Chapter Text
Сергей вошел в святилище одним из последних. Толпа — каркавшая на разные голоса, блестевшая масками, ритмично двигавшаяся в ожидании, — расступилась, впуская его, и сомкнулась за его спиной.
Было ярко, душно, громко. Святилище это было его, родное, при котором он жил, где прислуживал с отрочества; сейчас оно казалось незнакомым и чуждым. Полнящимся людьми — не воронами, а будто жуками, неповоротливыми и беззащитными, уложенными животами вверх; сдавишь — и лопнут все, потечет кровь, желчь, густым некрасивым выльются внутренности.
Он дошел до алтаря, чеканя шаг. Посреди остальных воронов — так же, как он, надевших парадные серебряные маски, так же, как он, облачившиеся в шелковые черные плащи с едва заметной вышивкой, узорами вороньих голов, — он не должен был выделяться, и все же делал это. Посреди других хищников, он выучил с детства, всегда надо было показывать себя сильнее, опаснее других; не внешним видом — внутренним ощущением, что читалось в осанке, походке, манерах.
Доказывать свою состоятельность ему приходилось часто, и с годами умение ставить себя переросло в привычку; даже те, что не признавали его по приметным волосам, видневшимся из-за маски, это чувствовали.
Расходились, давая ему пройти — занять место в центре.
Но не все обладали подобным чувством самосохранения — на подходе к золотому постаменту Ворона-бога, возле пьедестала, опасно близко к серебряным ритуальным чашам, стояли несколько таких же, как и все, серебряных; но стояли отдельной группой, и плащи их были не подходящие случаю парадные черные: переливались цветами. Они говорили между собой, но как Сергей приблизился — замолчали, развернулись к нему, выстроились шеренгой, замерли сложной композицией, все в их позах — враждебно и снисходительно.
Он подумал: это даже смешно. Не вороны — воробушки. Перья топорщат, кичатся, завидев противника.
Вперед вышел человек высокий и тонкий, с худобой не вынужденной — вылизанной, в выхолощенном плаще: точнее, мантии того же серебряного оттенка, что и маска его, блестевшая на свету. Прорези в каменных стенах святилища были так изготовлены, что свет падал в центр независимо от времени суток, и мужчина пользовался этим, встав в самом выгодном месте, чтобы привлекать внимание — блестеть на свету одеянием, маской, неестественно белыми волосами.
Сергей был уверен — тот бы лучше прижился клоуном на городской ярмарке.
Но он был потомственный ворон, из одного из древнейших родов. Праотец его носил маску подле царевича первого, и место ему было здесь: так считала кровь.
В царстве часто говорили это: так считает кровь.
Кровь, по мнению Сергея, лучше запоминала тело, в котором лилась, и сталь клинка, выпустившего ее наружу, чем мертвецов, с которыми имела родство; кровь честнее была, чем люди. Справедливее.
Напыщенный ворон — имя его было Кирилл, и он не стеснялся использовать его, пренебрегая традицией, — осмотрел Сергея презрительно, склонил голову и сказал:
— А я-то думал, хоть на внутренние собрания мы перестали пускать всякий сброд.
Сергей почувствовал, как губы растянула улыбка. За маской ее не было видно — ах, как жаль, — и только голос его можно было услышать со стороны:
— Ты же здесь, дорогуша.
Кирилл дернулся, рукой уже таща из спрятанных ножен сталь, но друзья его удержали: за руки, за плечи, притянули к себе, похлопали успокаивающе по спине; Сергей ухмыльнулся.
Ах, собрания воронов. Толпы людей, для которых весь смысл их — вся жизнь заключалась в том, чтобы кровь проливать в угоду Ворону-богу. Соберите сотни кровожадных маньяков — успешных кровожадных маньяков, в этом случае, серебряномасочников — в одном помещении и посмотрите: сколько до конца доживут?
Он, право, скучал.
Можно было побольше с Кириллом поцапаться — несерьезно, так, подразнить, развлечься перед главным действом; но Сергей слишком поздно пришел, не желая слишком долго стоять в толпе, одним из многих.
Уже начиналось.
К алтарю вышел главный служитель — их потеснило; к счастью, Сергея в отдельную сторону, чем этих напыщенных индюков, — неповоротливый, грузный Сорокин, лишенный амбиций, который заседал здесь, еще когда Сергей был в обучении. Он одет был в маску служителя, из цветного стекла; прозрачный вороний клюв странно искажал черты его лица, видимые сквозь маску, и это делало его похожим на труп, с которым поигрался безумный ученый, перешивая начисто.
— Все вы, серебряные вороны царства, — он начал отрывистым, глуховатым голосом, что не мог никак привыкнуть к длинным речам, несмотря на десятки лет опыта, — прибывшие в столицу или принадлежащие ей, собрались ради одной цели, ради одного человека, царевича-ворона, почившего в прошлый третий день. Все вы пришли почтить его тело, пролить кровь во имя его памяти и Ворона-бога, нашего господина. Все вы здесь для того, чтобы поклониться новому аватару, новому избранному. Новому царевичу, первому из воронов. Только один из вас, показавших, что достойны, и носящих маски из чистого серебра, выйдет отсюда выше других. Избранный благосклонным богом, жестоким богом, справедливым богом — ибо что есть справедливость, если не равенство? А все мы равны перед ним, сильнейшим из богов, богом-царем, Вороном-богом.
Все склонились в молитве.
Сергей — пока губы его охватывали формы привычных слов, произносимых бездумно, машинально, пропадающим шепотом, — обернулся, разглядывая рядом стоящих.
Большинство молились взаправду: с горем по царевичу бывшему, с исступлением истинно верующих, с привычкой вымуштрованных следовать приказам. Не все; в ближайшем кругу выделялись головы тех, кто смотрел вперед — на алтарь, на Сорокина, державшего в руках бархатную коробку со спрятанной маской из золота, — с явной алчностью, и Сергею не нужно было видеть глаза их, чтобы это считать: желание исходило от них волнами. Среди них был и Кирилл. Ровно посередине молитвы он обернулся — глазные прорези заскользили по залу и остановились, только увидев Сергея, — и ухмыльнулся. Маска, сделанная не по традиции, едва доходила ему до рта, и было прекрасно видно искривленные губы, уверенное, презрительное выражение.
В дни, прошедшие со смерти царевича, многие пытались предугадать имя того, кто сменит его, нового избранного аватара Кутха; и названные в предсказаниях этих, хоть и разнились часто, обладали общим свойством — известностью родового имени.
Ведь никто еще за всю историю царства не правил, не имея древней семьи — за исключением, разве что, царевича первого. Никто ведь не мог похвастаться исключительной верностью — рвением религиозным достаточным — никто не мог преуспеть в служении, кто не был отдан святилищу во младенчестве, выбранный за деньги и влияние рода.
Сергей ответил на взгляд Кирилла. Его маска полностью закрывала лицо — все по регламенту, — и на расстоянии не выражала ничего, не пропускала ни одной эмоции. Ни насмешливых глаз — ни триумфальной улыбки.
Кирилл отвернулся первым.
— Все вы равны перед Вороном-богом, — продолжил служитель. — Ценит он вас не за тело, спрятанное под маской, не за имена, от которых вы отрекаетесь, встав в ряд его воронов, не за таланты к труду, с которыми лучше было бы избрать иной путь, следовать за иным богом; только за служение ему. Служение великому Кутху.
Кровь, брызнувшая неровным узором.
— Поклонение ему. Почитание его.
Сталь клинка, привычно всаженного в чужую глотку, блеснувшая в лунном свете.
— Подношение даров ему, царю над богами, сильнейшему из бессмертных.
Приглушенный вскрик, застывший в воздухе, оборванный на высокой ноте.
— Нет для вас цели иной, кроме как быть руками его в человеческом мире. Когтями его, раздирающими плоть. Клювом его, орошенным кровью.
Зачем нужны псы — те, что молятся Псу, одетые в маски собачьи? Охранять царство, быть ему преданными. Зачем нужны совы — те, что носят маски с изящными перьями, большими глазами, поклоняются Сове-богине? Искать великие истины, споры решать не войной, а мудростью.
Зачем нужны вороны?
— Нет у вас смысла другого, кроме как жизни забирать недостойных, кровь проливать во имя великого Ворона-бога!
Все собравшиеся в этом зале, в одном из старейших святилищ города, убивали во имя Кутха. В этом вся суть воронов, вся их цель, все их служение.
И те, что достойны носить маски из серебра — первые после самого царевича, аватара-золотомасочника, — выделились среди прочих особым рвением.
— Но только один из вас достоин великого звания. Только один из вас показал себя лучше прочих. Любимее Кутхом. Достаточным для его милости, для его благословения.
Все из них убивали: публично — преступников, осужденных на казнь, втайне — тех, кто опасность представлял для царства менее очевидную, врагов и трусов, отрицающих силу и главенство Кутха, предателей и неверных, грубиянов и пьяниц, случайных прохожих и бессмысленных, изгоев и безмасочников, бродяг и сирот.
Но…
— Только один из вас пролил больше крови во имя его.
Это была система честнее, чем у любого другого бога: ни родовое имя, ни навыки, выученные от родителей, ни деньги, ни красота не были нужны для успеха; одна кровь. Да, было почти невозможно попасть в святилище Кутха, не будучи богатым наследником, и чем раньше ты начинал, тем успешнее продвигался дальше; но бывали и исключения.
Очень редкие, но бывали: Сергей это знал лучше, чем кто-либо.
Как знал, что даже с влиянием рода, с годами лишними, отданными на служение, при всех выданных судьбой возможностях — все это самодовольное, безмозглое, по-звериному веселое воронье ему уступало.
Брызги крови. Взмах ножа, кинжала, меча. Мгновенно упавшее тело.
Он, как и все, выполнял работу свою — искал тех, кто существованием своим противостоял воле Ворона-бога, Ворона-царя, он казнил и кровь лил в ритуальные чаши с удовольствием качественно выполненной работы; но пока остальные по ночам пьянствовали или по койкам прыгали, посчитавшие, что этого будет достаточно, он не давал себе отдохнуть.
И не редкий бродяга или случайный безмасочник были его жертвами — нет.
Высокий худощавый змей в серебряной маске, сладким голосом вещавший о новых законах — как он сладко кричал, как молил о пощаде, предлагая денег и власть, пока не захлебнулся собственной кровью.
Старый пес, заслуженный, с россыпью орденов, все никак не выходящий в отставку, любящий на досуге ни за что вешать беспризорников над Ямой, вырытой под виселицами свалкой для трупов, умерших позорной смертью — сам он вопил похлеще их, оказавшись в ней, и визжал, пока нож взрезал ему брюхо.
Холеная пантера, руководящая возведением городов новых, далеких достаточно, что всем было плевать, чьими руками они строились, — она плакала тихо и все сжимала руками рваную рану; и даже когда утихла, замерла, когда глаза ее стали стеклянными, когда обратилась в плоть неживую, руки ее так и продолжили рефлекторно прижиматься к телу.
Свои же вороны, рангом повыше, символы бессмысленной жестокости.
Все эти мрази, защищенные масками своими, богами своими, властью своей, гниль вся, проевшая царство насквозь, злоба и алчность и гнев и гордыня, скоты, бессердечные твари, все, кто разучился бояться, кто считал себя выше справедливости, выше закона, выше расплаты — всех он убивал, с радостью, с яростью непреходящей, с гневом нечеловеческим, и кровь их лил, шепча над ней слова ритуала, привычные слова молитвы.
Забери эту смерть, Ворон-бог, проклятый бог убийства и насильственной смерти, возьми кровь эту, только не подавись. И жди еще.
Всегда оставалось еще, и еще, и еще. И Сергей продолжал свою бойню — свой самосуд.
— Ворон-бог — всевидящий бог, всезнающий бог. Того, кто лучше ему служил, того, кто больше почета принес ему, того, кто имя его наполнил чужими смертями больше, чем остальные, — того он выделит, на того укажет, и станет тот новым царевичем, новым главным вороном, первым среди людей.
А когда почувствовал он, что достаточно — что без власти полной, абсолютной он не дойдет до своей цели — Сергей выполнил главное свое подношение.
Третьим днем — ночью, неслышный, невидимый в темноте, заранее напоив сонным зельем охранников, — он вошел в комнаты царевича-ворона. Не скрываясь, с обнаженным мечом.
— Я и ожидал, и нет этого от тебя, — тот ему сказал, — но, конечно, стоило предсказать. Твои амбиции всегда выигрывали перед умом.
Сергей усмехнулся.
— Ты думаешь, дело в амбициях?
Тот смотрел, подняв брови. На нем не было маски, и лицо — обнаженное — казалось уродливым, слишком голым, раскрытым. Они не были друзьями, не общались близко, но Сергей был одним из воронов. Лучшим из серебряномасочников.
Царевич думал, что это позволило ему что-то о Сергее понять.
— Разве нет? У тебя есть все шансы занять мое место, моя смерть только прибавит тебе очков. Но это неблагодарная работа, хочу тебе сказать. И слишком опасная. Не проще ли оставаться в тени? Если ты так хочешь власти.
— А, — Сергей потянул гласную, опираясь на рукоятку меча, — вот всегда так, дорогой мой. Как же вы все мелко мыслите. Власть? Нет, одной власти мне недостаточно. Тем более, в рамках веселой игры один вороненок против всех остальных, где все, даже самые продуманные планы, слишком часто разбиваются о чужую глупость вкупе с недостатком влияния. Нет, мое очаровательное высочество, мои амбиции куда повыше обычной власти, чьи границы были давно и четко прорисованы.
— И что же ты хочешь? Почитания? Денег? Войны?
Сергей улыбнулся. Этого не было видно, конечно, за маской, но царевич, должно быть, прочувствовал: сел прямее и перестал тянуться к кинжалу, что был обычно спрятан у него в кровати — до утра того дня.
— Нет, мой прекрасный принц, — он понизил голос, и было: хорошо, сладостно, правильно, — это только начало. Я убью тебя. Я встану на твое место. Я стану сильнейшим из людей, обладающим величайшей властью, избранником тирана-бога. А потом я свергну их самих.
— Их?…
— Богов, счастье мое царское. Самих богов, с проклятым Вороном первее всех. Пока не выжгу из этого царства всю божественную заразу, пока не сожгу дотла их святилища и алтари, их правила, по которым они нас заставляют жить, пока не останется от них и памяти, пока не уничтожу все до единой маски.
У него голос почти срывался, яростный и счастливый, и горел — горел единственным смыслом, единственной целью.
Наконец признаться в этом — самом сокровенном своем желании, великом плане, — было радостью, облегчением, и Сергей, договорив, рассмеялся.
— Ты сумасшедший, — сказал царевич. Он был бледен, и голос его был слаб. — Ты попросту сумасшедший.
— Нет, светлость души моей, — Сергей ласково погладил его по голове, как дурного кутенка, — наоборот. Я, поверь мне, единственный разумный человек посреди всего этого безумия.
И, прошептав молитву привычную Кутху — забери эту смерть, именем твоим убиваю его, — он всадил меч в чужую грудную клетку. И еще раз. И еще, и еще — пока вся кровать не стала в темноте казаться густого, насыщенного красного цвета.
Это была последняя смерть, что он принес — пожертвовал — Ворону-богу, последняя до сего дня, последняя из многих, и сейчас, стоя в толпе алчущих, жаждущих признания, власти, престола, Сергей знал: этого будет достаточно.
Он добьется всего, что хотел. Чего был обязан добиться.
Он убьет их всех.
— О всевидящий, о всезнающий, — продолжал служитель, — неумолимый, сильнейший, всеправящий. Укажи на своего избранника! Дай знак своего благословения! Отметь достойнейшего из достойных, и мы все склонимся перед ним, правящим над людьми так, как ты правишь над богами!
Толпа замерла. Все смотрели, стараясь не пропустить, надеясь быть первыми, увидеть момент избрания — почувствовать; но пошевелиться, осмотреться боялись. Не хотели привлекать внимания. Мешать ритуалу.
Сергей, как и редкие прочие из круга его, на других не смотрел. Его взгляд застыл на изваянии Ворона-бога, золотой статуе в центре святилища, грубой имитации реальной мощи и ужаса.
Он думал: скоро. Придет твое время, и день сегодняшний назовут началом конца. Моментом, в который судьбы богов были предречены — хоть и было это неправдой, и истинное зерно будущего разрушения было посажено больше десятка лет назад, — концом правления Кутха.
По толпе пронесся тихий, встревоженный вздох; он опустил глаза.
На него смотрели.
Они все на него смотрели. Кто мог, у кого был обзор — со страхом, с восторгом, с трепетом. Служитель замер, уставившись и позабыв слова; фигуры в одеждах богаче и вычурнее уже переговаривались между собой яростным шепотом.
Сергей поднял руку и коснулся поверхности маски. Холодное, всегда чистое серебро, схожее с вороньим черепом и на вид, и на ощупь, стало мокрым и скользким. Он отвел ладонь и увидел на ней — темно-красное и густое. Темнее, чем было привычно, странной, пугающей консистенции.
Знак Кутха. Кровь богов.
— Да…, — служитель отмер, прочистил голос и провозгласил с новой силой, — да здравствует царевич-ворон!
И все подхватили его шумным криком, неровным карканьем:
— Да здравствует царевич-ворон!
Вопили, кричали, безумные и растерянные.
Сергей поднял руку, заставив их замолчать. Шагом медленным вышел вперед, к Сорокину, и принял из рук его золотую маску. Снял свою, голову наклонив и лицо прикрыв волосами, и заменил на новую.
Обернулся к толпе.
Она стояла неровными группами, жалась друг к другу, переливалась серебром масок, чернотой плащей, кровожадное, бессердечное воронье, и все — кричали. Все возносили его.
Провозглашали — первой волной, до того, как узнает дворец, остальные ветви, до коронации официальной, — его царевичем.
Сильнейшим из них.
Он воздел руки, принимая хвалу их, почитания их, — и улыбнулся.
В маске царевича — истинной маске аватара бога, сделанной из чистого золота, — он не должен был появляться на публике до коронации. Сергей был не против. Придет еще время для этого образа.
Пока что, закончив ритуал избрания, Сорокин попросил его снова маску сменить, и служители меньше рангом, склоняя лица к полу, вывели его наружу через скрытый задний ход. Они показывали дорогу, шепча испуганными голосами свои указания — что было необязательно, он сам жил здесь однажды, служил в той же роли, что и эти мальчишки, пусть и не видел лично перемены власти: ближайшая случилась, когда его официально уже приняли в вороны.
Но они боялись его — боялись и трепетали, и Сергей не одергивал их, не желая возиться с их страхом.
Его проводили до самого дворца, где ждали уже, выстроившись у неприметного входа — не главного, что использовался только для парадных выходов, а обычного, скрытого в саду, — слуги в деревянных муравьиных масках. Ему они поклонились, вычленив среди его спутников, и не поднимали голов, пока он не прошел внутрь.
Сергей знал планировку дворца. Вороны высокого ранга свободно входили внутрь, находясь в прямом услужении у царевича, и он бывал здесь бессчетное количество раз. Но сейчас его вели — ему кланялись, перед ним трепетали, и в этом тоже был ритуал, как был в избрании, как был в коронации; это было частью роли его. Вскоре это перестанет быть удобным — все же, постоянное внимание мешает беспрепятственно выполнять более тайные свои дела, — но пока что он мог чувствовать лишь триумф. Очередной символ успеха плана его.
А потом — чего будет стоить избавиться от лишних взглядов? От нелюбопытных, слабых, незначительных муравьев?
Ожидания его, однако, сразу были нарушены: вместо одинокого триумфа царских покоев его ждал мужчина в собачьей маске. Не золотой, какая полагалась тому по роли — сделанной из легкого, но прочного металла, обычно используемого для доспехов или кольчуг.
Пес встрепенулся, окинул Сергея взглядом — очевидно, узнал: поза его сразу стала выглядеть напряженной, и чувствовалось удивление в движениях его; хотя, может, Сергей видел то, чего ожидал, — поклонился резко, неловко, будто с непривычки, хоть и служил при дворе много лет.
— Се… — он начал произносить имя, но Сергей его оборвал:
— Нарушаете правила в первый же час? Типично, — хмыкнул он. — Но не стоит. Обращайтесь ко мне как должно, Игорь.
Фактически, имена, данные от рождения, не должны были произноситься после клятвы своему богу, особенно между последователями разных богов; но в быту это было неудобно, и правило соблюдалось только в официальных ритуалах.
Но было исключение. Имя и прежняя жизнь царевича уходили в забытье перед обязанностями престола, так что его называли по титулу — и он отвечал подданным тем же, используя личные имена только для семьи и тех, кого считал недостойным: безмасочников, отщепенцев или просто впавших в немилость.
— До коронации еще три дня, — пес ответил грубоватым тоном, которым он маскировал недостаток дипломатии, необходимой для истинной пассивной агрессии; но продолжил, чуть хмыкая, — ваша светлость.
Сергей склонил голову, принимая эту уступку, небрежно взмахнул рукой, отпуская прислугу, и прошел внутрь. Пес не отставал. Это злило: и мешало моменту, и задавало неприятный прецедент — значит, так запросто другой человек может последовать в его покои? Не любой, допустим, а служащий в полиции, глава полиции — но все же.
— Что вам надо? Оборотни покусали? Или чем там вы сейчас занимаетесь, с уменьшенными кадрами…
Стража города, безопасность города, в том числе от бушующей в соседних лесах нечисти — неупокоенных душ — была одной из почетных задач псов.
Так, во всяком случае, те хотели считать.
Пес только недовольно хмыкнул — он почета в этой задаче, конечно, не видел.
— Обсудить вашу безопасность. И личную охрану.
Сергей подавил гримасу.
— Вороны — вот моя личная охрана.
Вороны были выше по рангу, чем псы, — были выше всех, — и хотя у них были собственные обязанности по защите царства, но охрана царевича всегда подпадала под их контроль. К царевичу не должны были подступаться чужаки, и последователям других богов не вверяли охрану тела его. Тем более — псам.
Игорь хмыкнул. Он стоял в углу и косился в окно, не смотрел на Сергея прямо, но тот знал — он внимателен к его реакциям.
— После смерти предыдущего царевича было решено усилить охрану. — Решено кем? Лично псами? Советом? — Развести ответственность по разным фракциям.
Не давать слишком много влияния воронам — или обезопасить царевича нового от интриг и междоусобицы?
Псовые планы вполне могли оказаться альтруистичными — все же, предположение, что вороны будут пытаться грызться между собой в первые месяцы, а то и годы нового правления, было разумным. Так часто бывало: сменялось несколько людей на высшем посту за месяцы, пока не находился один, способный удержаться надолго.
Естественный отбор.
И опасность цареубийства казалась выше для него — человека с его родословной, про которого люди незнающие могут подумать, что он меньше привычен к дворцовым интригам, менее в них искусен.
Отказываться выглядело бы глупостью — или тщеславным самодовольством. Но согласиться означало меньше контроля; и, в самом деле.
Сергей был более чем способен разобраться с внутренними проблемами самостоятельно.
— И что же, — он начал, чувствуя, как Игоря тут же внутренне передернуло от его медового тона, — мне предлагается довериться хваленой преданности псов? Скажите, дорогой мой, а что с вами происходит, когда интересы начальства начинают конфликтовать? Выберете ли вы волю царевича или своего бога? Или голова просто взорвется от напряга мысли?
— Главный приоритет — безопасность и благополучие царства, — отчеканил тот голосом, в котором читалось, что лично ему хотелось бы Сергея засунуть в темницу на веки вечные. Ради безопасности и благополучия, естественно. — Мы служим людям, а не выкашиваем жителей без разбора.
Он кричал что-то подобное, кажется, в их первую встречу, когда интересы воронов столкнулись с делом, расследуемым полицией города. Выкашивать было таким драматичным словом. Это вы еще не видели нашей настоящей работы, Сергей ему тогда ответил.
Сейчас же — только рявкнул, с ощущением дополнительной нежданной победы:
— Вы служите мне.
Игорь дернулся. Выпрямился, неловко склонил голову — поклоном это нельзя было назвать даже пьяным слепцом, но, кажется, это был его максимум, — вместо извинения.
— Совет распорядился по поводу усиления охраны, — выдавил сквозь зубы. — Вы можете обратиться к ним по поводу целесообразности такого решения, ваша светлость. В любом случае, у нас и так недостаток людей после последних событий, чтобы еще расщедриваться на дополнительную фракцию.
Да — верхушку-то Сергей им подрезал значительно. Так, что даже Игорю пришлось отбросить свои простолюдинские замашки и встать во главе.
— Так что это не толпа лишнего народу, — пес продолжил, — а всего один человек. Но он рыцарь.
Сергей поднял брови. Вот это уже было интересно — истинные рыцари были редкостью.
— Настоящий клятвопринесший? И что же, он настолько патриотичен? Или это какая-нибудь развалина, оставшаяся после войны?
В мирное время, что установилось в последние десятки лет, приносить клятву, в которую вписывалась бы охрана царевича и престола, — особенно если рыцарь делал это не ради должности, а до ее получения, — было еще более исключительным случаем.
— Я не знаю его личной истории и деталей клятвы. Но рыцарство было подтверждено.
Сергей кивнул. Игорь говорил уже быстро и стараясь прятать эмоции — хотел разговор закончить побыстрее. Но идея лишней охраны уже не казалась плевком в маску — нет, рыцарь, неспособный отступиться от клятвы своей, означал отсутствие интриг и предательства.
С рыцарем он мог работать.
— Славно, — Сергей сказал больше себе самому, чем собеседнику. — Ну что ж, приводите его.
Игорь дернул головой вниз.
— Он ожидает вас в соседних покоях.
И откланялся — выносить его долго было для Сергея сложно, и он отпустил его, велев, снедаемый любопытством, рыцаря отправить к нему; и, действительно, тот был рядом: всего через пару минут постучали — негромко, но твердо.
Сергей бросил в ответ — заходи, — и дверь открылась, показав рыцаря.
Он был высокий и широк в плечах. Маска полностью закрывала лицо — похожая на ту, что носил Игорь, но будто хищнее, длиннее, с более заметными клыками, сделанная из светлого металла, — и эта интерпретация привычной уже собачьей морды цепляла взгляд, велела остановиться, рассмотреть внимательнее. Он носил части доспеха: металлические вставки на груди и плечах, такие же наручи и сапоги, легкие и практичные, без гравировок, привычных дворцовой гвардии; между серебром металла виднелась черная кожа плаща, чьи полы доходили до колен, и у пояса был пристегнут двуручный меч, громоздкий и явно тяжелый, но рыцарь будто не чувствовал его веса.
Он был словно оживший рисунок из старых книг, что рассказывали героические истории о войнах давно минувших дней, стирая из памяти всю грязь их и кровь: не было в нем ни парадного лоска царской гвардии, ни неказистости типичных псов, ни ярости и угрозы воронов — только уверенность человека, носящего свое оружие не для вида, и скрытая грация.
Только непокрытые руки — с кожей на тон темнее привычного оттенка холеных аристократов, будь то въевшийся загар или урожденная смуглость, с длинными пальцами и виднеющимися линиями вен, — выдавали в нем живого человека из плоти и крови. Они — и темные короткие волосы, и прямая линия подбородка с легкой щетиной, едва видная из-под маски.
Он был красивый, пришла шальная мысль — и осталась непреложным фактом в голове.
Рыцарь — удобная пешка, оружие в умелых руках и не более — не стоил того, чтобы думать о нем, тратить на него мысли свои. Безоговорочное послушание обычно не вызывало у Сергея интерес больший, чем мог бы вызвать красивый клинок, случайная безделушка.
Но — он подумал, осматривая свое новое приобретение, — возможно, ему найдется применение иное.
Рыцарь поклонился в приветствии — так же коротко и неумело, как Игорь, но без налета недовольства, без вложенной дерзости. И подумалось: волосы его кажутся очень мягкими; как будут они ощущаться между пальцев, если рукой провести?
Сергей склонил голову. Спросил сразу, не желая времени терять на бессмысленные приветствия:
— И что у тебя за клятва, в честь которой ты пошел охранять меня?
Это не было важным.
Клятвы нельзя было нарушить, невозможно было найти в них дыры, уступки, возможность обмана — и рыцари были не теми людьми, кто желал бы такое сделать.
Но Сергею было интересно. Рыцарь был моложе, чем он представлял — одного возраста с ним самим? — и что, начитался романтических историй в детстве? Мечтал охранять царство? Служить двору и царевичу?
И поэтому он чуть не вздрогнул от удивления, услышав ответное:
— Я не рассказываю ее слов никому, ваша светлость, — хриплым, будто поврежденным голосом.
— Разве ты можешь ослушаться приказа?
— Как и любой человек. Если ему приказывают сделать что-то, что он делать не хочет, — рыцарь пожал плечами с удивительно равнодушным видом, прямо смотря в ответ. Глаз его за прорезями маски не было видно. — Моя клятва велит мне служить вам, а не разбалтывать все свои секреты по первому же вопросу. Их я должен… защищать.
Сергей уставился на него на пару секунд, а потом, не сдержавшись, рассмеялся.
Непривычный звук карканьем зашумел в ушах.
Никакого безоговорочного послушания, стало быть; и в мыслях не было. Что ж — так становилось гораздо, гораздо интереснее.
— Твоя взяла, — он кивнул, рассматривая рыцаря с новым любопытством. — Оставайся при своих тайнах.
Тот только молча склонил голову.
— Совет или псарня уже дали тебе указания?
— Только сопровождать вас личной охраной. И главный пес показал мне место, где поселиться, возле ваших покоев.
Комнаты рядом, в которых тот ожидал прибытия нового царевича.
— Что, никаких дополнительных наказов? А как же шпионить за мной и доносить все Совету?
Рыцарь помолчал с пару секунд, а потом ответил:
— Боюсь, они посчитали мой склад ума неподходящим для этой роли, — без малейшей эмоции.
Будто бы принимая такое пренебрежение как данность. Сергей еле удержался, чтобы не хихикнуть вслух.
— Оставим их самих переживать это непосильное разочарование, — но сам от доли сарказма все же не удержался.
Рыцарь молчал, и мелькнула мысль, случайная и незваная: наверное, он улыбнулся там, под маской; и это было куда интимнее образов, что промелькнули у Сергея в голове при первом впечатлении — как бы выглядел рыцарь в маске одной лишь, — и он прогнал ее, недовольный собственным воображением.
— Хорошо. Сегодня мне твои услуги будут не нужны, можешь пока осваиваться. Разве что, не знаю, поотпугивай Игоря от моей двери, если он снова заявится, да и кого угодно — советники явно будут невыносимы до самой коронации. Тут они не осмелятся высказывать претензии к твоему складу ума или, ммм, плеч… Спасибо, да. Рад был знакомству.
Он склонил голову; не поклон, не снисходительность — позабытая вначале вежливость. Рыцарь поклонился в ответ, а потом начал — тише и будто растерянно:
— Мое имя…
— Должно оставаться между тобой и твоим богом, — Сергей прервал его, но продолжил мягче, увидев напряжение рыцаря от резкого тона, — в быту, может, все игнорируют эту традицию, но царевичу не положено ее нарушать.
А потом — хотя никто не требовал у него пояснений, не мог их потребовать — добавил:
— С сегодняшнего дня и до самой моей смерти я принадлежу не себе, а народу моего царства. Личная жизнь, имя, лицо — все это должно быть забыто, больше недоступно ни мне, ни кому-либо еще. И я должен отвечать взаимностью своим людям, видеть в них подданных — и свой долг. Не отдельных людей.
Ничего личного, ничего человеческого — ни в нем, ни в других; и имя его должно быть сожжено, недозволенное ни людям, ни проклятому Кутху.
Рыцарь не шевельнулся, слушая его, но поза его потеряла то напряжение, что было заметно сначала; а потом сказал, будто бы походя:
— Пса-то вы называли личным именем.
Трижды за день насильно вырвал Сергея из привычно серьезного настроения.
— Ну, — он протянул, — его-то я не уважаю.
Чужие плечи дрогнули тенью смеха.
— Но скажи мне вот что, — продолжил Сергей, подходя ближе, — твоя маска отличается от типичных псов. Это знак рыцаря? Или так было принято там, где ты вырос?
Ему хотелось дотронуться до резких линий, прочертить их пальцами, словно это призовет дух бога, покажет истинное его лицо; рука, ведомая желанием этим прежде, чем мозгом, дернулась, протянулась вперед. Он замер, пытаясь унять случайную блажь — и столкнулся с рукой рыцаря.
И, превращая слабость свою, машинальный поступок в намеренный, пальцами провел по тыльной стороне ладони. Почувствовал старые мозоли — от тренировок с мечом, вероятно; но они могли быть и от обычной работы простолюдина.
— Потому что это не пес, — ответил рыцарь; голос его сломался на последнем слове, сменился полубеззвучной сиплотой, — а волк.
На этом он поклонился — глубже, правильней — и вышел, оставив Сергея одного, с пустотой между разомкнутых пальцев.
Он запер дверь в покои свои и, наконец-то оставшись один, смог осознать, прочувствовать свою победу. Главный триумф свой. Первый шаг, первая выигранная битва — первая настоящая битва этой войны.
Как символ ее — место, раньше дышавшее предыдущим царевичем, его привычками, теперь хранило девственную чистоту. Ждало нового воцарения, правления нового: его правления.
Сергей прошел в спальню, снял маску и подошел к зеркалу, спрятанному в углу возле кровати. Снял шелковую ленту, намотанную на лицо, и посмотрел в глаза своему отражению.
Победа была близка. Он был на нужном пути — на правильном пути, наконец-то на истинном своем пути, и ничто не могло его остановить: ничто не способно было на мощь такую, на интеллект, на хитрость.
— И сгинут в огне сам Кутх и все, пресмыкающиеся перед ним, — Сергей прошептал, улыбнувшись.
И тут отражение его улыбнулось в ответ, показав острые зубы, моргнуло глазами, золотыми, как маска царевича, и вырастило огромные, вдвое больше его, усыпанные черными перьями крылья.