Work Text:
Чанбин целует его запястье, лежа близко-близко, свернувшись под боком. Он прижимается губами к мягкому боку, скрытом футболкой и ладонью гладит живот. Сынмин проходится пальцами по его спине, чувствуя, как кожа реагирует на касание мурашками. Чанбин весь наэлектризованный, а Сынмин – проводник. Любовь ему передается и курсирует внутри, от макушки до кончиков пальцев. Она пропитывает и обволакивает, будто сахарный тягучий и тёплый сироп.
Его пальцы цепляют край футболки, и теребят его, смешно и несмело. Так, будто просят разрешения. Сынмин шумно выдыхает и, кажется, его понимают без слов. Потому что Чанбин двигает край выше и, поднявшись, касается губами кожи. Он все ещё поглаживает бок большим пальцем, когда оставляет поцелуи где-то под рёбрами. Они короткие и лёгкие, как перышко, и от того чересчур осязаемые. От каждого такого прикосновения сыпятся искры, а Чанбина к его животу магнитит со страшной силой. Влага остаётся на коже тонким шлейфом, испаряясь, она приятно холодит тело.
Чанбин расцеловывает каждый кусочек открытой кожи, не пропуская ни миллиметра, заставляя вздыхать от каждого ощущения: она под его руками и губами горит, будто на неё попало перцем.
В комнате жарко, воздух плотный и раскаленный, и от жары ли – у Сынмина нет ответа. Он двигается ближе, чтобы прохлада от вентилятора попадала на лицо. Чанбин отрывается от своего занятия и следит взглядом за движением.
Сынмин прячет румянец в изгибе локтя, когда Чанбин мажет кончиком языка от пупка вверх, до самой кромки смятой футболки. Он целует так ещё пару раз, ведёт носом по изгибу мышц, дыханием по влажным ещё следам поцелуев. Сынмина морозит и стон срывается с губ. Это все ещё щекотно и он тянет улыбку, убеждаясь, что Чанбин на него смотрит.
Сынмин чувствует себя восхитительно и влюбленно. Он думает, они – как неразлучники: без таких его касаний Сынмин не выживет. Исчезнет и рассыпется в пыль, как только это прекратится. Сердце норовит пробить грудную клетку и выпрыгнуть, обязательно прямо Чанбину в руки. Будто в собственной груди ему теперь тесно, и достаточно места будет только с ним: в его руках, способных обнять весь мир, но обнимающих только Сынмина; в его душе, слишком широкой и доброй. В конце концов, рядом с его, таким родным, сердцем.
В черепной коробке у Сынмина тихо и пусто, но он думает о том, как сильно любит, и эта мысль стучит и грохочет, рвется наружу и срывается с губ.
– Люблю тебя.
Его футболку одергивают вниз, и он непонимающе поднимает голову. Чанбин там, под ней, продолжает его целовать. Дурашливо и нарочно громко. Он причмокивает, вновь касаясь, порывисто и часто, исцеловывая так, будто пытаясь насытиться. Сынмин гладит его по голове через ткань и думает, о том, как же чертовски хорошо.
Жарко. Испепеляюще горячо. Прохладно и приятно. И щекотно-щекотно-щекотно.
Он задушено смеётся, пытаясь вывернуться. Чанбин подпихивает свою руку ему под поясницу и удерживает одним весом. Он держится на предплечье, чтобы не давить так сильно.
Сынмин в этом сладком плену и больше не пытается сдвинуться. Чанбин трется щекой о его пресс, его волосы щекочут грудь, его пальцы считают позвонки. Он специально часто-часто моргает, задевая ресницами кожу, вызывает клокочущий в груди смешок. Он затихает, все также под футболкой, и Сынмин заглядывает в ворот.
В комнате темно, светят только фонари за окном. Чанбина внизу тем более не видно, но он чувствует движение и чуть поворачивает голову. Теперь можно заметить его очертания и, кажется, даже глаза. Блестящие задорно и хитро.
Чанбин стискивает его рукой крепче, будто фиксируясь. Сынмин чувствует подвох и боязливо приподнимается. Чанбин глубоко и медленно дышит, горячо опаляя ребра. Дует тоненькой струйкой воздуха нарочно, доводя до мурашек. А потом резко подается вниз, вдохнув поглубже, выдыхает Сынмину прямо в живот, трется носом о него, издавая смешные звуки. Сынмин смеётся в голос и вертится, пока Чанбин повторяет это ещё несколько раз, звонко целует напоследок и выскальзывает обратно наружу, оставляя после себя жар, как от вулкана.
– Эй, ну не надо, щекотно же, – Сынмин возмущенно и запоздало подскакивает и бьется головой об изголовье.
Чанбин тянет его к себе вниз вместе с подушкой, гладит ушибленное место, треплет и без того спутанные волосы.
– Прости, прости, очень больно? Дай поцелую, – Чанбин кудахчет над ним, как наседка, и действительно целует, сгребает к себе в объятья и гладит по голове, причитая: “Бедный мой, ударился, ну, все-все.”
Сынмина это веселит, но он сдерживает улыбку, и дует губы притворно обиженно. Только, чтобы получить заслуженный поцелуй в губы.
– Все в порядке, мне не больно, – говорит Сынмин, как только Чанбин его целует, и смущенно улыбается. Чанбин смотрит на него серьёзно, будто не верит, и нависает сверху. Сынмин выше, но рядом с ним – маленький. Чанбин двигает подушку выше, закрывая деревянное изголовье.
Сынмин касается кончиками пальцев его щеки, обводит контур, надеясь, что мышечная память эти изгибы запомнит. Чанбин ластится к его руке, подставляется, позволяя себя погладить, он тянется за рукой, пытаясь продлить ласку. Мило. Сынмин вплетает пальцы ему в волосы, перебирает очаровательные кудряшки.
Чанбин целует в обе щеки, в лоб и в уголки губ, в подбородок и за ухом, снова в губы. Легко и смешливо чмокает кончик носа и приваливается под бок, расположив голову на груди.
Сынмину совсем не тяжело, страшно только, что Чанбин слышит, как колотится сейчас его сердце.
Хороший. Их пальцы сплетаются так естественно, Сынмин поглаживает его ладонь большим пальцем и тянет к себе ближе. Чанбин перехватывает ее и запечатывает поцелуем, подкладывает себе под голову.
– Я тебя тоже люблю.
Чанбин лежит на нем, закинув колено поверх его ног, так собственнически и по-дурацки. Сынмин не будет жаловаться: ему все нравится. Нравится любить и влюбляться снова. Нравится чувствовать себя подходящей частью пазла, быть для кого-то зонтиком в дождливую погоду или мороженым в жару, быть самым желанным и необходимым постоянно и беспрекословно.
Чанбин на нем крутит головой, пытаясь улечься удобнее, его рука, все ещё обнимающая, вновь опускается на пояс. Он приподнимается выше, ближе к ключицам, рисует на них что-то взглядом: он туманный и далёкий, как Андромеда, и тёплый, как майский вечер.
Сынмин прогибается и погибает, когда Чанбин вдыхает его.
Сынмин осознает слишком явно, что его любят. Он наивен и самонадеян, но полагает, что Чанбину он необходим как кислород. Иначе зачем он вот так ведёт носом по его коже, зачем так зарывается им Сынмину в макушку, втягивая воздух. Зачем целует в изгиб шее и касается кончиком носа его собственного. Сынмин надеется, что его собственный запах оседает в его лёгких и въедается в носовые пазухи. И Сынмин надеется, что его запах испаряется быстрее скорости света, только чтобы Чанбину было его мало и приходилось так его целовать. Снова и снова. Щекотно и нежно. Всегда. Потому что Сынмин без этого пропадёт.