Work Text:
— Это уже третий ухажер, которому ты дал от ворот поворот, taoba, — замечает Эймонд, догоняя Люцериса по пути вдоль коридора.
— Taobus, — шипит он. Люцерис знает, что Эймонд произносит слово неправильно только ради того, чтобы позлить его, но каждый раз у него получается. — Я вовсе не спугнул его. Вообще-то, мы даже договорились встретиться завтра и потренироваться.
Эймонд мягко хмурится, и на чьем-то чужом лице это выражение наверняка казалось бы очаровательным.
— Потренироваться в чем?
— В боевом искусстве.
Он фыркает.
— Слепой слепого водит.
Люцерис распахивает рот, чтобы заметить, кто из них тут действительно слепой, но не может, ведь все шутки про глаз Эймонда были строго-настрого запрещены после ужина 127 года От Завоевания, который закончился эффектным столкновением запеченного в молоке поросенка королеве на колени и гибелью тех крупиц достоинства, которыми все еще обладали Эймонд и Люцерис.
Эймонд расплывается в кошачьей усмешке, когда видит, что Люцерис придерживает язык.
— Что ж. Если вам понадобится помощь настоящего мастера, я обязательно приду.
— Не придешь.
Рубашка первого кавалера, с которым Эймонд остался в одной комнате, вся вымокла в вине, когда принц абсолютно случайно опрокинул кубок на бедного юношу — прошу простить, я немного переборщил, — хотя он едва пьёт и уж точно никогда до состояния тумана в голове. Второй ухажер заработал сломанный палец на ноге, когда Эймонд тоже абсолютно случайно наступил на него всем своим весом, умещающимся в шести футах. Третий потерялся во время охоты, куда Эймонд явился по собственному приглашению. Пришлось посылать за ним поисковый отряд, а позже его отыскали забившимся под иву, бормочущим бред о демоне с белыми волосами.
Теперь ради всеобщей безопасности Люцерис держит своих знакомых как можно дальше от Эймонда. Дядя видится ему жутким чудищем, которое кто-то по неосторожности пустил однажды в замок.
— Разве? — вызывающий блеск в его глазах ясно дает понять, что Эймонд достаточно безумен, чтобы три дня подряд торчать на тренировочной площадке во дворе, если это доведет Люцериса до ручки.
— Да. Мы отправимся в город.
— С ним?
— Да.
Лицо Эймонда стремительно принимает серьезное выражение.
— Это опасно.
— Боги, только не начинай снова!..
— Это опасно! Ты что, забыл…
— «Ты что забыл», — передразнивает Люцерис писклявым голосом. Он вскидывает руку. — Это произошло всего один раз, а Королевская Стража даже не подпустила их близко ко мне.
В результате той схватки Люцерис оцарапал щеку, а выражение лица Эймонда на протяжении следующих трех недель становилось каменным всякий раз, когда он смотрел в его сторону, словно даже малейший дефект на лице превращал племянника в какое-то мерзкое создание.
— Это были убийцы, — мрачно напоминает Эймонд.
— Нет, это были просто несостоявшиеся похитители. — Это же сущие мелочи. Даже позорнее, чем пытаться убить кого-то и провалиться в этом.
— Боги, иногда ты такой глупый.
— Только иногда? — спрашивает Люцерис в притворном изумлении. — Уж лучше так, чем постоянно быть жутким надоедой.
— О, прошу простить, мой лорд. Оставлю вас в покое.
Люцерис стискивает зубы, потому что Эймонд использует обращение «мой лорд», только когда хочет добавить «Стронг» в конце, но это упоминание тоже под запретом еще со дня свадьбы Эйгона и Хелейны. Это событие закончилось менее увлекательным образом, чем рухнувшая свинья — Люцерис рыдал в саду целый час, а Эймонд с нарастающей паникой пытался успокоить его. Они не говорят об этой ночи. И о глазе тоже. Они не говорят о…
— Мы идем в одном и том же направлении, — сообщает ему Люцерис, потому что Эймонд, по всей видимости, нацелен сегодня быть особенно тупоголовым.
Эймонд оглядывается по сторонам.
— Неужели, похоже на то.
Люцерис подавляет раздраженный стон.
— Не смей мне мешать.
— С чем? Ты думаешь, у тебя есть шанс с этим простофилей?
— Разве так невероятно, что я хочу завести друга?
— У тебя есть друзья. — Лицо Эймонда становится таким глупым, когда он растерян.
— Не из числа моей родни!
Как же нелепо Эймонд выглядит. Люцерис готов поспорить, что сквозь его череп можно разглядеть, как шестеренки крутятся у Эймонда в голове, пытаясь осознать, в чем именно Люцерис прав, и как можно оспорить его точку зрения.
— Мне бы хотелось, чтобы они не пялились так, словно хотят тебя поиметь.
Люцерис вновь удерживает себя от крика, который вырывается наружу неразборчивым бульканьем.
— Ты просто невозможен.
Ему отчаянно хочется заявить, что это вообще не его дело, но разумеется, Люцерис не может. Не может, потому что есть еще одна тема, которую запрещено поднимать с момента объявления на Дрифтмарке десять лет назад, послу худшей ночи их жизни. Прошло десять лет. Десять лет с тех пор, как Эймонд получил дракона и потерял глаз стараниями Люцериса. Десять лет с тех пор, как Алисента поранила его матери руку, а король заявил, что раз они не могут разрешить свои распри как взрослые благоразумные люди, он сам положит им конец.
Десять лет с тех пор, как Эймонда и Люцериса обручили. Они привыкли не ругаться по этому поводу. Вместо этого они ругаются по всем остальным.
***
Как обычно, их сажают рядом друг с другом в конце стола. Эта традиция берет свое начало с тех пор, как все поняли, что даже если рассадить их в противоположные углы, они все равно продолжат спорить, но при этом вовлекая в свои словесные битвы еще и всех, кто сидит поблизости.
Суть теперешней рассадки состоит в том, что даже если они сцепятся и полетят на пол, то хотя бы не испортят ужин всем остальным.
Но в последнее время это почти не случается. Только в прошлом году был инцидент, потому что Люцерис съел последнюю булочку с тарелки Эймонда, и кто, черт возьми, вообще затевает драку из-за хлеба? Таким жадинам даже добавки не положено. Эймонд и прошлые три рогалика не заслужил, потому что не смог удержать их на своей тарелке, подальше от загребущих рук племянника. Люцерис считал, что Эймонду, достопочтенному гению-мечнику их поколения, не помешали бы рефлексы получше.
Так что да, он оказался на полу, Эймонд — сверху него, и волосы у них были полностью измазаны соусом. Так, ничего серьезного.
— Даже не думай об этом, — низко предупреждает Эймонд. — Я тебя пырну.
Люцерис хватает рогалик, который Эймонд только что закончил покрывать маслом и медом, но роняет его и отдергивает руку прежде, чем Эймонд успеет схватиться за нож. Он просто помогает дяде развить бдительность.
Эймонд наблюдает, как он кладет себе на тарелку еще один кусок говядины и спрашивает:
— Как ты умудряешься столько лопать и все равно оставаться тощим? — Это ведь даже не серьезный вопрос. Не стоит утруждать себя ответом.
— Я не тощий, — произносит Люцерис.
Бровь Эймонда приподнимается.
— Я могу поднять тебя одной рукой.
— Спорю, что не можешь, — говорит Люцерис, пережевывая мясо и не поднимая взгляда.
— На сколько?
Люцерис задумывается.
— Один дракон, — наконец отвечает он.
— У меня уже есть, — шутит Эймонд, боже, и он ведь считает себя умным.
— Придурок.
Джофф, сидящий рядом с ним, хнычет:
— Матушка, они опять начинают.
Никто не отвечает. Наверное, брат вытянул короткую палочку, когда решали, кто будет сидеть рядом с Люцерисом. А вот Бейла умудрилась выиграть все шесть раундов. Джейс раньше постоянно проигрывал, но однажды влез в их ссору — к огромному неудовольствию и Эймонда, и Люцериса, — так что с тех пор его сажают как можно дальше от парочки.
— Три дракона, — торгуется Эймонд. — Или откажись от похода в город с этим олухом Дарри.
— И чем же я буду тогда заниматься? — спрашивает Люцерис.
Лицо Эймонда принимает очаровательно-задумчивое выражение.
— Не знаю. Мне-то какое дело?
— Да, я тоже себя об этом постоянно спрашиваю. — Люцерис хватает последний рогалик и засовывает его себе в рот — но успевает лишь наполовину, прежде чем Эймонд отбирает вторую. Он удерживает ее между большим и указательным пальцами с явным отвращением на лице, пока Люцерис пытается дожевать остатки и не подавиться от смеха.
Эймонд качает головой и кладет нетронутую половину на тарелку Люцериса. Они оба знают, что рогалик изначально предназначался ему. Эймонд ненавидит мед.
— Животное.
Люцерис проглатывает свой приз.
— Никакого спора.
— Потому что ты знаешь, что проиграешь.
— Ты не можешь поднять меня одной рукой. Двумя, возможно. — Люцерис чувствует, что лицо у него покраснело от вина.
Щеки Эймонда тоже слегка зарумянились.
— Спорим на это? — бормочет он.
— Нет.
— Хм.
Люцерис раньше терпеть не мог этот звук, он и сейчас выводит его из себя, но с ним в последнее время происходит что-то странное, опаливающее низ живота сладким трепетом, когда Эймонд ведет себя как Эймонд. Он дергает ногой под столом, стараясь угомониться.
— Матушка, — умоляет Джофф, — пожалуйста, скажи им прекратить.
***
Скорее всего, в ту ночь, когда король Визерис положил вынужденный конец распрям своей жены и дочери, он пытался помирить и Эймонда с Люцерисом. У него не вышло. По общей договоренности, они не беседуют о помолвке. Даже на протяжении тех ужасных дней, когда Визерис потребовал, чтобы они все вернулись в Королевскую Гавань, это не обсуждалось. Но по странному стечению обстоятельств это событие подарило им кое-что общее: они оба ненавидели, что их привязали друг к другу.
Их матери пытались воспротивиться этому союзу, что только усилило сплочение мальчиков, ведь они оба заключили, что это родительницы виноваты в помолвке. Люцерис воспринимал ее как наказание, которое совсем не заслужил. А Эймонд — как очередной знак отцовского пренебрежения. Однажды в тишине ночи они решили объединить силы, чтобы расторгнуть помолвку. После нескольких лет ярого планирования и ночных заговоров, которые велись в проходе между комнатой Эймонда и другими королевскими покоями, они решились на важный шаг. Одному было двенадцать, второму шестнадцать, и они попробовали поговорить с дедом лично.
Именно что попробовали.
Король ужасно чувствовал себя в тот день и был так счастлив видеть их вместе.
Не прошло и месяца, как он умер. Все шансы на расторжение помолвки были утеряны, и даже когда его мать взошла на трон, они знали, что она не станет пренебрегать последним желанием отца. Похороны были жутко длинным, слезливым, изнуряющим событием. Люцерис все время думал о Лейноре. Эймонда не было на тихом пиру после церемонии. Ночью Люцерис нашел его в одном из секретных проходов, соединяющем их комнаты, уткнувшимся в книгу.
Было ясно, что он не читал. Дядя не хмурился, как обычно, и не снял повязку. Ему иногда было больно, если он читал с ней.
— Грустить — нормально, — сказал ему Люцерис, вспоминая, как он не мог делать ничего другого после смерти Лейнора.
— Я не грущу, — ответил Эймонд, но он был совсем один, а это уже само по себе было грустно.
— Хорошо. — Люцерис сел рядом, раскрывая собственную книгу, которую захватил из комнаты, и долгое время никто из них ничего не говорил — пока Эймонд не спросил, что это он там читает, назвал его книгу скучной и дал свою взамен.
— Вот эта лучше, — сказал он, и так и оказалось.
Люцерис читал вслух, пока не заметил, как пялится на него Эймонд.
— Прости, — пробормотал он.
— Ничего страшного. Если тебе приходится произносить слова вслух.
— Не приходится. Я могу пойти к себе, если мешаю.
— Нет, — вдруг резко отрезал Эймонд. — Эту книгу можно читать только тут.
Люцерис заявил, что это ужасно глупое правило, а Эймонд ответил, что это неправда, ведь это правило придумал он, и книга тоже была его, а если Люцерис хотел ее читать, то нужно было оставаться рядом.
— Ничего страшного, если тебе нужно читать вслух, — вновь добавил Эймонд.
— Да не нужно мне, — ответил Люцерис.
— Но ты можешь, — настоял дядя.
Люцерис не смог забыть это мгновенье с тех пор, ведь Эймонд впервые о чем-то попросил его. Люцерис читал вслух, а Эймонд слушал, пока глаза не начали слипаться и он не уронил голову ему на плечо. Они провели так всю ночь. Первую, но не последнюю. Наверное, поднялся бы жуткий шум, если бы кто-то заметил их, но они были лишь вторыми детьми. Никто их не нашел. Люцерис почти все время наблюдал за Эймондом, довольный возможностью разглядывать его, не встречая ответного внимания. Люцерис снял повязку и вдоволь поглазел на сапфир. Интересно, причинял ли он боль. Может, стоило извиниться. Но казалось слишком поздно — и если бы он попросил прощения, Эймонд бы стал ненавидеть его чуточку меньше. А если бы Эймонд стал ненавидеть его чуточку меньше, Люцерису бы тоже пришлось ненавидеть его чуточку меньше.
И кем бы они тогда стали друг другу?
Он покинул Эймонда до восхода солнца, но книгу забрал с собой. Эта тема ни разу не поднялась, но спустя месяц он заметил пропажу своего любимого плаща. Так и обстояли между ними дела. Так, думал Люцерис, буду обстоять между ними дела до скончания времен.
***
Встреча в городе выходит неплохой. Наследник Дарри и он сначала идут в кузницу, посмотреть, как куют мечи, потом тренируются с небольшими клинками на заднем дворе, а затем выбирают, что бы им купить. Его почти-друг приобретает новое лезвие, а Люцерис покупает пряжку из тончайшего филигранного серебра, потому что та, что носит Эймонд на ремне, ужасно заржавела и расхлябалась, с такой и на люди стыдно показываться. В последнее время дядя вообще взял за привычку не застегивать ремни нормально, а связывать их в узел — это опасно, глупо, а еще Люцерис только по дороге домой понимает, что почти все время, которое удалось урвать подальше от своего зверского родственника, он только и делал, что думал о нем.
Ненависть, решает он, чудовищная болезнь.
Они с Дарри договариваются о встрече следующим утром. Дэрен Дарри — оруженосец сира Дарклина, достаточно благородный юноша. Эймонд однажды спросил Люцериса, зачем он потакает этим свиданиям, а Люцерис ответил, что хочет познакомиться со всеми знатными холостяками в городе, прежде чем наступит счастливый день, когда их помолвка будет окончательно расторгнута. Эти слова ему самому показались бессмысленными. После дюжины попыток найти кого-то стоящего его усилий они казались еще и глупыми.
Он тогда спросил Эймонда, почему он не займется тем же самым. Эймонд рассмеялся и ответил, что ни за что не будет тратить время на подобную ерунду, ведь оказаться привязным к кому-то будет сущим кошмаром.
Хотя бы в этом они были согласны.
Когда Люцерис возвращается в замок, он легко ужинает, но так и не заканчивает трапезу, а направляется в сторону секретного прохода, который должен привести его в покои Эймонда. Он стучит по двери, но не дожидается, пока ее откроют, как обычно. Худшим, что с ним приключилось после подобного, было столько обнаженной кожи, сколько он еще никогда не видел у Эймонда, но видел у своих братьев. И вид был вполне себе ничего.
Люцерис протопал мимо него и приказал надеть рубашку, а затем спросил:
— Ты видел волосы лорда Бранда?
Эймонд ничего не ответил, а потом натянул брюки и сказал:
— Какие же это волосы. Это был труп животного.
В этот раз ничего подобного не случается. Комнаты Эймонда пустуют. Что хуже — в них темно. Свечи потушены, в очаге нет огня. Люцерис испытывает странное негодование, словно кто-то должен был предупредить его, что Эймонда здесь не будет. Он хочет открыть дверь и спросить стражу: это еще что за новости?
Вместо этого он возвращается к секретной двери, идет в свои покои, выходит через нормальный проход и направляется в опочивальню Эйгона.
Стражник Эйгона караулит возле двери, выглядя как обычно затравленным.
— Мой принц, — приветствует он с кивком.
— Эйгон не забрал Эймонда в город? — он знает, что они иногда гуляют вместе, но предпочитает не думать об этом.
— Э… Нет, мой принц. Эйгон внутри.
Из-за двери слышится женский смех, совсем не похожий на голос Хелейны.
— А Эймонд там? — спрашивает Люцерис, стараясь звучать… в общем не так, как он себя чувствует.
— Нет, мой принц.
— О.
Что ж. Хорошо. Он тащится обратно. Эймонд жуткий зануда, но он всегда здесь. Они вместе томятся в этом замке, скованные рука об руку. Таков порядок вещей. А Эймонд все испортил. Люцерис решает разозлиться. Он злится всю ночь, представляя Эймонда во всяких нелепых, постыдных сценах, чтобы немного успокоить себя. Может, его переселили на кухни за то, что он такой стервец. Может, ему пришлось поехать на охоту с сиром Колем. Может, он в городе, купает свою драконицу. Он так поступил в прошлый раз, когда Люцерис сказал, что она воняет.
Но утром Эймонда все еще нет.
***
Это просто несправедливо, рассуждает Люцерис, когда Эймонд не является на завтрак. Никто не озадачен его отсутствием. И Люцерису даже толком не спросить, где Эймонд шатается. Надо бы радоваться, что он пропал, и Люцерис может в кой-то веки поесть в тишине и спокойствии, но ему кусок в горло не лезет, а то, что лезет, сворачивается в желудке кислотой.
Обычно тренировочное поле — беспроигрышный вариант, но и там Эймонда нет. Тогда, думает Люцерис, дядя в библиотеке, зарылся по самую макушку в какие-нибудь книжки по философии, земледелию на Севере или валирийской истории, на которой он в последнее время прямо-таки помешался. Но вновь его ждет неудача. С нарастающей тревогой Люцерис направляется в септу. Эймонд иногда ходит туда вместе с матерью или даже сам по себе — замаливает свои жуткие грехи, догадался Люцерис, пару раз составив ему компанию, — но Эймонд и тут не появлялся.
Люцерис проверяет на кухне, в покоях Хелейны, даже к Джоффу приходит — С чего бы ему вообще здесь быть? — но дяди нигде нет. Он уже не просто волнуется. Отчаяние приводит его к Алисенте, но как только он понимает, что Эймонд не с ней, то сразу уходит.
В полдень он торчит на лестнице, надоедая слугам, придворным и стражникам, которые вынуждены кланяться и протискиваться мимо, огибая его, словно опасное препятствие на турнире.
Его личная охрана, приставленная после неудачного покушения в прошлом году, околачивается поблизости и кажется уже порядком измотанной бесполезными поисками. Люцерису нечего терять, поэтому он спрашивает сира Эррика и сира Аррика:
— Вы не видели Эймонда?
— Нет, мой принц, — отвечают оба.
Ему их почти жаль. Решено. Люцерис поднимается со ступенек, решительно фыркает и отряхивает тунику. Мать точно должна знать.
Ее поиски занимают почти так же много времени, как охота на Эймонда, но наконец, Люцерису удается поймать ее в саду в окружении придворных дам, Бейлы и Рейны. Они вежливо приветствуют его.
Какой ужасный расклад событий, ведь меньше месяца назад Бейла затащила его в укромный уголок после одной из ссор с Эймондом и любезно поинтересовалась, действительно ли ему не нравится ругаться с Эймондом, а если нравится, то это, по-видимому, что-то да значит. Разумеется, это значило, что Люцерису следовало больше никогда не беседовать с ней. Рейна предприняла похожую попытку, увенчавшимся тем же самым. Он около двадцати дней не разговаривал с ними и приседал Эймонду на уши, рассказывая, как всё это глупо. Эймонд согласился.
Люцерис прощается с последними крупицами достоинства и спрашивает мать:
— Ты не видела Эймонда?
— Нет, — отвечает матушка, — он уехал.
— Уехал? Куда?
— В Штормовом Пределе неспокойно. Он полетел к лорду Борросу, чтобы разобраться.
Люцерис старается нацепить на лицо невозмутимое выражение. Эймонд теперь таскается по важным поручениям. Великолепно.
— А почему он? — спрашивает Люцерис.
Ясное дело, из-за Вхагар. Всякий раз, когда королевской чете надо кого-нибудь приструнить, посылают Эймонда, всего такого высокого и устрашающего, с его длинными таргариеновскими волосами, мечом наперевес, в темном одеянии — воплощение истинного валирийца. Люцериса же используют только в случаях, когда лорда юного возраста — или с определенными предпочтениями, — нужно переманить на их сторону и попросить хорошо себя вести.
— Вообще-то, — начинает матушка, — мой милый, — ужасный знак, — я хотела с тобой кое о чем поговорить. — Она глядит на фрейлин, на Бейлу и Рейну, которые казались радостными, когда он пришел, а теперь побледнели. Все они кланятся и спешат их оставить, но останавливаются где-нибудь поблизости, чтобы хотя бы частями подслушать разговор. Люцерис прекрасно понимает, что это значит. Мать собирается сообщить ему не очень-то приятные новости.
Когда дамы уходят, она поправляет юбки и натягивает на лицо довольную улыбку.
— Как ты знаешь, Джейс сейчас на Севере, пытается наладить политические отношения с лордом Криганом Старком.
Люцерис удерживается и чудом не закатывает глаза. Если политические отношения включают в себя совместную охоту, езду верхом, клятвы на крови и обмен романтическими глупостями шепотом в цветочном поле, то да, Джейс именно этим и занимается, судя по письмам. До него вдруг доходит. Глаза пораженно распахиваются.
— Но ты ведь не отправила его… — Невозможно. Лорд Боррос и Эймонд…
— Не… не в этом смысле. Но у него есть четверо дочерей близкого к Эймонду возраста.
Он мотает головой, потому что, разумеется, ослышался. Наверное, что-то с воздухом не так, или стены заставляют с ума сходить.
— Что, прости?
— О, — бормочет она. — Понимаешь… — ничего он не понимает.
— Мы помолвлены! — вскрикивает он.
Она морщится, но по выражению ее лица Люцерис понимает, что она ждала именно такой реакции.
— Это было всего лишь прихотью отца. Я знаю, что ты проводишь время с другими юношами.
Он беспомощно распахивает рот. Другие юноши. Как будто Люцерис всерьез относится к Дарену, черт его побери, Дарри, или дураку Блэквуду, или кому угодно из них.
Ее руки в примирительном жесте вскидываются, словно она вот-вот попросит lykirī.
— Сейчас в вашем союзе нет никакой пользы. Если ты хочешь выйти за члена семьи, Дейрон все еще свободен и ближе к тебе по возрасту.
— Дэйрон?! — вопит Люцерис. — Дейрон… это отвратительно… я бы ни за что!..
— Родной, я думала, ты порадуешься этим вестям, — это неправда, ведь тогда бы она не говорила с ним таким тоном. — Вы же никогда не ладили, хотя мы до последнего надеялись.
Чудесно, они с Алисентой обсуждают их. Это заговор. А Люцерис остался за его пределами.
— Но прошло десять лет!
— Да, а свадьбу так и не сыграли. После столь долгого бездействия более чем уместно объявить соглашение недействительным. Его цель уже достигнута, оно принесло нам покой, — она ненадолго задумывается. — Ну, хотя бы частично.
— Он в Штормовом Пределе. Выбирает себе жену.
— Если всё пройдет хорошо. А ты сможешь выбрать собственную пару.
— Но это же… это не так просто. Ты не можешь взять и…
Выражение ее лица ожесточается.
— Вообще-то могу. Я королева. Всё уже решено. Нет больше нужды становиться свидетелями вашему насилию за семейным столом.
Он пораженно задыхается. Лицо его краснеет. В саду всегда так жарко в это время года.
— И он согласился. Разорвать помолвку.
От достоинства его не осталось и следа, вот и прекрасно, пусть катится к черту. Пусть Бейла и Рейна подслушивают, сколько влезет. Его это не волнует.
Мать кивает.
— Да.
Великолепно.
Он уходит, не прощаясь, пока его второй любимый плащ развевается за спиной. Так жарко. Он возвращается в свои покои и шатается туда-сюда, пока голова не начинает кружиться. Но если он остановится, ему несдобровать. Великолепно. И как долго всё это продолжается, как долго их пытаются освободить от этих уз? Что ж, теперь Эймонд свободен. Он, видимо, так обрадовался, что тут же ринулся в Штормовой Предел. Даже не попрощался. Великолепно. Его дядя, небось, из штанов от счастья выпрыгивает.
Боги. Как же всё это… Великолепно.
Слуги так сильно разожгли очаг в его спальне — от дыма глаза слезятся. Люцерис утирает влагу в уголках и игнорирует тоскливую пустоту под ребрами — это от того, что он не обедал. С опозданием он вспоминает, что должен был встретиться со своим новым другом. С ухажером, любезно напевает голос Эймонда в голове, и Люцерису отчаянно хочется вылететь из комнаты и наорать на кого-нибудь за то, что превратили его покои в жаровню. Аж глаза горят. И в груди ноет.
Эймонд мог бы и сказать ему. Мог бы хотя бы упоминать об этом, прежде чем уехать. Раньше-то он постоянно таскался за Люцерисом, цеплялся как клещ, вылавливал по всему замку.
В любом случае эти девчонки Баратеона ничего из себя не представляют. Если бы они были симпатичные, то не остались бы незамужними вчетвером. Четверо ведь даже не особо много. Эймонду не повезло. Люцерису-то будет, из кого выбрать. Он перебирает в голове примерно дюжину кавалеров, которые особенно выводили Эймонда из себя, и задумывается, с кем из них можно будет сносно провести остаток жизни.
Он доходит до того, что садится за стол и пытается написать письмо наследнику Талли, но у него все еще слезятся глаза из-за дыма, и вскоре пергамент мокнет, и всё это просто ужасно несправедливо, ведь Эймонд должен был сказать ему. Это же обычная вежливость.
Люцерис комкает бумагу и выбрасывает ее вместе с четырьмя другими попытками, каждая из которых более заляпанная, чем предыдущая. Вежливость. И всё.
Он распахивает дверь и обращается к Каргиллу, которому не повезло стеречь его покои в эту ночь:
— Это же чертова вежливость.
Рыцарь несколько секунд глазеет на него, затем глаза его расширяются, и он кивает. Люцерис проходит мимо. Это возмутительно, думает он, утирая мокрое лицо рукавами. Это просто вежливость, хоть на нее Эймонд должен быть способен.
***
От него все шарахаются, пока он топает в конюшню. Сир Аррик — это именно сир Аррик, ведь сир Эррик уже бы доложил обо всем матери, — ничего не говорит и позволяет Люцерису в тишине забраться в седло, отказываясь от помощи конюха. У него красивая черная лошадка, достойная пара для жеребца Эймонда, которого в помине не видно. Он не ждет, пока сир Аррик оседлает своего коня, и отправляется в путь. Когда он добирается до Драконьего Логова, уже почти полдень. Люцерис вновь без разрешения спускается в пещеру. Арракс встречает его радостной трелью и ластится серебристой чешуей под руки, ныряя к груди и шее.
Как странно — жара больше нет, но глаза Люцериса горят и мокнут.
— Это же обычная вежливость, — говорит он дракону. Арракс согласно фырчит.
Люцерис ведет Арракса к одному из проёмов в склоне холма и седлает его. Он собирается совершить ужасную глупость. Путь, который Эймонд преодолел за пару часов, станет дорогой в два раза больше для Люцериса и Арракса, а он не ел, ведь его постоянно тошнило. И он никому не сказал, куда едет, даже записки не оставил — как и Эймонд ему.
— Sōvēs, — приказывает он, а затем: — adere. — Лети и быстро.
Не то чтобы он расстроен. Но терпеть грубость — выше его сил. Вот и всё. И да, Эймонд порой груб, но не настолько же. Слово «предательство» приходит на ум, но всё не то. Эймонд не предал его. Они оба этого хотели, разве нет?
Только вот если бы они хотели, если бы сам Люцерис хотел, то не чувствовал бы себя так мерзко.
Глупость собственного поступка настигает его, когда они пролетают над простором Королевского леса и видят, что ждёт на горизонте. На мгновенье ему кажется, что они летят в неверном направлении, ведь по пути нет каких гор. А потом Люцерис понимает, что это не горы, а гряда облаков, темных и мрачных, словно наливающийся синяк.
Арракс тоже понимает это и чует изменение погоды в воздухе. Он нервно дергается под Люцерисом.
— Lykirī, — приказывает Люцерис, поглаживая шею дракона. — Спокойно.
Они обычно облетают шторм сверху, но в этот раз буря слишком огромная. Путь увеличится в несколько раз, а он и так уже околел: пальцы почти примерзли к металлическим держателям на седле, а ноги ноют, стискивая драконьи бока. Он затягивает ремни, хоть и с опозданием. Все равно придется лететь прямо в эпицентр бури.
Чем ближе они подлетают, тем огромнее шторм. Когда он, наконец, накрывает их, Арракс едва не катится кубарем от давлении ветра. Но уже слишком поздно поворачивать назад, ничего не поделаешь. Буря движется туда, откуда они пришли; даже если бы они попытались улететь, у них уже нет шанса.
Люцерис понимает, что ему страшно. И страх интенсивнее злости. Вскоре влага, которую он все-таки принимает за слезы, теряется в потоке дождя. Он не в плаще для верховой езды, эта ткань не подходил для плохой погоды. Одежда под ним — не лучше. Ее носят в погожее лето, а не летают в ней в ужасный шторм.
— Lykirī, — повторяет он, хотя сам совсем не ощущает спокойствие, и Арракс легко разгадывает его ложь.
Люцерис теряет счёт времени, пока их кружит шторм, и пытается разглядеть размытые клочки земли сквозь завесу дождя. Он бросает все силы на то, чтобы удержаться на спине Арракса и попытаться направить их обоих в обход порывов ветра, но ничего кроме стены ливня не видно.
Он умелый наездник. Даже Эймонд это признает. Но это опасное испытание. У Люцериса немеют кончики пальцев, затем он не чувствует ноги. У него ноют конечности, пока он стальной хваткой цепляется за седло, а челюсть и вовсе не двигается, сжатая от напряжения и холода. Удерживать глаза открытыми получается с трудом. Но нужно постараться.
Безумная мысль приходит в голову: если они погибнут сейчас, Эймонд будет чувствовать себя ужасно. Люцерис надеется на это. Эймонд заслужил это за то, что так бесчувственно избавился от него.
— Он… он отвратительный, — говорит Люцерис Арраксу. Пытается. Может, в глубине души он может признаться самому себе, что в последнее время начал задумываться над тем, каково это — быть повязанным с Эймондом Таргариеном. Ужасно, наверное. Они бы друг друга жутко ненавидели, застряв вместе на Дрифтмарке, а число скандалов, как и детей, бесконечно росло и росло. Ругались бы, даже когда читали друг другу перед сном. Ругались бы за завтраком, пока Эймонд скармливал бы ему самые лакомые кусочки со своей тарелки. Ругались бы, пока парили в небе на драконах. Эймонд бы давал ему непрошеные советы по управлению Дрифмарком и руководству над флотом, а прав оказывался бы только в половине случаев. Это был бы сущий кошмар.
И пришлось бы просыпаться каждое утро рядом с Эймондом, в облаке белых волос. Ужас.
— Это было бы пекло на земле, — говорит он самому себе, пока ветер уносит его шепот.
Статика вокруг них накаляется, впереди мелькает молния, увернуться от которой почти невозможно, но все же они пытаются, ныряя вниз, подальше от взрыва звука и света. Наконец, он понимает со всей ясностью, что они действительно могут погибнуть, всё серьезно и речь не о том, кто из родни будет чувствовать себя виноватым за это.
Это осознание пробуждает в нем решимость — как раз вовремя, потому что впереди мелькают своды каменной башни, и Арракс самостоятельно ныряет по направлению к ней, сталкиваясь со стенами небольшого дворика. Дракон пробегает несколько шагов, прежде чем спрятаться от дождя под козырьком, который, кажется Люцерису, предназначен для лошадей, а не юных драконов.
Они оба тяжело дышат. Уходит целая минута, прежде чем Люцерис отлепляет ладонь от седла, и еще одна — чтобы он смог отлепить вторую.
Он с трудом отстегивает себя и спрыгивает на землю. Ноги подкашиваются, и он падает.
Прекрасно. Теперь он весь в грязи.
Ну и ладно. Разве от его достоинства хоть что-то осталось? Он прилетел в Штормовой Предел во время бури, чтобы потребовать ответы от мужчины, которому нет до него дела. Боги, он действительно глупый, как Эймонд без конца любит напоминать.
Люцерис гладит Арракса по шее, а затем замечает, что цвет его пальцев совпадает с чешуей и опускает руки.
— Останься, — приказывает он. — Я ненадолго.
Это, возможно, ложь. Нужно было придумать, что сказать. Он понятия не имеет, что будет делать и говорить — наверное, что-то едкое, резкое, но на ум ничего не приходит, а голова кажется такой тяжелой. Тело двигается подозрительно медленно. Словно он в воде. Люцерис больше не трясется, и скорее всего это плохой знак.
Массивные двери Круглого Зала заперты, а снаружи нет стражи. Люцерис стучит по ним и кажется сам себе идиотом. Тишина. Едва ли удары пересилили шум ветра. Он снова стучит и пытается позвать кого-нибудь, но голоса нет.
Просто восторг.
Когда он уже хочет плюнуть на всё и уползти обратно под навес, пережидать шторм у Арракса под крылом, двери распахиваются. Стражник хмурится с замешательством и будто бы осуждением, разглядывая Люцериса.
— П… Принц Люцерис Веларион, — представляется он. Пытается. Удается не с первой попытки. — Принц Эймонд. Он… Он здесь?
— Седьмое пекло, — произносит стражник, и это вообще-то непозволительно грубо по отношению к принцу королевства. Он распахивает дверь с помощью второго рыцаря, сражаясь с ветром, чтобы закрыть ее после. Люцерис снова почти падает, заходя внутрь.
— Он сказал, что приехал за принцем. Ты можешь идти, парень?
Парень. Не может быть, чтобы он так ужасно выглядел.
— Д… да, — отвечает Люцерис и пытается выглядеть приемлемо. Но ему все еще жутко холодно.
Смелое заявление, учитывая, что он едва стоит на ногах. В ботинках хлюпает вода, и за ним тянется лужа. Стража медленно ведет его внутрь, в зал, где слышны голоса и запах еды. Здесь теплее, и сначала становится очень приятно, а затем чувствительность возвращается к его пальцам, и начинает казаться, словно кончики их пронзают иголки.
— Принц Люцерис Веларион, — объявляет стражник тем же самым тоном, которым он произнес «седьмое пекло».
Комната замирает.
Эймонд сидит к нему спиной. Люцерис видит, как дядя столбенеет, а затем медленно поворачивается.
Он глядит на Люцериса, и рот его беспомощно распахивается.
— Ñuhyz jaehossa, — шепчет он. Едва слышная молитва, Боги. Но Люцерису мольбы не нужны. — Люк, — растерянно говорит дядя, словно Люк не знает собственного имени. Люцерис заключает, что Эймонд больше не имеет права так звать его. Нужно запретить. Когда они были помолвлены, это разрешалось, а теперь нет.
Эймонд поднимается из-за стола, и стул его издает жуткий скрип. Люцерис раньше никогда не видел это выражение на его лице — за исключением, может, того раза, когда его пришлось нести в замок после неудачного нападения.
— Седьмое пекло, — выдыхает Эймонд на общем языке.
Люцерис плохо соображает. Он делает несколько глубоких вдохов, и вот Эймонд уже вырастает перед ним.
— Ты летел в такую погоду? Летел через шторм? — он звучит… зло?
Люцерис кивает. Зубы стучат друг о друга, ответить вслух не получается. Но хотя бы дрожь возвращается.
— Что произошло? — спрашивает Эймонд.
С запозданием Люцерис осознает, как выглядит ситуация со стороны: он примчался сюда в жуткую погоду, чтобы сообщить какие-то ужасные новости. Аж стыд берет. Он прилетел, чтобы сказать Эймонду, как сильно тот разозлил его, но и рта открыть не может. Люцерис качает головой и отвечает:
— Ничего.
Эймонд все еще пялится на него таким взглядом, словно Люцерис совершил непоправимую ошибку. Его ладони накрывают плечи Люцериса, а затем и руки. Плащ — всего лишь ловушка для воды, он такой тяжелый и мокрый.
— Ты весь промок. Ты… ты же околел. О чем ты только думал?! — гаркает Эймонд. Дядя снимает с себя кожаный плащ и кутает в него Люцериса.
Кожа все еще хранит его тепло. И пахнет как он. Но Люцерису так холодно. Глаза закрываются сами по себе.
— Ñuhyz jaehossa, — повторяет Эймонд. Боги. Теперь он звучит не зло. Он звучит испуганно. — Зажгите огонь в моих покоях. И принесите чистую одежду. Что-то теплое.
Люцерис поднимает взгляд, чтобы понять, с кем он говорит. Стража все еще здесь, растерянно застывшая в проходе, глядит на Люцериса, как будто он жалкая промокшая букашка, бог знает как затесавшаяся к ним в зал. Ему жутко стыдно, но сейчас не до этого.
Эймонд даже не кидает взгляд на стол. Он обнимает Люцериса за плечи, словно хочет взять его на руки.
Люцерис вдруг осознает, что проявил возмутительное невежество. Нужно было хотя бы поприветствовать лорда Борроса и его дочерей. Люцерис снова смотрит на стол, но лорд Штормового Предела пялится, пораженно распахнув рот, и четверо его дочерей выглядят не менее изумленными. Они вовсе не некрасивые. Даже наоборот, они очень милые. Становится только хуже. Эймонд мило ужинал с милыми девушками, а теперь он вынужден бегать вокруг своего грязного, мокрого, замерзшего до смерти племянника, который прилетел, чтобы устроить скандал, но провалился даже в этом.
Он спотыкается о собственные ноги. Эймонд стискивает его плечи.
— Люк, — зовет Эймонд, накрывая его щеку рукой.
Люцерис едва разбирает его речь, больше занятый теплом его ладоней.
— Ты такой дурак.
А вот и оно. Люцерис снова спотыкается, пока Эймонд выводит его из зала, а потом дядя останавливается и вдруг подхватывает его — двумя руками, отвлеченно замечает Люцерис, — и поднимает к своей груди. Люцерис обнимает его за шею, прижимаясь ближе, ведь Эймонд такой теплый, а Люцерис и правда совершил глупость. Он прижимается лицом к источнику тепла на шее Эймонда.
— Я… я не сказал матушке, куда уехал. Она будет… будет жутко злиться.
Эймонд издает неразборчивый звук и произносит:
— Тш-ш, — и прижимает его ближе. Ему совсем несложно удерживать Люцериса навесу. Вот вам и пожалуйста. Хотя бы не пришлось распрощаться с тремя драконами. Жар охватывает его с головы до ног. Тело наливаются сталью.
— Не смей, — приказывает Эймонд и злобно подкидывает его в своих руках. Чуть позже он повторяет то же самое, пока они поднимаются по лестнице, и глаза у Люцериса неотвратимо смыкаются.
Время утекает сквозь пальцы. Когда он приходит в себя, Эймонд кому-то приказывает:
— Убирайтесь.
Дверь захлопывается где-то позади них. И становится очень жарко.
Эймонд опускает его на ковер возле камина и возвращается с пледом и подушкой, которые содрал с постели. Он быстро закутывает в них Люцериса и снимает с него свой плащ, промокшую накидку и всю остальную одежду. Эймонд уже видел его обнаженным. Эймонд растирает его пледом и возвращает тепло в его тело. Боль нарастает. Он ненавидит Эймонда за нее — надо выкинуть что-то драматичное, обвинить дядю, но не получается.
— Люк, ты должен сказать мне, что делаешь здесь.
— Матушка… матушка рассказала. Помолвка, — лепечет он.
— Что?
Он сглатывает.
— Матушка рассказала, что ты разорвал помолвку. Ты… ты мне не сказал.
Эймонд отводит взгляд.
— А, — он растирает побелевшие руки Люцериса.
Это прямое подтверждение. Люцерис такой глупый. Голый, замерзший, мокрый и глупый. Он хочет натянуть одежду и вернуться к Арраксу и шторму, чтобы сбежать подальше от Эймонда. Он прикрывает глаза, но не двигается с места.
Эймонд касается его щеки.
— Ты плачешь, — произноси он то ли с удивлением, то ли с шоком.
— Нет, не плачу.
— Люк.
— Не зови… не зови меня так. Но почему? — спрашивает он обрывисто. С теплом возвращается способность нормально говорить, хотя голова и тело все еще жутко болят.
— Потому что я не хочу, чтобы мы и дальше были помолвлены, — как будто это не очевидно. Люцерис чудом удерживается от разочарованного хныка. Он никогда не чувствовал себя хуже. — Люк, мы были обручены десять лет. Ты уже взрослый.
Люк беспомощно хлюпает носом.
— Нам пора играть свадьбу, — произносит Эймонд таким тоном, словно это самая простая истина в мире.
Люцерис распахивает глаза.
— Что?
— Я думал, ты не согласишься, если я спрошу прямо сейчас. Нужно было подумать.
— О чем?
— Что сказать тебе.
— И ты полетел за этим в Штормовой Предел? — Эймонд наверняка принимает его за полного болвана. — Ты собирался жениться на девчонке Баратеона.
— Твоя мать попросила, — сообщает Эймонд тем же спокойным голосом, — но я не собирался.
— Не ври.
— Я не вру. Боги, ты такой глупый, — он бросил растирать его ладони и теперь просто удерживает их в своих.
— Не глупый.
Эймонд беззлобно смеется над ним.
— С Арраксом все хорошо? Ты ему устроил то еще приключение.
Люцерис сглатывает и кивает. Так сложно дышать, словно в груди то-то застряло.
— Ты больше не хочешь быть моим нареченным.
— Не хочу, — говорит Эймонд так, словно беседует с ребенком.
Люцерис прикрывает глаза.
— Прошло десять лет, Люк. Я десять лет ждал тебя. Я хочу выйти за тебя.
— Ты врешь, — повторяет он, ведь, похоже, Эймонд всерьез считает его безмозглым.
Эймонд хмурится. Он отпускает руки Люцериса и обхватывает его щеки.
— Ты ревнуешь.
Нет смысла отрицать.
— Ты знал, что так будет.
— Нет. Я даже не думал, что ты заметишь мое отсутствие. Ты же был занят с этим олухом.
— Он мне не нравится.
— Знаю.
— Мне никто из них не нравится.
— Знаю, — повторяет Эймонд с поразительным терпением. — А кто тебе нравится?
Он вдруг понимает, что стискивает руками тунику Эймонда. Отпускать ее — настоящее испытание. Его сразу сотрясает дрожью. Дышать едва получается.
— Ты бросил меня, — говорит он. Это не ответ, но он всё разъясняет.
— Глупый, — Эймонд притягивает его к себе и целует промеж глаз, а затем становится еще ближе. И целует Люцериса в губы. — Ты же ведь не думал, что я соглашусь на кого-то кроме тебя. Глупый бастард. — Эймонд оставляет поцелуй на его челюсти, подбородке, шее. — Люк, — бормочет он, — ты дурак.
Он вдруг понимает, что плачет, цепляясь за Эймонда.
— Не дурак.
— Дурак. Ложись.
Люцерис пытается, но это так сложно. Приходится по очереди переставлять конечности. Когда он оказывается на пледе и подушках перед огнем, Эймонд подкладывает еще одну ему под голову. Люцерис глазеет на потолок мутным взглядом, пока тело ноет. Он прикрывает глаза всего на секунду, а когда открывает их вновь, его накрывает потоком жаркого тепла. Белые волосы щекочут его щеку. Касаются рта и нависают над глазами. Эймонд собирает языком его слезы, опускается на шею, ласкает жилку пульса. И двигается ниже, к груди. Его руки скользят по телу Люцериса, прогоняя холод и влагу. Эймонд дотрагивается языком до его соска, уже и так невероятно чувствительного из-за трения о мокрую одежду.
Эймонд останавливается.
— А если бы я женился на ком-то другом? — он кусает Люцериса за ребра.
— Я бы вышел за Оскара Талли.
Эймонд замирает. Вскидывает голову. Оба его глаза опасно сверкают холодным сапфиром светом и яркой фиолетовой вспышкой, а Люцерис даже не заметил, что он снял повязку. Это редко случается.
— Ты бы что?
— Я попытался написать Оскару Талли, но слишком разозлился. — Да, именно что разозлился.
— Меня не было всего день, — начинает Эймонд, но обрывает себя на полуслове. — К черту Оскара Талли. К черту всех твоих воздыхателей. К черту мальчишку Дарри и этого щенка Блэквуда. Ты никому из них не обещан.
— Я и тебе больше не обещан.
— Потому что ты и так мой.
Рот Эймонда вдруг оказывается промеж его ног, и ого, тут ему точно не холодно. Бедра Люцериса замыкают голову Эймонда в ловушку, а Эймонд раздвигает их в стороны и опускает вниз. Люцерис подчиняется. Он трясется, пока Эймонд вылизывает его так, словно только что вернулся из путешествия по Красной пустыне, где в рот его не угодило ни капли воды, ни крошки еды. Люцерис такой влажный, что утолить жажду не составит никакого труда — как иногда случается, если он просыпается после очень приятного сна, когда тело пульсирует сладким призраком удовольствия, которое пока не проникло в него, но маячит совсем близко.
Его рот распахивается, пока он глазеет на камни в потолке, спрятанные в темноте. Теперь ему становится жарко. Пальцы все еще ноют, когда он запускает их в волосы Эймонда и тянет на себя, и всё вдруг начинает ощущаться куда лучше.
— Пожалуйста, — умоляет он, сам не понимая о чем.
Эймонд мычит напротив его кожи — опять этот глупый звук, Люцерис терпеть его не может. Чужой рот распахивается шире, язык скользит по дрожащему члену, Люцерис выгибается ему навстречу и стискивает пальцы обеих рук в потрясающих волосах Эймонда. Эймонд повторяет вибрирующий звук. Это уже слишком. Рука, удерживающая его за бедро, скользит вниз и присоединяется к языку. Длинные пальцы Эймонда толкаются внутрь, и Люцерис такой мокрый, что сопротивления почти нет. Рот Эймонда обхватывает жаром всё пространство между ног, он такой болтливый и такой огромный. Пальцы, двигающиеся внутри, пускают по телу искры удовольствия.
Люцерис хныкает, дергает Эймонда за волосы, но он с легкостью игнорирует его действия. Он вот-вот кончит, но не так же, нужно больше.
— Эймонд, нет-нет, внутрь…
Эймонд вскидывает поплывший взгляд из укрытия белых волос, но не замедляется и не прекращает, даже когда давление начинает граничить с болью, а Люцерис превращается в один сплошной натянутый нерв, словно его тело не может взять в толк, что с ними творится. Ему было так холодно, а теперь каждый миллиметр кожи опален жаром. Его тело напрягается и вздрагивает, принимая всеобъемлющее удовольствие, и теперь-то Люцерис точно вырвет Эймонду пару клочков, издавая звуки, из-за которых в любой другой день он бы сгорел со стыда. Пальцы, уже три, проникают глубже, и когда он кончает, они продлевают сладкую пытку на пару мгновений. Он такой мокрый — между ног, от пота и дождя, от влаги, которую Эймонд оставил своим ртом.
Эймонд медленно отстраняется и притягивает его ближе за ноги, поудобнее устраивая на самодельной постели.
Люцерис все еще держится за чужие волосы. Он размыкает руки, сонный и уставший, изможденный полетом, плачем, всем этим. Что бы это ни было.
— Люк.
Он поднимает взгляд, обнаруживая Эймонда над собой. Тяжелый член утыкается между ног. Но не двигается дальше. Люцерис тянется к нему, хочет прижаться ближе и накрыться сильным телом Эймонда словно покрывалом. Он так и поступает. Эймонд легко наваливается сверху, угадывая его намерения по одному взгляду. Может, это всегда было так просто. Люцерис обнимает его.
— Люк, — повторяет он, когда Люцерис смыкает ноги на его поясе и вжимает в себя. — Ты уверен?
— Никогда больше меня не оставляй.
— Я тебя не оставлял, ненасытное ты создание. — Шепчет Эймонд в его шею. — Следующий, кто осмелится ухаживать за тобой, будет предан медленной и мучительной смерти.
— А ты?
Эймонд тянется рукой между их телами, обхватывает себя, и прижимается ближе со смущающей легкостью. Люцерис так свободно принимает его, ему бы должно быть стыдно за собственное тело. Отголосок боли пронзает внутренности.
— Я за тобой не ухаживаю. Я тебя трахаю, — он ведет носом по виску Люцериса. — А потом я выйду за тебя. И снова трахну.
Прекрасный план. Эймонд всё продумал до мелочей.
— А когда, — начинает Люцерис, но Эймонд толкается внутрь, и слова обрываются на полпути. — А когда ты поставишь метку?
Эймонд довольно смеется. Люцерис раньше не слышал его таким счастливым, если речь не шла о проказах над их братьями.
— После свадьбы.
Он силится не дуться, приподнимается на локтях и заглядывает вниз, где их тела соприкасаются. Все вопросы испаряются, пока он рассматривает огромный член Эймонда между своих ног. Он становится еще больше, когда узел набухает. Люцерис знал, что Эймонд немаленький — но не настолько же.
— Подожди, постой, — просит он испуганно.
Эймонд не слушается.
— В чем дело? — выдыхает он Люцерису на ухо.
— А если… — дыхание обрывается, он стонет, ведь Эймонд все еще двигается внутри. — А если я забеременею?
— И что?
— Матушка нас убьет.
— Это, — кадык Эймонда дергается, — это твое единственное возражение?
Люцерис кивает.
Эймонд снова целует его, глубоко и развязно, немного неуклюже. Люцерис понятия не имеет, как отвечать на поцелуи, но это не имеет значение. Это же его Эймонд, Люцерис знал, что всё так будет. Он накрывает ладонью щеку Эймонда, и Эймонд подается навстречу касанию, целует его в центр ладони и вжимается до конца. Несправедливо. Кошмарно несправедливо.
Когда он кончает, Эймонд стонет. Звук выходит надрывным и почти болезненным, но Люцерис никогда не слышал Эймонда настолько довольным. Семя выплескивается в него бесконечным горячим потоком. Эймонд все еще двигается. Из Люцериса льется. Эймонд тянется рукой вниз и парой умелых движений доводит его до полного изнеможения. Он так измотан, даже говорить не получается. Эймонд наблюдает за его безуспешной попыткой, все еще оставаясь внутри, подрагивая. Люцерис слышит собственный голос, но удержать его не получается. Бедра Эймонда вбиваются в него, пока от удовольствия не начинает мутиться перед глазами. Его уносит.
— Что со мной? — умудряется он спросить. — Что ты со мной сделал?
— Что? — Эймонд шумно выдыхает ему в шею, оглаживая ладонью бок. — Ты о чем? Мы занялись сексом.
Он краснеет. Это и так ясно. Люцерис прекрасно это чувствует.
— Я знаю, но как ты… — он легко ударяет Эймонда кулаком по спине. — Откуда ты знал, как это делать? — Он в отчаяние. Пусть Эймонд сам догадывается, что он имеет в виду.
Эймонд приподнимается и разглядывает его. Волосы спадают белым каскадом по плечам. Ему нужно отрастить их длиннее.
— Я целую вечность воображал, каково будет затащить тебя в кровать.
Люцерис хочет заявить, что он не такой глупый, но ощущается именно так. Может, он просто устал. По-хорошему устал, но он чувствует себя так, словно продрыхнет целый день, а Эймонд будет недовольно торчать поблизости, чтобы закончить их ссору.
— А за ужином, — произносит Эймонд, — я гадал, что будет, если я положу ладонь тебе на бедро. Ты бы оттолкнул меня? А если бы я скользнул рукой под тунику или за шнуровку брюк, ты бы завопил, или дал мне пощечину, или позволил бы мне делать, что пожелаю?
Во рту пересыхает от стыда и вожделения в равной степени.
— Я думаю, ты бы мне позволил.
Да, наверное. Осознавать это — жутко.
— Я не… всё не так.
— Как? — спрашивает Эймонд с насмешливым замешательством.
— Это не просто игра для меня, — он вот-вот начнет всхлипывать. Глаза снова мокнут.
— Люк. Люк. — Эймонд наклоняется, чтобы поцеловать его, один раз, второй, третий. Его руки смыкаются у Эймонда за спиной, а Эймонд переворачивает их на бок. — Ну же, малыш. — Уж лучше так, чем дурак, но все равно раздражает. Эймонд закидывает ногу Люцериса на свое бедро, чтобы они продолжили обниматься. Но из-за движения у него пачкается внутренняя сторона бедер.
— Ты был с кем-то еще? — спрашивает он.
Эймонд фыркает.
— Только со своей рукой всякий раз, когда ты заявлялся ко мне в спальню. Но я постоянно вытаскиваю Эйгона из борделей. Я знал, что сделаю с тобой, когда представится шанс.
Он ворочается. Эймонд все еще внутри него.
— И что же?
Эймонд щекочет кончиками пальцев его спину.
— Кучу всего.
***
Разражается не то чтобы скандал, но близкое к нему событие. Они проводят три дня в Штормовом Пределе, пока Люцерис не поправляется достаточно для полета обратно в Королевскую Гавань. И все-таки Эймонд пытается уговорить его взобраться на Вхагар, пока Арракс парит рядом.
— Нет. От нее воняет.
Эймонд хмурится.
— Но я недавно ее купал.
— Плохо купал.
— А может, это твой дракон воняет, и ты их путаешь.
Люцерис склоняет голову на бок.
— А может, это ты воняешь.
Он был прав. Они ругаются всю дорогу до дома и по приезде в Королевскую Гавань. Они ругаются, шагая по коридору, пока мать не ловит их вдвоем — приходится прерваться, ведь ругаться теперь нужно с ней. Эймонд целый час притворяется вменяемым человеком, а Люцерис — невинным девственником, но наконец, соглашение достигнуто. Они сыграют свадьбу через два месяца.
И когда спустя семь месяцев рождается их первенец — вполне здоровый ребенок, как и все дети, которые пришли в этот мир вовремя, проведя в утробе матери ровно девять лун, — Эймонд с любовью замечает:
— У него ведь такой сильный родитель.
Они и из-за этого ругаются.