Chapter Text
Is this you, inside?
Akira Yamaoka, Melissa Williamson «One More Soul to the Call»
«Не бойся, это демоны»
Мама
Это прекрасный мир. Тут насыщенные краски: васильковое небо с рябью прозрачных облаков, белесых днем и розоватых на закате, прозрачная, постоянно меняющая оттенок вода, яркая трава, изумрудная и малахитовая, и невозможное солнце, диск которого отсвечивает то драгоценным шафраном, то темной киноварью. Тут по-другому течет время и все очень просто. И не надо никуда торопиться. Ллей сидит на огромном валуне над водой и смотрит на свое отражение, но никак не может разглядеть его черты. Они постоянно меняются, зыбкие, как утренняя дымка. Тогда Ллей переводит взгляд на небо и вдыхает прохладный воздух, пропитанный травяной горечью. Ему хорошо здесь и одному, но скоро его уединение нарушают. Он ничего не требует и ничего не говорит. У него огромные ладони; когда Ллей чувствует их тепло и тяжесть на своих плечах, у него щемит в солнечном сплетении – и это почти болезненно. Что-то похожее он переживает когда смотрит в его глаза цвета папоротника с вызолоченными солнцем ресницами. Он не может найти себе места, не чувствует себя целым, странное волнение распыляет его по пространству. Он почти перестает понимать, что у него есть тело, что он может ответить на прикосновение этого человека, поэтому Ллей застывает, превращаясь в каменное изваяние, и только смотрит, ощущая нечто сродни отчаянию. Он слишком остро чувствует присутствие того, другого – и его мир теряет гармонию. Запахи прелой листвы, сырой земли, отцветающих растений и далеких костров отходят на дальний план, звуки природы заглушаются, все тело Ллея перенастраивается, стараясь уловить едва заметный аромат дыма, исходящий от волос пришедшего, и стук его сердца. Он ровный и сильный, умиротворяющий. Совсем не такой, как у Ллея, сердце которого бьется, как сумасшедшее, потому что тот слишком напряжен и все никак не может заставить себя расслабиться, сколько ни старается дышать размеренно, не глотая воздух, словно утопающий. Тогда он понимает, что задыхается; ему кажется, что легкие ссохлись и уже никогда не расправятся, ладони становятся мокрыми, ком подкатывает к горлу...
...Элен кончает, но не чувствует должного удовлетворения, только отголосок паники и неудовольствие от того, что слишком сильные физические ощущения вырвали его из мира, где все намного совершенней. Ему приятно, но не так, как могло бы быть. Кажется, его глупый организм совсем не вырабатывает гормон окситоцин. Парень лежит на спине в своей постели – почти что драгоценный ортопедический матрас и постельное белье из льна отличного качества, которое всегда прохладное, – и подслеповато щурится в потолок. Внизу живота тепло и мокро, Элен знает, что уже должен быть в душе, если не желает приклеиться к одеялу, но он хочет спать, чувствует себя разбитым и жалким, и потому не торопится вставать. Еще минута. Две. Три.
Уже четыре утра. Три минуты пятого.
Он может опоздать на ежедневное собрание Неспящих.
Элен все же встает.
По утрам он недоволен собой больше, чем обычно. О, нет, он любит себя, как никто другой, и знает себе цену - но эта любовь давно уже приняла извращенную форму. Ленгель Элен – свой самый главный критик. То ли оттого, что даже самые незначительные замечания, брошенные в адрес парня, вызывают у него бесконечные приступы самокопания, то ли потому что он чокнутый перфекционист и чудовищный педант. Таким не место в мире, на девяносто процентов состоящем из хаоса. Элен старается обуздать хаос во всех его проявлениях, но счет пока не в его пользу.
Элен принимает душ. Он отстает от графика на четыре минуты, но это не критично. Когда он выходит из ванной, чувствуя себя чуть менее сонным и чуть более раздраженным, нежели ранее, за окном все еще темно. Словно могло быть иначе. Ноябрь. Элен смотрит на огни никогда не спящего города за стеклом и медленно глотает апельсиновый сок. Тот такой холодный, что у парня начинает свербеть в висках. Последний гвоздь в гроб этого отвратительного утра.
Прикончив бокал с соком, он недоумевает, зачем вообще выпил его. Элен часто мерзнет, и ощущение ледяной жидкости в желудке заставляет его поеживаться, пока он выискивает в платяном шкафу что-то плотное и теплое. Скандинавские мотивы, все эти чернично-синие олени, пасущиеся на белоснежных вязаных просторах, по-прежнему в моде, но парню настойчиво кажется, что он будет выглядеть в чем-то подобном как бедный студент творческой специальности, то есть – отвратительно. Он надевает рубашку и натягивает сверху тонкий кашемировый джемпер. Все еще холодно, но элегантно. Элен тратит еще несколько минут на то, чтобы найти шарф крупной вязки. Это не так-то просто – у него очень, очень много шарфов.
Конечно, он опаздывает. Совсем ненадолго - будь это кто-то другой, этому не придали бы никакого значения - но это же сам Ленгель Элен, поэтому все переглядываются, пытаясь вести себя «как обычно». Они говорили о нем. Обсуждали. А ведь он задерживался всего-то на семь минут. Вон, тот же Войт, живое воплощение закона «дуракам всегда везет» регулярно приходит ко второй половине собрания. Он может неделями не появляться на этих импровизированных утренних планерках, будь они неладны, и никто ему ничего не говорил. Кроме Элена. Потому что чертов Войт еще и порождение хаоса, с которым в обязательном порядке следует бороться. Элен никак не уяснит, как же можно быть таким неорганизованным и спонтанным, жрущим все подряд, вечно одетым в мятое и при этом моментально располагающим к себе. Ленгель не понимает Войта, как ни старается, и потому этот дурак его очень интересует. Нет, парень вовсе не хочет с ним общаться или что-то в этом роде. Иногда, задумчиво разглядывая мощную шею Войта, он меланхолично думает, что им нужно было трахнуться. Вряд ли этот придурок мастер предварительных ласк (а, вполне станется, и вовсе не знает, что это такое), но Элен уже привык к тому, что его партнеры, при весьма неплохих внешних данных, полные ноли, и сам бы как-нибудь справился. Но это же Войт, с ним вечно что-то не так. Вчера он вел себя, как типичный гомофоб, сегодня – живет в каком-то подобии брака с неожиданно приличным и вроде бы даже соображающим мужиком. На них все так умиляются, будто это единственная счастливая пара на земле. Обычно Ленгеля тошнит от «розовых соплей», от вечной жажды хэппи-эндов и пропитанного сахарными историями любви массового сознания, но ему достаточно одного неосторожно брошенного взгляда на этих двоих, чтобы серьезно задуматься. Войт и этот его немец... смешные. Они никогда не целуются на людях, не держатся за руки и вообще довольно скупы на проявления чувств, но то, как они смотрят друг на друга, невозможно не заметить. И это каждый раз выглядит, как чертова сцена из мелодрамы: когда играет трогательная музыка, время замедляется - и все всё понимают. Элен понимает тоже: как-то так и выглядит «судьба». Парень прекрасно знает теорию, верит в кармические связи и ждет своего человека. Он обязательно появится, когда придет время. Просто... Ленгель действительно устал ждать.
Элен предается безрадостным размышлениям о «судьбе» большую часть собрания. Кристиан пьет жуткую розовую мешанину и проводит краткий инструктаж, который на деле совсем не так уж краток. Сольвейг слушает его с таким вниманием, будто от слов руководителя зависят судьбы мира (впрочем, может статься, так оно и есть), и периодически кивает, церемонно, как китайский мандарин. Анико сворачивает розы из салфеток – юное, свежее дитя. Судя по мечтательному взгляду Войта, устремленному в витрину с выпечкой, тот прозревает скорое возвращение домой и порцию восхитительного утреннего траха. Элен кривится. Дуракам везет, никаких сомнений. Он, Ленгель Элен, не дурак, поэтому мироздание на нем отыгрывается.
Сольвейг, кажется, что-то замечает. Что именно – сложно сказать. Периодически у нее проявляется комплекс «спасительницы мира». Или это материнский инстинкт? Неважно. Она хочет помочь всем нуждающимся, и не приведи человеческий Бог ей решить, что ты и минуты не протянешь без ее бесцеремонного вмешательства в свою личную жизнь. Элен не хочет с ней откровенно конфликтовать, норвежка кажется ему неглупой и, в общем-то, достойной уважения, но когда она подходит после собрания и заводит старую шарманку, аккуратно прощупывает почву, начиная разговор невинной фразой: «Не хочешь задержаться и попить со мной кофе?» – он с трудом удерживает себя от того, чтобы не наговорить ей гадостей. Парень уже открывает рот, с языка, того и гляди, сорвутся детские, смешные по сути своей упреки, все эти «Помогай чертову Войту, не мне. Я не какой-то сопляк и слюнтяй» и «Мне не нужна твоя жалость. И понимание тоже не нужно, если ты еще не заметила». Раньше Элен не мог контролировать потоки словесной рвоты, неизменно начинавшиеся на пике глухого раздражения, и говорил все, что думал, как только слова подступали к горлу, словно непереваренное содержимое желудка. Время научило его сдерживаться. Это почти легко: досчитать до десяти и выдохнуть. И сказать: «Благодарю, но я тороплюсь». Он никуда не торопится, конечно. Ему просто не нравится «Ди Зюсихкайтен» и местное варево, продаваемое простакам под видом кофе, и то, что Кристиан давно не придумывал для него угнетающих заданий. Навязчивое внимание Сольвейг ему тоже не нравится.
Элен выходит на улицу и долго стоит на крыльце, медленно вдыхая холодный воздух с запахом снега. Наблюдает за жемчужно-белым паром, срывающимся с губ и клубящимся вокруг лица. Ртутная полоска на термометре точно сползла ниже ноля. В последнее время зимы наступают рано, и они совсем не по-европейски холодные. На прошлое Рождество Германию к чертям завалило снегом, у них тут дела обстоят немногим лучше. Нужно забрать из бардачка перчатки.
До начала работы несколько часов, и он не представляет, чем их можно заполнить. Пять утра – идиотское, откровенно неудобное время для встречи. Почему бы им не собираться в три часа ночи, если на то пошло? И символично, и еще более неудобно.
Элен не чувствует вязкой утренней сонливости, но с удовольствием лег бы спать. На месяц. Во-первых, тогда ноябрь пронесется, как один миг. Во-вторых, он бы провел месяц в мире, где его, кажется, любят. В этой реальности ему неуютно. Все эти угловатые здания-гиганты, лампы дневного света, тонкие сигареты-«палочки от чупа-чупса», женщины с цепкими глазами и угрожающе-длинными ногтями, бумаги и деньги. Это его мир, и Элен ненавидит его всей душой, но не уверен, что сможет выжить в другой системе координат, той самой, что исправно видит во сне, из ночи в ночь.
Он садится в машину. Находит перчатки. Гипнотизирует часы на приборной панели. Пожалуй, он хочет есть. Сегодня третья среда месяца, поэтому Элен едет в неплохой китайский ресторан, работающий двадцать четыре часа в сутки. В теплое время года парень ест на веранде, рядом с большим металлическим факелом, и смотрит на огонь, но сейчас веранда закрыта. Элен хмурится, когда на лобовое стекло падает крупка снега и тут же тает. Внутри ресторана у него тоже есть любимое место, у самого окна. Оттуда можно смотреть на людей, как на рыб в гигантском аквариуме.
Элен любит странные вкусы, непривычные и многозначительные. Любит острое и кисло-сладкое, густо и пряно пахнущее, но ненавидит с кем-то делиться тем, что лежит на тарелке, и терпеть не может, когда кто-то наблюдает за тем, как он откусывает, пережевывает, проглатывает. Ленгель не представляет, как можно эстетично и эротично есть, и не подозревает у себя наличия подобного таланта. Потому и старается есть один.
Его ожидает грандиозный облом. Нет, «его» ресторан не закрыли и не переделали в салон антиквариата. Этот облом совсем иного рода. Он сидит за его, Ленгеля, столом, в какой-то отвратительной клетчатой рубашке нараспашку, из-под которой виднеется черная майка. К счастью, все, что ниже груди, скрывает стол, и Элен в тайне радуется, что хотя бы это избавило его от необходимости лицезреть пивной живот этого типа. Мужчина не выглядит болезненно-толстым, более того, его сложно назвать даже плотным, подразумевая, что у того откормленные щеки и неспортивный вид. Тип, нагло занявший стол, крепко сбит, с типичными пропорциями бывшего победителя соревнований по пауэр-лифтингу, а ныне бодигарда при большой шишке. Ленгелю всегда нравились такие мужчины: широкоплечие, с ярко-выраженной мускулатурой и сильными руками – вероятно потому, что сам он тонкокостный и довольно-таки хрупкий на вид. Вот только данный конкретный персонаж ему совсем не нравится – потому, что занял его место, и потому, что одет как техасский фермер или финский лесоруб, и, несомненно, потому, что столешница скрывает отвратительный пивной живот. Элен напрягается. В ресторане свободны все остальные столы, кроме одного, за которым спит над чашкой чая усталый китаец, но парень не хочет садиться куда-то еще. Он же, черт возьми, Ленгель Элен, а не какой-то неловкий придурок, жующий сопли. Поэтому он берет курс на типа в клетчатой рубашке, подходит к нему почти вплотную и застывает. И стоит. И выжидающе смотрит.
И его совершенно невозможно не заметить.
Тип в клетчатой рубашке продолжает есть. Ленгель пристально наблюдает за движением его губ, подбородка, кадыка. Раздражение в нем начинает эволюционировать, наливаться цветом и соком. Его бесит все в этом наглом незнакомце, покусившемся на святое – его несчастный стол у окна в третью среду месяца. Элен едва может бороться с желанием опустить руку на стриженую макушку этого идиота и со всей силы приложить его лбом об стол. Макнуть невозмутимой рожей в тарелку – тоже неплохо. Но Элен умеет держать себя в руках, и потому продолжает молча нависать над столом.
Тип в рубашке, наконец, отвлекается от еды, промокает губы салфеткой и чуть поворачивает голову в сторону Элена. Трехдневная щетина на квадратном подбородке отлично дополняет его образ простого парня, выросшего среди кукурузных полей.
– Чем могу быть полезен? – говорит небритый тип.
– Освободите. Мой. Стол, – чеканит Элен. От модуляций его голоса оконные стекла просто обязаны покрыться инеем.
Мужчина в рубашке расплывается в ослепительной улыбке, словно ему только что сделали незабываемый комплимент. У него хорошие, ровные зубы и губы красивой формы. Ленгеля немного отпускает, но это вовсе не значит, что он хочет, чтобы этот тип тут оставался.
– Этим утром в «Небесном карпе» настоящая давка, не правда ли? – незнакомец в жуткой рубашке, оскорбляющей вкус любого здравомыслящего человека, простирает руку, обводя пустое помещение. Ленгель, от изумления потерявший дар речи, тупо следит за этим странным жестом. Китаец, все это время тихо дремавший, просыпается от звуков голоса и не менее удивленно таращится из своего угла.
– Это мой стол, – Элен считает это серьезным аргументом. Это же его стол. И его день. Гребаное утро третьей среды месяца.
Он никуда не уйдет, пока не съест булочку мантоу, приготовленную на пару, и не выпьет коктейль с соевым молоком. Вообще, Ленгель был бы совсем не против свинины в кисло-сладком соусе, но немного беспокоится о своем желудке. Белая Госпожа однажды дала ему второй шанс, не стоит ожидать от нее столь щедрого подарка снова. И уж точно, не после инцидента с нелепой смертью от острого приступа гастрита.
– Тут по-прежнему достаточно места для тебя и твоих друзей, которым тоже негде сесть, – раздается скрежет. Тип в клетчатой рубашке выдвигает ногой стул, стоящий с противоположной стороны стола.
– Было бы лучше, если бы вы ушли, – замечает Элен негромко. – Обычно я избегаю делить трапезу с людьми в клетчатом. Как и с теми, кто носит рубашку поверх футболки.
Мужчина осматривает свое облачение так, будто впервые его видит, и снова улыбается: широко и открыто, как лучшему другу. Элен не привык тратить улыбки на незнакомцев, поэтому немного сбит с толку.
Официант в голубом чангшане(1) приносит меню и кладет его на стол. Элен чувствует, что попал в западню. Он оставляет шарф и пальто на вешалке, и все-таки садится на выдвинутый стул, величественно, словно английская королева. И смотрит в тарелку странного типа. Вообще-то, он хочет есть до колик в животе, но черта с два в этом признается.
С трудом отведя взгляд от чужой еды, он утыкается в меню и изучает его - знакомое практически наизусть - с преувеличенным интересом, пытаясь немного абстрагироваться от ситуации и не вспылить. Ему сложно удерживать себя от внезапных вспышек агрессии. Небольшие пикировки – сколько угодно, ядовитые комментарии – пожалуйста, но до рукоприкладства и швыряния тарелками Элен не опускался никогда. И сейчас не будет.
– Тут хорошо готовят утку, – участливо сообщает персонаж в клетчатой рубашке.
– Не в шесть утра, – одними губами выговаривает Ленгель. Его шепот сложно назвать неразборчивым.
– Любите китайскую кухню? – кажется, этот идиот никогда не заткнется.
– Люблю тишину, – сообщает Элен и долго смотрит на вынужденного соседа по столу, надеясь, что его взгляд в достаточной степени выразителен.
Мужчина не торопится стушеваться и замолкнуть.
– Тяжелое утро или ты всегда такой неприветливый? – у него очень внимательные и очень светлые глаза. Серо-голубые, как небо при переменной облачности. Казалось бы, типичные глаза для людей славянской внешности. Вынужденный сосед Ленгеля совсем не похож на венгра, у него светлые пепельно-русые волосы и бледная кожа с прозрачными, едва заметными веснушками – пережитком минувшего лета. Странно, что с такой внешностью этот тип не кажется блеклым, словно из него выжали весь цвет.
Элену порой кажется, что вот он – совершенно однотонный. Правда, иногда ему это даже нравится. Гармонично смотрится.
– Я приветливый, – Ленгель тщательно выбирает тон и даже заставляет себя растянуть губы в некотором подобии доброжелательной улыбки, но ему прекрасно известно, что все это выглядит насквозь фальшивым. – Я просто люблю тишину. И этот стол. И китайскую кухню тоже люблю.
– А я люблю фильмы Ларса фон Триера и чай с лимоном. Приятно познакомиться.
Ленгель недоверчиво приподнимает брови, в последний момент удерживая себя от вспышки смеха.
– Мы не знакомы. Это нелепо.
– Риордан Лексо, – говорит мужчина и протягивает руку.
Элен смотрит на его ладонь и думает, что она действительно огромная, и такими-то ручищами только чинить автомобили и делать массаж, и что плечи совершенно каменные от напряжения, и что это не самая красивая рука, которую ему доводилось видеть, зачем он вообще прокручивает все это в голове?.. Конечно, мысль о том, что игнорировать предложение рукопожатия не очень-то вежливо, не посещает его.
Потому что Элен вздрагивает от неожиданности, непроизвольно приоткрывает рот и тут же закрывает его. Он наконец вспоминает.
Большие руки. Серые волосы. Светлые глаза и открытый взгляд – никакого второго дна, на котором копошатся черви.
Большие руки.
Волна страха сминает самоуверенность Ленгеля, как фантик от конфеты.
Мужчина кивает и усмехается едва заметно. В тот же момент Элен чувствует: что-то изменилось. Почти неуловимо. Как будто безобидные кучевые облака превратились в тучи. Как будто кто-то повернул часть кубика Рубика, и цвета сложились в иной последовательности. Безымянный тип все так же сидит напротив, Ленгель смотрит ему в глаза и держит меню перед собой, как щит. Ему хочется закрыться.
Он видит в глазах мужчины другого.
Элен часто встречает тех, в ком живет кто-то еще, и речь совсем не о паразитах. Люди с упорством муравьев таскают на себе груз вдвое больше них самих, состоящий из мертвецов, сомнительных знакомых из прошлых жизней, демонов и клубков астрального дерьма... В первые месяцы после обретения нового «зрения», дающего возможность воочию убедиться в существовании всего этого потустороннего великолепия, Элен злится – лучше бы уж излечилась его миопия. Он не только видит то, что обычный человек видеть не должен, но еще и может с этим разговаривать. Честно говоря, в беседе с потусторонними тварями мало приятного. Уже потом, после знакомства с Кристианом, ставшим для Элена кем-то вроде учителя, парень узнает, что намного конструктивней разговаривать с душой человека, убеждать ее, что жизнь без жутких подселенцев намного лучше, что любую боль можно перетерпеть, что каждый может стать самому себе защитой и утешением, если мир начнет рушиться. Элен в жизни не поверил бы, начни ему кто-то втирать подобное, но тем, с кем он проводит «разъяснительные беседы», действительно становится лучше. Это настоящее чудо.
Однако Ленгель знает, что не может помочь всем. И что «подселение» – акт доброй воли владельца тела. Элен вообще умный и сообразительный, но стоит ему заметить постороннее присутствие в том, кто кажется плоским и неинтересным, обычным, без второго дна, как он нездорово оживляется. Он ненавидит тварей, вылезающих из Нижнего мира; они вызывают у него брезгливость, тягостное ощущение погружения в вязкую темную слизь – и, при всем этом, страшный, болезненный интерес. Элен не может ничего с этим поделать. В его памяти хранятся запретные воспоминания, черный ящик, который никогда не должен быть прочитан. Единственная прогулка по Нижнему миру, полностью перекроившая всю жизнь. Тогда Элен встретил кое-кого... и он долго ждал новой встречи.
Ленгель напрягается всем телом, задерживает дыхание и пристально смотрит в глаза случайному собеседнику, осознавая, что тот, другой, тоже изучает его. Элен хочет поговорить с ним - ведь это именно то, чего он ждал так долго (пять лет, пять гребаных лет), что успел забыть об этом - но что-то останавливает его. Элен не любит подставляться и жертвовать собой. Он слишком эгоистичен для глупой, необдуманной самоотверженности, но сейчас речь идет не о спасении чьей-то бессмертной души. Происходящее имеет непосредственное отношение к нему.
– Молчание – тоже ответ, – продолжает мужчина совсем другим голосом, и в нем больше нет ничего от того нелепого простака, кроме, разве что, клетчатой рубашки. У него завораживающие интонации, наполняющие грудную клетку черным льдом.
Элен чувствует холод и старается не ежиться. Ему кажется, что его внутренности смерзаются в один плотный комок, и это ощущение настолько сильно, что он непроизвольно, на сухую, сглатывает.
– Элен. Меня зовут Элен, – неохотно представляется он. Это проверка.
– Элли, – моментально откликается мужчина, расплываясь в леденящей душу улыбке. – Подходящее имя для маленькой девочки.
Элен вдруг вспоминает о том, что он больше не тот запуганный мальчишка, провалившийся в выбеленный снегом пустынный мир вечного ноября. Тогда ему было позволительно бледнеть и убегать. Но не сейчас. Ленгель повидал на своем веку несколько сотен отвратительных тварей, и всем им пришлось убраться туда, откуда они имели несчастье выползти.
И он точно не собирается дрожать от страха в ожидании собственного завтрака.
Поэтому Ленгель расплывается в не менее отвратительном подобии улыбки (скулы сводит судорогой), немного наклоняет голову, изображая доверительный жест, и произносит медовым голосом:
– Еще раз назовете меня маленькой девочкой и сильно удивитесь, обнаружив у себя в заднице китайские палочки.
– Конечно, что еще туда может засунуть маленькая девочка? – хмыкает Лексо, а может, тот другой, что таится в нем.
Вернувшийся официант подозрительно косится на них. Ленгель и его награждает своей непревзойденной улыбкой «чтоб ты сдох на месте», а после заказывает чертовы паровые булки. Должно быть, не слишком осмотрительно проделывать все это именно в такой последовательности. Теперь юноша в чангшане может плюнуть в его тарелку или сделать что-то куда более ужасное.
Впрочем, Элен вообще сомневается, что ему полезет кусок в горло.
У него на языке крутится сотня вопросов, главный среди которых – почему вы преследуете меня? Но Элен знает, что человек по имени Лексо не в силах ответить (и, скорее всего, найдет подобный вопрос бредовым, потому что для него эта встреча – первая и единственная), а его призрачный друг ни за что не станет упрощать парню жизнь.
– Вы мне кое-кого напоминаете, – заявляет Ленгель после тяжелых раздумий.
– Надеюсь, этот кто-то оставил у тебя приятные воспоминания, – очень похоже на то, что Лексо с ним флиртует. Будь это какой-то абстрактный мужчина, у которого абсолютно точно нет пивного брюшка и подселенцев, Элен, вероятно, и отнесся бы благосклонно к такому развитию событий. Он чертовски одинок и не в том положении, чтобы разбрасываться флиртующими мужиками впечатляющих пропорций.
Но это, кажется, тот самый тип, который даже выглядит, как тот самый тип – и потому Элен леденеет.
– Безусловно, – с трудом выдавливает из себя он.
Мужчина вздергивает рукав и смотрит на часы. Присвистывает. Элен едва не подпрыгивает, осознавая, как он сейчас жалок. Это всего лишь свист. Обычное проявление эмоций. Лексо тем временем бросает на стол купюру, номиналом на порядок превышающую общую сумму заказа, поднимается со стула и отвешивает Элену шутливый поклон.
– Боюсь, придется вас покинуть. Не грустите, Ваше Величество.
Только сейчас Ленгель замечает кое-что новое и невероятно важное. Некоторое время он находится в ступоре и может разве что таращиться на то, как господин Риордан облачается в кожаную куртку и идет к выходу. Когда хлопает входная дверь, и потревоженная сквозняком «музыка ветра» начинает бренчать, Элен будто отмирает. Он подрывается со своего места и несется следом за Лексо, выскакивает из «Небесного карпа» на улицу, под снег, в чем был, с бешеным видом озирается, пока не находит искомое – мужчина щелкает сигнализацией от «Порше». Ленгель, в жизни никогда ни за кем не бегавший, устремляется к нему, исполненный надежды и отчаянья одновременно, дергает за обтянутое кожей плечо, заставляя развернуться. Лексо – доброжелательного вида простак в клетчатой рубахе, а не адская тварь с леденящими кровь интонациями – ошалело смотрит на него, и на какую-то долю секунды Элен снова улавливает то, что заставило его подскочить и броситься в погоню, как последнего влюбленного дурака.
Глаза цвета папоротника.
Разумеется, радужки Лексо все такие же светлые, голубоватые, отливающие серебром - но это не имеет ни малейшего значения. Просто Элен видит на месте Риордана другого человека – того, кем мужчина когда-то, очевидно, был. Зеленоглазого воина, пахнущего костром и осенью. От внезапного узнавания у Ленгеля слабеет в коленях, но мираж моментально исчезает. Теперь Элен видит только того пугающего типа, что ему довелось встретить на улицах Нижнего мира.
Столь разительные перемены заставляют его попятиться.
– Нет, – говорит он скорее себе, чем Лексо. – Нет. Только не ты, – и, прежде чем сморозить еще одну глупость, возвращается обратно, в зал ресторана, полностью потерянный.
Конечно же, это он. Это все он. И демон, преследующий Элли, и сильный, надежный ирландец, которого любит Ллей.
Элен падает на стул, обхватывает себя руками в бесплотной попытке согреться. Его трясет. Похоже, он сходит с ума. Почему, почему все его прошлое воплощено в единственном человеке, притом таком неподходящем? Ленгелю хочется треснуть кулаком по столу, сорвать скатерть вместе с посудой и швырнуть этот бархатный куль на пол, злость переполняет его и никак не может найти выход. У Элена начинает дергаться левый глаз.
Ленгель всегда хотел встретить кого-то большого и сильного, и надежного. В его голове изначально заложен образ «пары», и это не какая-то банальная вкусовщина. Это память. Он так долго мечтал, что Великий Абсолют наконец-то столкнет его с реинкарнацией избранника Ллея, и вот, мир материальных мыслей торопится исполнить его главное желание в своей обычной извращенной манере.
– Ллея? – слабым голосом переспрашивает Элен, в очередной раз вводя официанта в недоумение. – Какого черта? Ллей – это я.
Он разделяет себя-настоящего и себя-прошлого с тех пор, как узнал удивительную вещь: его история началась вовсе не его рождением. Если слить все «я» в общий котел, можно запросто свихнуться. Нет, нет. Все его «я» – разные люди, проживавшие свои уникальные жизни в разные исторические периоды. И сейчас у него есть прекрасный шанс не дублировать уже написанный роман, а создать абсолютно новый. Найти человека, который будет не Риорданом Лексо, завести с ним нормальные – насколько это возможно в случае Элена – отношения. Расслабиться на срок, равный еще одной человеческой жизни, чтобы на следующем витке вновь столкнуться с неразрешенным кармическим узлом.
Элен медленно качает головой. Ну уж нет. Он разберется со всем сейчас.
Ему давно пора с этим разобраться.