кофе. Она не пережевывает; на губах крошки — Мика не может оторвать взгляда, как хочется вытереть их, как хочется облизать несмотря на то, что у нее у самой сжимает живот.
Это хорошо, что она снова стала есть. Но Мика знает, что будет дальше, и честно — лучше бы все оставалось, как прежде.
Ужасная мысль. Отвратительная, грязная.
Аморальная.
Но то, во что все превратилось — еще хуже, чем было.
У Шу на уголке рта язва. Крохотная, почти незаметная, но Мика видит все у Шу.
Все в Шу.
Желчь в желудке, Шу в ней топится, пытаясь смыть всю боль в унитаз.
Подержать волосы, предложила бы Мика, но она знает — Шу лишь ударит ее по рукам и отгонит прочь. Как бы это не было больно, на ладонях Мики зреют ожоги, оставленные секундным прикосновением Шу, и она этим наслаждается.
— Она не хочет обращаться, — Мика опускает взгляд, — за помощью.
Араши вздыхает так, будто услышала очевидную вещь. И Мика знает — это действительно очевидная вещь.
Какое-то время Араши молчит, стучит пальцами по столу.
Клац-клац, подпиленные ноготки;
Клац-клац, ровный, но нервный ритм.
— А ты, — внезапно говорит, — обратилась бы за помощью?
Нет.
Конечно же нет.
У Мики все в порядке.
Не в порядке у Шу.
— Зачем? — спрашивает, слегка хмурясь.
— Вот и ответ, — Араши пожимает плечами.
— Это, типо, — Мика вздыхает, печально, поникши, — вообще не помогло.
— Конечно нет, но ты хотела найти причину, по которой она это не делает? Точно так же как ты, она думает, что все в порядке.
— Но у меня действительно, — Мика тупит взгляд, — все в порядке.
Араши лишь хмыкает. И кивает на полную тарелку перед Микой.
— Я, — Мика нервно прокашливается, — просто не голодная. Прости.
— Мика-чан, тебе нужно поесть.
— Я поела дома.
Араши недоверчиво смотрит. Мика, будь стойкой, выдержи этот взгляд, сделай вид, что сказала правду.
И конечно же Араши не верит — слишком хорошо она знает Мику.
— Я ничем не могу вам помочь, вы должны разобраться с этим сами. Просто дай ей, — Араши кривится, Шу никогда ей не нравилась, — время.
Звучит красиво, и Мика загорается этой идеей.
Просто дать время — и готовиться наблюдать за рассветом из тени гаснущих звезд.
Время лечит? Ни черта подобного.
Время — грязь из-под пальцев, и чем больше кусков марает руки, тем хуже становится ранам беспомощности на ладонях.
Мика просыпается рано. Шу не спит — иногда кажется, что она не спит вообще, и Мика не позволяет заснуть себе первой — она ждет, пока чужие глаза нежно закроются, пока ресницы не перестанут дрожать.
Мика просыпается рано, и с первым вздохом она проглатывает ужас — Шу отстригла волосы. Нет больше длинных прядей, заместо гладких локонов стрижка по подбородок.
— Не пялься на меня так, — Шу сразу замечает это, Мика не успевает даже пошевелиться, — это неприлично, сколько мне раз это повторять?
Мика растерянно моргает.
— Прости. Тебе, — голос сонный, Мика позорно хрипит, — очень хорошо, — пауза. — Свежо.
Шу лишь отмахивается.
Поздно ночью, крадясь в темноте, у Шу в руках ножницы, в глазах пугающий блеск — так Мика представляла то, что бессовестно проспала.
Ей стоит тоже меньше спать, иначе она может пропустить что-то страшное.
— Конечно, — Шу выдыхает, — было бы странно, если нет.
Мика рассматривает: вполне ровная стрижка, уверенная рука, ни мгновения сомнения. От Шу меньшего не ожидалось.
Мика бы на ее месте состригла все кусками.
Мика не была на ее месте. Хоть и очень хотела.
— Иди сюда, — внезапно произносит Шу.
И вручает Мике в руки ножницы.
Те ножницы, что Мика однажды отобрала и спрятала, в страхе, что Шу что-то с собой сделает.
Она оказалась права. Хорошо, что они отделались малой кровью.
— Подровняй позади, — приказ.
Мика вновь подчиняется — всегда подчинялась.
— У тебя руки дрожат, — замечает Шу, — не дай бог ты отстрижешь лишнее.
Конечно у Мики дрожат руки — они всегда дрожали, когда она была слишком близко к Шу, когда чувствовала ее тепло.
— Что, — ножницы в руках холодные, кусок льда, пальцы сводит, — мы будем делать? Типо, с этим?
— Новое, — тут же отвечает Шу.
Новое .
Они давно не делали новое.
Надежда на вкус как сладкая вата.
Тоска на вкус как пересоленный суп, Мике так — так — нравилось пропускать сквозь пальцы локоны, пока Шу спит.
Это не странно, она просто охраняла чужой сон. Иногда желания берут верх, с этим ничего не поделать.
Но, зато теперь не нужно волноваться о волосах, когда Шу теряется в ванной.
Мика все еще дает ей время.
Время все еще не помогает.
Время все еще будит Шу в четыре утра; все еще душит ее тонкую шею болезненным перфекционизмом.
Мике не было дозволено поправлять макияж Шу — Шу не позволит.
Мика и сама не особо смыслит в этом, ей не было до этого дела, пока она не увидела Шу. Фарфор красоты сверху украшен сахарной пудрой — сияющие тени; блеск в уголках глаз; длинные, кукольные ресницы.
Даже не статуя — что-то сбежавшее от Фаберже, драгоценные камни, радуга в преломлении.
Мика ее тень, ее хвост, ковер под ее ногами.
Мика пыталась повторить — кривые руки дрожали; кисти тыкались в глаза; пролитые слезы черным стекали по щекам.
— Некоторые вещи безнадежны, — Шу вздыхает. — Столько времени и в никуда, Кагехира, похоже твой единственный талант — ничему не учиться.
Слова Шу лезвие клинка, но Мика знает — тот тупой, Шу просто ворчит, она не злится.
Шу пыталась научить Мику.
Честно-честно.
— Прекрасный вызов мне, спасибо тебе за это.
Она улыбалась, сама себе, солнце отражалось в лужах, и Мика эти лучи пыталась ловить — так, будто это могло быть предназначено ей.
Мика тоже пыталась, тоже честно-честно.
Но Шу никогда не нравился результат — ей нравилось брать чужой подбородок, пристально заглядывать в потерянные глаза и ровным движением вырисовывать стрелки.
— Надо подчеркнуть, — говорит. — Это твое достоинство.
Мика категорично не согласна. Ей больше нравятся помады — вишневый на губах, пахнет ягодами и на вкус сладко. Она не хочет, чтобы ее глаза привлекали еще больше внимания.
— Ты мне не доверяешь? — Шу каждый раз спрашивает осторожно, как в первый.
— Конечно доверяю, — Мика каждый раз отвечает уверенно, как в первый.
"Поэтому и позволяю это делать", остается непроизнесенным, "ты можешь делать со мной все, что захочешь".
Шу довольно хмыкает.
На ненавистных глазах Мики ненавистные ей стрелки.
Но если Шу нравится — Мика научится это любить.
Любви к Шу в ней достаточно, чтобы расщепиться на подобные мелочи. Полураспад окситоцина, попкорн взрывается в крови.
— Ты выглядишь, — задумчиво, — как-то странно. Не пойми меня неправильно, это не оскорбление или что-то ему подобное, но твои ноги, они… слишком тонкие?
Не оскорбление, но Мике все равно не нравятся эти слова.
— Наверное, — она равнодушно пожимает плечами.
— И руки, — Шу берет ее за локоть, поднимает, рассматривает. — Очень утонченно, но как-то… болезненно.
— Ага.
— Тысяча калорий, помнишь? Ни больше, ни меньше.
— Ну, типо.
Шу выдыхает.
— Кагехира, — хватает Мику за подбородок, — что с тобой такое?
Нахмуренные брови, поджатые губы — Шу ждет ответа, честного.
Честный ответ ей не понравится. Мике он не нравится в том числе.
— Все окей, — отвечает она, выдавливает из себя улыбку. — Не волнуйся за меня.
У Шу в глазах слова, которые она не может произнести. Мика видит слоги, но тишину ничего не прерывает, тишина могильным камнем висит на шее.
Шу хмурится еще больше.
И пальцем ведет по выпирающим ключицам Мики. Щекотка — удар под дых. Мурашки — удар током.
Нежным палецем по гусиной коже.
— Можно и это подчеркнуть, — задумчиво произносит Шу. — Что-то полупрозрачное, или наоборот, оставить полностью открытым и сделать упор на украшения.
Мика не слушает — концентрируется на чужом тепле.
— Да, хорошая идея, — сама себе, Шу не обращает на Мику внимания.
Все как всегда.
И это обидно.
И кружится голова — перед глазами мушки, в ушах начинает шуметь. Выдохи Шу, ее тепло, единственное, что отрезвляет, но Мика чувствует как проигрывает темноте в глазах. Нокаутирующий удар, подкашиваются — теперь тоненькие, хрупкие, если верить Шу — ноги, и прикрытые на мгновения веки слипаются.
Холодно. Руки холодные, нос холодный, лоб. Липкий пот — приклеенная маска.
— Все хорошо? — голос Шу пробивается сквозь шум.
Мику будто ледяной водой облили.
Будто легкие снова начали дышать.
Шу не должна знать, у Шу свои проблемы; проблемы Мики ей ни к чему.
Мика в ответ только улыбается. Пытается.
В глазах Шу слишком много вопросов, у Мики не найдется ни единого ответа.
Цоканье языком, Шу отпускает Мику.
Они расходятся: одна едва ли не падает на пол, вторая ползет в ванную комнату.
Удержавшись на ногах, Мика, крадясь, следует за Шу.
Шум слива и воды в раковине успокаивает. Мика представляет Шу принцессой в замке, пошлым клише таящейся в башне; смирившейся с судьбой, не живущей глупыми надеждами на спасение — Рапунцель в отчаянии отрезала косы, и все, что может принц, это ждать, пока они отрастут обратно.
Умиротворение — запах кислый, мята зубной пасты не помогает.
Мика представляет сейчас Шу. Трогательную, уставшую. Нуждающуюся в нежности, поддержке и ласке. Чем ей хуже — тем больше Мика давится желанием помочь.
Шу все еще прекрасна в своей уязвимости, и Мика думает-думает-думает об этом; как та великолепна; как ей идут раскрасневшиеся глаза и опухшие губы.
Хоть это и неправильно, Мика не может с этим ничего поделать.
Так нельзя.
И Шу — взъерошенная, нервно поправляющая влажные волосы, вытирающая рот рукавом — одним взглядом дает это понять.
— Я тебя поддерживаю, — хрипит Мика, все еще сидя у двери, — то есть как — пытаюсь поддержать. Хочу чтобы ты знала, что я всегда рядом. Типо, буквально рядом.
— Это, — Шу поджимает губы, — смущает.
Мику нет.
Но она не говорит об этом.
Шу тянется к волосам, желая поправить их — Мика знает это движение; знает, что она нервничает, действительно смущается; Мика так хорошо успела ее узнать, взглянуть куда-то меж сухих слов, разглядеть то, что царапает Шу изнутри.
Раньше это называлось гордость. Самоуверенность. Непоколебимость. На высоких каблуках, Шу расхаживала лениво по сцене, каждое движение — Большой Театр, каждый взгляд — аплодисменты Станиславского. Мика была счастлива смотреть на это стоя почти у закулис — рядом ей не было места, об этом не могло быть и речи.
Раньше это называлась страсть. Влюбленность в свое дело, в тех — ту, — кто в этом участвует. Мика устала говорить о Нито, думать о Нито, вспоминать. Вытеснила из себя всю ревность, зависть, но ожог в глотке останется навсегда, и каждый раз, когда Шу задумчиво смотрит той в след, Мике металлической губкой царапают рану.
Раньше это называлось искусство. Маниакальное желание творить. Самовыражение — слезы души. Шу никогда не сидела без дела, сколько Мика за ней — исподтишка, боясь, что ее застукают на нелицеприятном — наблюдала. Руки заняты, глаза блестят. Немного синяков под ними, но ничего страшного, Шу прекрасно с этим справлялась.
Теперь это называется потеря. Пепел по ветру. Треснувшие стены. Под ногами ничего не хрустит — Шу боится и шагу лишнего сделать. Босыми ногами она стоит на собственной тени — холодно, пальцы синеют, бледнеют, — и пустым взглядом смотрит, как та деформируется, исчезает без солнца.
Теперь это называется отчаяние. И вкус у него как у старого, тогда еще не стиранного пледа. Это были пятна еды, чая или слез? Мика старалась об этом не думать, с царапающей глаза тоской наблюдая, как Шу под ним вертится.
Теперь это называется новое. Непротоптанная тропинка, вся в сорняках и крапиве. Ноги горят, царапины и укусы; Шу не знает, куда ей идти, с кем ей идти. Дорога приведет к новой сцене, или развернет обратно? Мика все еще следует за ней, мечтая встать первой, чтобы все ветки разрывали в порезах только ее.
— Прости, — на выдохе.
Шу ничего не говорит. Стоит, смотрит в сторону.
А потом коленки хрустят, и она садится на пол, рядом с Микой.
Юбка Шу точно испачкается, она не предназначена для грязи. Но Шу выглядит так, будто ей все равно, и Мика не решается подать голос.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — произносит Шу.
Ее голос болезненно хриплый, Мика фантомно чувствует, как горит ее горло.
— Конечно знаешь, — голос Мики подстраивается под голос Шу, — я всегда думаю о тебе.
Шу прикрывает глаза.
Траурное молчание, лопата копает землю.
У Мики на выдохе пузырем вырываются слова:
— Ты бросишь меня?
— Ты должна уйти.
Прозвучало синхронно — дыхание рот в рот. Обе утопали, захлебывались соленой водой; обеих тянуло на дно одним камнем.
Шу растерянно моргает — Мика тоже, никто не ожидал, что это прозвучит одновременно.
Шу прочищает горло:
— Ты должна уйти, — повторяет с нажимом. — Забудь все, что было, начни новую жизнь, как это сделала… — Шу медленно выдыхает. — Я не хочу быть обузой тебе. Я уверена, у тебя все получится. Без меня.
Мика дергается как от удара.
— Но я не хочу уходить, — звучит громче, чем ожидалось. — Почему я должна уйти? Мы все делали вместе!
— И вместе мы оказались тут.
— Ты начала шить мне новый костюм!
— Ты не обращала внимания, как я на тебя срываюсь. Не предавала этому значения.
— Ты взяла меня в труппу!
— Ты терпела все оскорбления.
— Ты учила меня с нуля!
— Ты согласилась быть куклой для битья.
— Ты верила в меня!
— Ты… — голос Шу становится тише, — Ты приносила мне еду, когда я не могла встать.
— Ты впустила меня сюда, спасла от многочасовых поездок. Дала мне новый дом.
— Ты таскала все мои тяжелые сумки, ходила с ними часами.
— Ты показала мне другой мир — твой. Тот, что ты сама придумала. Взяла меня туда с собой.
— Ты делала за меня уроки.
— Ты… — Мика запинается. — Ты вывела меня — косую и кривую — на сцену. Ты тратила время на то, чтобы сделать из меня что-то другое, не дурацкое. Ты научила меня верить, что я что-то большее, типо, что-то лучшее.
— Ты все еще здесь…
— Я все еще здесь! — Мика кивает. — Почему я должна уйти? Ты правда хочешь, чтобы я ушла? Мне правда нужно уйти?
Рука тянется к коленке Шу, Мика кладет ее не задумываясь, не замечая, как Шу дергается.
Обнаженная, юбка задралась. Коленки красные-красные, на них все еще горят следы полос кафеля.
Мурашки по коже — у Шу. Мика стоически держится.
— Мне, — Шу опускает взгляд, смотрит на руку, — нужно подумать. О многом. Тебе, — выдох, — тоже советую.
Мика довольно прикрывает глаза.
— Я не умею думать, — робко-робко улыбается, — у меня в голове пусто.
От этих слов Шу дергается снова.
Снова какое-то время молчит. Встает. Поправляет подол юбки.
Уходит, так и не взглянув на Мику.
Мика привыкла. Некоторые вещи не меняются.
Но ощущение, что Мика сказала что-то не так, ее не покидает. Шу больше про нее так не говорила. Подобные слова вместе с пижамой и пледом крутились в сушилке.
Шу ставит перед Микой тарелку. Онигири. Рис наверняка сухой — Шу растеряла все навыки готовки. Руки все еще дрожат, кухонные весы игнорируются, все выглядит так, будто она себя заставляет, будто ей самой это не надо.
— Ешь.
Перед Шу точно такая же тарелка. Только вместо одной штуки онигири — три.
В ушах не тревожный звоночек — колокольный набат.
Мика знает, чем это закончится.
Точно так же знает, что она не сможет прикоснуться к своей тарелке.
Ради Шу Мика пытается куснуть. Рис действительно недоварился. Она еле жует, под пристальным взглядом Шу.
— Очнь, — рис царапает горло, — фкусно.
— Не говори с набитым ртом, — Шу фыркает.
И съедает первую штуку двумя укусами.
И вот все снова — квадрат вальса никогда не меняется. Шу зеленеет, не идет — бежит к двери.
Мика лежит на кровати, обнимает себя и проклинает в мыслях — ей не стоило это есть; она не заслужила; она отвратительна.
Руки холодные-холодные. Айсберг мог начать таять, но в остальных частях тела тоже нет тепла. Согреться можно только о Шу, Мика прекрасно это знает.
Но рисковать воровать чужое тепло она не решается. Снова.
— Надо что-то с этим делать, — говорит Шу, скользя взглядом по Мике.
Мика мысленно смеется — да, Шу как всегда права.
— Типо?
— Типо, — Шу передразнивает, беззлобно, скорее по старой привычке, — я за тебя… переживаю.
Мику слепит светом — настолько слова были яркими. Это могло быть восходом солнца — первая мысль, — но небо все равно оставалось темным.
Настолько темным, что не горит ни одна звезда.
— Не, ты это зря.
— Не поняла ответа.
— Я имею в виду, что ты не должна думать обо мне.
— Мы уже говорили, — Шу трет переносицу, — об этом.
— Я хочу сказать, что это все хорошо, но я бы хотела, чтобы ты думала о себе в первую очередь. Со мной, — Мика нервно трет загривок, — все будет окей, если с тобой тоже все будет окей.
Шу недоверчиво смотрит на нее.
— Просто не бросай меня, — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, сердце сгорает в аритмии,— и тогда со мной все будет в порядке. Прости, я знаю, что звучу тупо, но мне всегда хорошо с тобой.
И против собственных слов Мика начинает слышать белый шум.
Циркуляция крови — признак жизни, что по иронии звучит только тогда, когда тело сдается слабости.
Слабость — это про Мику.
Обуза, Шу называла себя так, но это неправда, потому что обуза это Мика.
Мика глупая и эгоистичная, она знает, что она только мешает Шу, только все портит, и то, что Шу не очень хорошо — ее вина.
Вина дрожащих ног. Рук. Холодного носа. Зеленого лица.
Она пытается заботиться о Шу, полностью отдаваясь, не пытаясь заботиться о себе.
Шу что-то говорит, но Мика не слышит, она не слышит собственных мыслей. Сложиться гармошкой на пол, разбивая локти — привычное действие, Мика на обращает на это внимания. Уже не больно. Наверное, никогда и не было больно.
Шу подхватывает ее, ставит на ноги. Сквозь темноту, Мика видит ее глаза — мутные, пустые, что-то пытается сиять, но оно прячется за свинцовыми тучами. Это гроза, думает Мика, и молнии. Иллюзия света.
Ведь после удушающей жары небо всегда взрывается слезами.
— Тц, — Шу кривится, — господи, ты действительно одна большая ходячая проблема. Что мне с тобой делать?
— Все, что захочешь, — должно быть в мыслях, но прозвучало вслух.
Шу задумывается над этими словами — в глазах проясняется, Мика видит, как в голове той поют мысли.
Мика не может отвести взгляда. И она смотрит на то, как Шу хватает со стола конфету. Почти разрывает обертку. Переводит взгляд на Мику. Долго смотрит.
Коробку сладостей принесла Мика. Она не смогла бы ее съесть; очень хотела, чтобы это съела Шу.
Шу кладет конфету себе в рот, хватает Мику за щеки.
И целует. Сладкими, сухими губами.
Проталкивает языком Мике конфету.
Круглая. Молочный шоколад с орехами. Внутри воздушный крем.
Тепло.
Тепло быстро исчезает.
— Жуй, — твердо, строго.
И Мика жует, кривясь от забытого вкуса сахара.
Шу кивает — сама себе.
И берет другую конфету.
Ждет, пока Мика все проглотит, и уже руками кладет ей в рот следующую.
Холеные руки, нежные пальцы касаются губ. Они в шоколаде, и Мика слизала бы его, если бы Шу позволила. Но Мика бьется головой об свой блок — опухоль, что разъедает ей желудок пустотой.
И следующую, и следующую.
Мика хочет — очень хочет — чтобы Шу продолжала. Только так ей становится легче, хоть и на мгновение.
Шу не останавливается, пока коробка не опустеет.
Мика жует по инерции. Раз за разом отравляясь сладким, раздирая себе горло шоком и вспыхнувшей любовью, которую Шу никогда не заметит.
Это не будет ничего значить для Шу.
Это будет маленьким миром для Мики.
Мика взамен неловко поправляет ей волосы — ужасно сухие. Они молча смотрят друг на друга.
На уголках губ Шу язвы болезненно разрастаются.
Помада — это скроешь помадой.
Той самой, которую поправляет Шу Мике после импровизированного поцелуя. Пальцы такие же холодные, Мика ощущает их лихорадкой.
Но помадой не скроешь выпадающие волосы, тональный кремом не перекроешь рыбьи глаза. Как бы Шу не была хороша — ее бездна отражается на ее лице. Почти прозрачно, никто не заметит, кроме Мики. И от этого внутри все миной разрывается до конца.
В Мике слишком много надежды. В Шу нет ничего. Как бы Мика не пыталась.
Она продолжит пытаться — сердце продолжит гореть языческим костром. Подношения, жертвы — богиня однажды это заметит и примет, благословением улыбаясь с небес.
И снова они расходятся в разные стороны — никто из них не может зализать раны, ни себе, ни друг другу.
Голодный обморок и закрытая в ванную дверь. Обморок от бессилия и невозможность выйти за дверь, так сильно подкашиваются кукольные ножки. Они меняются местами — попытка узнать друг друга глубже.
Получается не очень. Обе понимают и обе не знают, что с этим делать.
Каждый день Мика думает, что завтра точно будет лучше, ведь хуже уже некуда.
И каждый день она запивает эту ложь клубничной газировкой, сахаром заедая горечь.
Очень тяжело найти такую без. Но Мика не сдастся — она никогда не сдается, не в ее характере.