Work Text:
Я просыпаюсь в холодном поту
Я просыпаюсь в кошмарном бреду
Как будто дом наш залило водой
И что в живых остались только мы с тобой
И что над нами километры воды
И что над нами бьют хвостами киты
И кислорода не хватит на двоих
Смириться со смертью, на самом деле, очень легко. Мертвых не тревожат думы о прошлой жизни, они не мечутся, страдая от непринятых решений. Они ведь мертвы. Им ни к чему пышные похороны, они не смогут оценить красоты своих украшенных гробов. Тело будет разлагаться с плюс-минус одинаковой скоростью везде, кроме морозных пиков гор. Только там природа позволила людям шанс запечатлеть черты ушедших почти такими же, какими они были при жизни. При условии, что найдётся, кому стирать с заиндевелой кожи снег.
Со временем люди придумали множество способов обмануть смерть таким вот образом. Тела сохраняют стазисные поля, органы для пересадки перевозят в холодильных камерах. Сердце, которое ждут на другом конце галактики, вполне может продолжать биться в амниотической жидкости всю длительность варп-перехода.
Это живые не могут смириться со смертью, это они всё это выдумали, чтобы обмануть природу. Даже Император, создавая своих якобы бессмертных солдат, пытался обмануть смерть. А мертвым уже всё равно.
И Джагатаю, пожалуй, тоже было всё равно на свою смерть. Он мог, лениво разгоняя мысли в моменты безделья, размышлять о том, какие стратегические и тактические последствия будут у лично его смерти, или, чтобы не ограничивать себя в фантазии, у всего его легиона, подражая Рогалу. В таких масштабных размышлениях он всегда что-то да упускал – внимания не хватало, чтобы задержаться на каждом полушаге, да и желания особо не было.
Гораздо больше ему нравились более сентиментальные размышления. По концепции своей они казались сильно медленнее стратегии, но время за ними текло как никогда быстро. Эмоции в этом смысле тоже чем-то напоминали смерть – с их наличием Великий Хан смирился как с фактом, в то время как другие его братья зачем-то с ними сражались. Это было так странно, ведь зачем отказываться от эмоций, когда вы так стремитесь продлить своё существование?
Сентиментальность такого рода неизменно приводила его в одно и то же место. Как ни наматывал Каган круги вокруг белых перьев, опавших на месте последнего взлёта, всё равно непременно к ним приближался. И, не теряя в значимости, для него самого незаметно лишались внимания все остальные эмоциональные вопросы, от его сыновей до размышлений о зря потраченном времени, и оставался только Ангел, горюющий над его гробом.
Вид этой поникшей головы и в трауре опущенных, тяжёлых от бесполезных украшательств крыльев был для него невыносим даже в воображении. Стоило только на мгновение представить, как тяжело вздыхает его драгоценная птица, как опускает голову на руки на столе и прячет слёзы под кудрями, у Хана шла кругом голова от боли. Живым он мог отвлечь Сангвиния от любой боли, он мог быть рядом, он мог быть его крыльями тогда, когда тело сдавалось под тяжестью потерь. А мёртвым он бы ничего уже не смог и не узнал бы даже, что в нём нуждались.
Со смертью как с окончанием жизни было смириться очень просто. Со смертью как с тем, что расстроит Ангела, смириться было просто невозможно. И вернувшись с поля боя Каган обязательно гордо объявит пёкшейся о нём птичке, что не хотел портить ей день своими похоронами, и Великий Ангел отмахнётся от него, как от мальчишки, в глубине души понимая правдивость этих слов.
Он открывает глаза с этой мыслью и сразу же со скрипом пытается улыбнуться. А у него не выходит. И глаз один не видит больше даже с натяжкой. Слева теперь не просто чернота, не размытость или катаракта. Там теперь больше просто ничего нет, и, порываясь что-то увидеть глазом, которого нет, Джагатай дёргает головой вверх.
Всё тело от этого резкого движения прошибает боль, и он выдыхает сквозь крепко сжатые зубы. Они не все на месте – если провести изнутри языком, не хватает с одной стороны. Он чувствует зачатки новых, непонятно как из раза в раз отрастающих, под десной, и проглатывает слюну с привкусом крови.
Ему тяжело даже дышать, и это, пожалуй, самое отвратительное ощущение из всех, что ему доводилось испытать. Не придумать чувства отвратительнее, чем неспособность вздохнуть полной грудью в таком могучем теле. Джагатай прислушивается к себе, пытается найти хотя бы остатки былого – того, что гнало вперёд, что давало силы всегда двигаться, никогда не останавливаться, того молодого и живого, чем он так в себе дорожил – и не находит.
На койке в апотекарионе дворца лежит даже не тело, а неподвижная туша, неспособная сама себя поднять, едва справляющаяся с тем, чтобы дышать.
Это почти унизительно. Закрывая оставшийся глаз, он понимает, что будет только хуже.
***
Его навещают. Униженного, слабого, больного, его видят его братья, и тёмная, осоловевшая от боли и бессилия часть Джагатая высматривает в чужих глазах глумление. Как будто только стальная выдержка останавливает Рогала от того, чтобы сказать ему, что он «добегался»; как будто молчаливость Льва вызвана ни его типичной мрачностью и закрытостью, а тем, что он не знает, как неловкий прохожий, что сказать больному попрошайке, останавливающего его ради милостыни.
Они навещают его и приносят новости, и Великий Хан встречает их сдержанно. Потому что ему больно выражать эмоции, потому что он не может спрыгнуть с койки и наорать на Дорна за то, что тот не задерживает корабль с трупом на орбите ещё хотя бы на пару дней, когда Джагатай встанет на ноги, чтобы лично попрощаться; не может разбить лицо непоколебимому в своём наплевательстве Жиллиману, который обещает ему перемены, которые не допустят таких трагедий в будущем.
Зачем они так долго живут, если ничего не чувствуют? Зачем бьётся ультрамариновой кровью сердце, если ему не стучать в унисон с оббитым железом? Зачем Корвусу копья крыльев, если подражать больше некому? Зачем всё это?!
Он больше не может вызвать сами небеса на дуэль. И ветру не выгнать из его пухнущей от боли головы ни единой мысли.
Он гниёт заживо. Зачем ему ноги, если не за кем бежать? Зачем ему руки, если некого держать? Зачем ему глаза, если больше не на кого смотреть, и зачем ему рот, если больше некого целовать? Зачем его сохранили здесь, слабым и немощным стариком, если ему не с кем встречать свою старость?
***
— Ты изменился.
Рогал всегда был сентиментальным. Они оба это знают, поэтому при Хане Преторианец не стесняется. Или, может, видя его таким слабым, он не видит в нём равного и не находит смысла утруждаться осанкой или презентабельным выражением лица.
— В худшую сторону, – холодной отвечает он. Настолько холодно и настолько безразлично, насколько позволяет неудобная сидячая поза, в которой всё снова ноет, и ещё не до конца вернувшийся голос.
— Я бы так не сказал. Ты ведёшь себя рациональнее. Твои посылы реалистичнее.
Ему нечего на это ответить. Дорн может говорить с ним по душам, но это будет односторонняя беседа. Если он нуждается в ушах, которые его послушают, он может ими побыть.
Больше некуда торопиться.
— Исходя из прогнозов апотекариев, через шесть недель мы сможем собрать полноценный совет вместе с тобой.
Наверное, Рогал правда считает, что Хан изменился в лучшую сторону. «Повзрослел», просится на язык. Теперь не нужно спрашивать, придёт ли он на этот бессмысленный совет. Потому что, конечно, придёт, куда он денется?
— Шесть недель… – пробормотал Хан, смотря на свои руки. Синяки какие-то появились, кожа потрескалась… не хватает только старческих пятен для полноты картины. А, может, они уже есть, просто он, полуслепой, их не замечает.
— Пролетят очень быстро, – вставляет Рогал. – Я временно взял на себя ответственность за твой легион, но больше не смогу. Тебе нужно вернуться к твоим обязанностям как можно быстрее.
— Да, хорошо.
Он не поднимает на Рогала глаз. За бумагами, может, и правда быстро время пролетит. А может и нет, кто знает? И какая теперь разница?
— Ты ознакомился с тем, что я прислал?
Джагатай медленно поворачивает голову на стол с датападом – его, пока что, единственной связью с внешним миром за пределами четырёх стен больничных покоев.
— Нет.
Он слышит вздох из-за спины.
— Ознакомься. Это важно.
— Я знаю.
Апотекарии рекомендуют ему спать в непривычном ритме – как смертному, каждый день, хоть по паре часов. Вот вместо сна и можно будет поглядеть, что там могло найтись такое важное. Очередная мелочь, наверняка.
— Они уже отбыли? – внезапно для себя самого спрашивает он Преторианца, который, конечно, обо всём в системе Сол в курсе.
— Да, несколько часов назад пришло сообщение об успешном переходе в варп.
Объятым горем сыновьям плевать, что кто-то посторонний мог ждать последней встречи с их отцом. Они не стали ждать, пока он встанет на ноги. И Рогал не утруждал их отказом от официальных просьб.
Они не приносят друг другу соболезнования и не убеждают никого в том, что, несмотря на потери, жизнь продолжается. В это может верить Жиллиман, Вулкан, кто угодно, но не они.
Есть всё же одна вещь, которая объединяет Преторианца с Великим Ханом.
Они, живые, не смирились со смертью.