Chapter Text
Мрачно и глухо. В нос бил специфический запах отголосков ладана и воска, смешанных с немного затхлым воздухом закрытого пространства. Душно. Полу-тьма и полированное красное дерево узкой кабинки в иные моменты бы давили своей монументальностью, заставляя сжаться в желании занять как можно меньше имеемого пространства, но сейчас… те дарили чувство блаженного единения.
Ксено сидел на узкой скамье, сложив руки. Несколько секунд слышал только собственное дыхание и далёкое эхо старых часов где-то в храме.
Щелчок справа. Чуть больше тусклых лучей из небольшого резного окошка на уровне глаз. Ксено не повернулся на шум, а лишь тяжело вздохнул.
– Святой отец, я согрешил.
С другой стороны шевельнулась ткань сутаны, заскрипело кресло. Голос, усталый, но мягкий, донёсся через решётку:
– В чём ты раскаиваешься, сын мой?
Ксено покачал головой, прекрасно понимая, что никто этого жеста не видит. Дрожащие руки схватили одна другую, удерживая собственное тело в этой реальности, стараясь игнорировать жгучее волнение и жгущий щёки стыд. Он сжал пальцы почти до боли. Хотелось начать с чего-то простого, но язык словно не слушался.
– Я… – вдруг замялся он на полуслове. Ксено должен был прийти сюда ещё давно. – Честно говоря, даже не знаю, с чего стоит начать. Столько всего…
Ксено прикусил губу, прислушиваясь к полной тишине за стенкой. Лишь приглушённое дыхание по ту сторону решётки давало чёткое понимание, что его слушают.
– Начни с того, что приходит в голову первым, – сказал священник спокойно. – Иногда начало – это уже половина пути.
Ксено звучно выдохнул, собираясь с мыслями. В голове роились пчёлы вперемешку с мухами и бабочками. Все жужжали, пищали и хлопали крыльями, отвлекая его от первоначальной цели визита, спутывая и так не самые стройные мысли в настоящий клубок. Может стоило написать на бумажке план исповеди?
– Что ж, – пробормотал он почти под нос, – мне тогда было двадцать четыре года, я только закончил университет…
***
Ксено был рад вернуться.
Нет, вернее, не так…
Он был действительно счастлив!
До стучащих по рулю в такт лёгкой мелодии пальцев!
До невозможности усидеть на месте, видя знакомые пейзажи и названия на табличках!
До стучащего в такт мотору сердца!
Мотор разве должен так стучать?
Шесть лет жизни в университетском кампусе сейчас меркли с космической скоростью, и это лишь подначивало тянуть улыбку, вдавливая педаль газа в пол, игнорируя странное стрекотание где-то под капотом. Ехать осталось всего ничего. У Ксено поджилки дрожали от кипящего нетерпения!
Жизнь в университете была не лучшей. Ксено, конечно, всегда любил учиться, особенно точным наукам, но тихая, размеренная жизнь большого кампуса с её одинокими вечерами и легкой вседозволенностью действовала на него… угнетающе. Не то чтобы Ксено там не справлялся! Нет, ни в коем случае! Просто, он всегда был консерватором в своём мироустройстве. Наверняка на него так повлияло его детство, проведённое в крохотном городишке на юге Техаса близь епархии Ларедо. Население в несколько сотен человек, всего две школы на город и одна единственная католическая церковь. Ксено так привык знать о соседях с пару десятков фактов, начиная кличкой собаки, заканчивая любимым топпингом к оладьям, что, наверное, был не готов оказаться в среде, где не знает ни единую живую душу. Нет, он явно не жалел, что решился уехать ради образования. И он был благодарен родителям за возможность обучаться хоть в каком-то университете без потребности побираться, просто... Возможно, он стал изгоем. Он, конечно, и в детстве не особо нравился сверстникам, но почему-то восемнадцатилетнему Ксено устойчиво казалось, что нет ничего на свете логичнее, чем искать себе друзей по интересам! В детстве это была воскресная школа и дополнительные занятия после уроков. На первое ходить для дружбы было выгоднее, потому что на физике в скором времени начал появляться только сам Ксено со своей стопкой учебников. А вот религиозные уроки… там собиралась львиная доля горожан вместе со своими детьми, желая приучить тех к религиозности тоже. Но и там, честно говоря, успехов у Ксено было мало – пара-тройка человек была готова с разной периодичностью терпеть его трёп, о чём, обычно, именно такой формулировкой и говорили, но этого для юного Ксено было вполне достаточно. В университете должно было быть лучше. Ну, он так думал. Все четыре года бакалавриата и два магистратуры Техасского университет в Арлингтоне были усеяны разными академическими знакомствами, но никто из тех людей не смог занять в его жизни хоть какое-то значимое место, пропадая также стремительно, как и появлялись, поэтому Ксено свыкся. Здесь же, на знакомой дороге, миля за милей ведущей к дому, он снова чувствовал себя частью чего-то целого и большого. Чего-то, что, как рассчитывал Ксено, примет его снова с той же теплотой, с которой отпустило птенцом из гнезда, особенно когда он вернулся специалистом по авиационно-космическая техники, а значит инжинером, и стал полноправным владельцем семейного дома Уингфилдов. Частью общины. Частью мира привычных нравов. В отличие от того, что он наблюдал в кампусе ТУА*…
Он свернул на главную улицу, – длинную и, по воспоминаниям Ксено, самую оживлённую из всех, – его сердце екнуло от чего-то теплого и болезненного одновременно. Прошло шесть лет с его последнего визита сюда. Он не приезжал даже на рождественские праздники, отдавая предпочтения подготовке к экзаменам, чтобы не слететь с приличной стипендии. Наверное, такой перерыв это долго. Для кого-то, пожалуй, невыносимо долго, но только не для Ксено, который всегда подозревал, что вернётся в свой родной город назад по истечению срока учёбы. Из-за многих причин. Но главное – ему здесь искренне нравилось! Ностальгия….
Ничего не изменилось. Тот же самый почтовый ящик миссис Хендерсон, покрашенный в синий цвет. Той самой миссис Хендерсон, что была его первой школьной учительницей, в чьих кабинетах он засиживался допоздна в свои юные годы. Та же вывеска самой вкусной заправочный забегаловки в его жизни, чуть облупившаяся по краям от гнёта времени, но всё ещё рождающая нежный трепет у Ксено в груди одним своим поблекшим от жаркого солнца видом. Тот же кинотеатр, но с новым названием. Та же городская библиотека. Местный бар, бутик Миссис Бёртон, новая крошечная цветочная лавка, музей города, продуктовый, парикмахерская…
И тот же самый автосервис «Shelby & co», вывеска которого теперь была чуть более выцветшей, а буква «c» в слове «co» окончательно отвалилась, оставив просто «o». Странное стрекотание под капотом, преследовавшее его последние двадцать миль, стало навязчивым и тревожным. Может из-за станного меланхолияного желания таки заехать в очень знакомое с дества место... Но всё же! Игнорировать это дальше было бы верхом легкомыслия, разве не так? Мистер Уингфилд всегда говорил, что глупо ломать машину по пути к собственному порогу, Ксено считал эту мысль отца достаточно рациональной. Решение пришло мгновенно, почти инстинктивно, рожденное годами привычки: если что-то ломалось, его везли к Шелби.
Сердце принялось стучать уже не от радости, а от чего-то острого и колющего, когда он зарулил на запыленную площадку перед гаражом. Он выключил двигатель, и в наступившей тишине стрекотание будто затаилось, выжидая его дальнейшего решения, словно давая шанс таки вернуться к дороге домой. Ксено сделал глубокий вдох. Пахло бензином и жареным асфальтом Техаса. А ещё потом. Вот от чего Ксено действительно успел отвыкнуть, так это от жары, сравнимой либо с поверхностью раскалённой сковородки, либо с одним из девяти кругов ада. Пот тёк по спине, по виску и словно по его душе тоже, коптя лёгкие и мозг. Как он вообще жил тут…
Не то чтобы в Арлингтоне в конце июля значительно прохладнее, но там хотя бы чаще были дожди и… Ксено не так уж и часто выходил из здания кампуса, а там были кондиционеры.
Он бегло глянул на собственное усталое, но всё же светящиеся радостью лицо в зеркало заднего вида, заученным движением поправил причёску и воротник рубашки. Он вышел из машины под неприятные шумы работы инструментами, и взгляд его, скользнув по запылённому фасаду открытого гаража, наткнулся на фигуру, выпрямившуюся из-под капота новенького пикапа. Ну, вернее её макушку. Мистер Шелби был тучным мужчиной с забавным, по мнению любого младшеклассника, европейским акцентом. Ксено хорошо его помнил потому, как его отец – Мистер Уингфилд – часто заезжал сюда, чтобы проверить собственный автомобиль. Честно говоря, Ксено и сам мог бы глянуть, что не так с той старой железякой – не факт, что анамнез был бы собран верно, но зачем-то же он высовывал нос из учебников по физике –, но его отец был непреклонен в этом вопросе, настаивая, что такой юнец не способен управиться с целой машиной. Ксено не считал, что тот прав, но слушался.
В итоге Мистер Уингфилд умер от сердечного приступа десять лет назад, машина в скором времени перешла в собственность Ксено, а Ксено по старой памяти предпочитал доверять профессионалам, нежели собственным познаниям в смежных областях. Его отец не был глупым человеком, поэтому не было и смысла нарушать данный Ксено совет. Он так считал. Есть этом какой-то резон.
Мистер Шелби Ксено явно хорошо помнил. Он ещё ребёнком облюбовал его мастерскую, периодически эксплуатируя помещение ради собственных экспериментов, которые родители строго запрещали проводить дома, опасаясь за ремонт. У него ещё был назойливый сынишка чуть младше самого Ксено. Вечно вешался, увязывался следом в мастерскую, просил научить чему-то. Может именно он теперь и чинит тут машины? Прошло столько времени, вероятность была существенной…
Ксено, к слову, вдвойне пожалел об остановке почти сразу, как захлопнул дверь авто, ощущая на себе каково это, быть беконом, жарящимся в собственном соку. Теперь пропал даже помогающий в поездке нежный ветер, сменяясь духотой, от которой сохло горло. Ксено попытался сглотнуть слюну, но даже её, словно, во рту уже не было.
Настойчивый лязг резал уши. Ксено шёл на шум, логично предполагая, что там и встретит работников этого сервиса. Тут как раз, как было заметно ещё при подъезде, стоял припаркованным кем-то новенький пикап серого цвета с поднятой вверх крышкой капота, за которой, как было понятно, кипела работа.
Ксено сделал пару шагов в сторону шума вглубине гаража, закатывая рукава рубашки по локоть, силясь справится с жаром. Ну как же тут душно! Даже хуже, чем на улице...
– Мистер Шелби? – прорезался собственный голос сквозь какое-то громкое лязганье.
Ответа не последовало. Шум продолжал раздрадать барабанные перепонки. Ксено сдержался от того, чтобы закатить глаза.
– Мистер Шелби! – повторил он громче, желая привлечь внимание мужчины за работой.
И это как будто даже помогло.
Лязг прекратился как только Ксено понизил голос на конце реплики, старательно обмахивая приоткрыто шею раскрытой ладонью, создавая хоть какой-то ветерок. Тут по ощущениям градусов сто тринадцать по Фаренгейту, не меньше!
Скрипнули петли, опуская серую преграду вниз резким движением, обнажая…
…
И время споткнулось.
Собственные губы Ксено разомкнулись словно в неуверенной попытке что-то произнести в ответ на удивление, но звук так и не слетел с них, затонув в резко появившемся чувстве…
Таком тёплом и похожим на лёгкую панику...
Таком неприятно знакомом, щекочущем что-то внутри, но заставляющем затаить дыхание на мгновение, словно это позволит остаться незамеченным, непойманным. Такое… старое чувство.
Ох, а он ведь совсем не изменился...
Ксено не мог поверить собственным глазам. Это казалось невозможным совпадением. Слишком резким событием. Чересчур фантазийным. Загорелое лицо с еле заметной россыпью веснушек, лучики морщин у глаз от постоянного прищура на солнце, сведённые к переносице светлые брови. И глаза. Эти светлые, карие глаза с янтарным отливом, впечатавшиеся в саму суть Ксено со школьной скамьи и вспоминаемые несколько десятков раз во время вечерних молитв после ужина. Особенно на первом курсе. Длинные ресницы хлопнули, почти вызволяя Ксено из транса. Янтарные глаза резко расширились под взглядом Ксено, а потом, столь же неожиданно, зажглись таким чистым, немедленным осознанием, что Ксено ощутил поползшее по телу мерзкое тепло, липкое, как стекающий под рубашкой пот, но более глубинное…
И, Господи, Ксено не следовало опускать взгляд ниже…
Загорелый тон шёл вниз по шее абсолютно ровным оттенком, покрывая оба крупных плеча, явственно вздымающуюся грудную клетку, рёбра, живот, смешиваясь на коже с чёрными рабочими пятнами, оставленными в поте лица машинным маслом или какой-то пылью… Такой однородный цвет, подчёркивающий естественно-развитый мужской рельеф тела, и заканчивающийся на поясе наполовину скинутого рабочего комбинезона вьющейся светлой дорожкой волос. Подобное без сомнений привлекло бы... женщин.
– Мать твою, – прошептал Стэн, и его лицо расплылось в широкой, невероятно искренней улыбке, привлекая взгляд уже к себе. – Ксено? Да быть не может!
Он бросил ветошь, об которую до этого, кажется, вытирал пальцы, и быстрыми, целенаправленными шагами устремился к застывшему на полпути Ксено. А он терялся с ответом. Даже на что-то настолько простое. Шесть лет. Он не видел его шесть лет… Ксено сейчас чувствовал себя глупо и оголённо под этим пристальным, знакомым до боли взглядом, ощущая скованность в каждом дюйме собственного тела. Каждый мускул будто кричал о бегстве, но сердце, предательское сердце, билось в такт этим шагам, вынуждая остаться стоять.
– Стэн, – его голос прозвучал хрипло, и Ксено прочистил горло, отводя взгляд в сторону ржавого бампера. – Привет.
– «Привет» говоришь! – Стэн рассмеялся, открытым, громким смехом, который отозвался в Ксено давно забытым эхом. И без лишних слов потянулся ближе, делая такой решительный шаг вперёд, сокращающий расстояние между ними в ноль, и…
Остановился в дюйме от него, застыв ладонями у скрытых рубашкой предплечий, явно желая обнять, но в последнюю секунду опомнившись. Ксено не коснулись. Даже на долю секунды. Даже через рубашку. А он уже чуть сжался, готовясь к этому ощущению. Даже это приближение значило много... Запах бензина, пота и чего-то слишком знакомого ударил в нос намного решительнее этих объятий. Этот запах! Ксено последний раз вспоминал его на первом курсе. Собирал по крупицам букет ароматов, прокручивая в голове возможный состав. Чтобы после каждой такой оплошности снова…
Чтобы после этого опять…
Чтобы из-за этого…
Господи…
– Испачкаю тебя, наверное, – пробормотал этот голос слишком близко. Ксено не знал, куда деть глаза, мечась между загорелой кожей перед собой и светлыми глазами.
– Я думал, что ты в армии, – выдавил жалкий голос. И это было правдой. Он же всегда планировал, так почему тогда…
Ксено застыл, чувствуя, как горит лицо. Руки Стэна опустились по швам, давая ему сейчас хоть чуть-чуть заветного пространства. Ксено резко понял, что даже без касаний ощущал жар чужого тела на собственной коже. Очень близко…
– Где Мистер Шелби? – спросил Ксено, надеясь, что звучит не разочарованно.
Стэн отступил на полшага, его глаза бегло сканировали Ксено с ног до головы с той же самой старой, раздражающе непосредственной прямотой, что всегда была ему присуща.
– Уехал, три года как, с семьёй. Я выкупил мастерскую, решил не тратиться на новую вывеску. А ты, я смотрю… – в том же тоне проговорил он, чуть сбившись на середине предложения, но продолжая пялиться своими янтарными глазами на Ксено так, что тело хотело съёжаться ещё сильнее. Стэн помолчал пару мгновений, а затем усмехнулся себе под нос и продолжил. – Просто не могу поверить своим глазам! – он присвистнул, и в уголках его глаз снова появились эти специфические мелкие морщинки. – Инженер, чёрт побери! Я слышал, ты вернулся, но не думал, что увижу в первый же день. Ну что, теперь я меньше смущают тебя своей женственностью, м?
Последняя фраза повисла в воздухе, откровенная и откровенно глупая одновременно. Дурацкая улыбка всё ещё украшала чуть веснушчатое лицо, подначивая Ксено её зеркалить, но он почувствовал, лишь как по его шее начинает развиваться горячая краска. Он попытался найти хоть каплю неприязни в этих янтарных глазах, но нашёл лишь тёплое, заинтересованное любопытство. Стэн всегда таким был – бесстыдным в своей честности. И Ксено… Ксено всегда этому поддавался.
– Кто… кто тебе сказал? – выдавил он, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. Он действительно говорил о приезде отцу Брауну, и пожалуй, он мог бы сказать что-то приходу, так что…
– О, Луна виделась с твоей мамой в доме престарелых. Сказала, что ты забираешь семейный дом. – Стэн наконец разорвал зрительный контакт, и Ксено почувствовал, как может снова дышать, пока Стэн небрежно зачёсывает выпавшую на глаза чёлку назад. – Так это правда? Вернулся насовсем?
– Пока… пока не знаю, наверное да. Разберусь с домом, с делами, – Ксено пожал плечами, снова глядя куда-то мимо Стэна, на серый новенький пикап, словно он его действительно хоть сколько-то интересовал.
Обстоятельства для переезда действительно… были. Дом в том числе. Старый, семейный, двухэтажный. Просто громадный для одного Ксено и точно давно не ремонтированный. О сумме, в будущем потраченой на ремонт, Ксено предпочитал пока не думать, хотя в скором времени явно придётся. Плюс семейные обязанности… И этот город сам по себе…
– Ну, конечно, – Стэн кивнул, его энтузиазм слегка поутих, уступая место более внимательному, изучающему взгляду. Воздух между ними сгустился, наполнившись шестью годами молчания, неотправленных писем и не набранных телефонных номеров. Тогда, летом после школы, почти таким же жарким, как и сейчас, их прощание перед отъездом Ксено было… довольно неловким и, как понимал уже сейчас Ксено, абсолютно неуместным. Неправильным. Он старался не думать о нём с первого курса университета, но… – Так в чём проблема? Слышал, как ты подъехал. Что-то с ремнём? Помню, раньше совсем плохо работал.
Ксено уже открыл рот, радуясь смене темы на более насущную и практичную, но его сразу же перебили.
– О, нет, дай угадаю! Что-то слишком громко стучит? – снова эта лёгкая, колкая улыбка, вынуждающая Ксено закрыть рот.
На секунду подумалось, что Стэн почему-то может слышать стук его собственного сердца. Но он про двигатель. Частая проблема, с которой к нему обращаются. Точно. Ксено сглотнул, с облегчением ухватившись за техническую проблему, как утопающий за соломинку.
– Не знаю. Странный звук, стрекочет где-то спереди.
– Сейчас гляну, – Стэн уже двигался к капоту, и его движения по-новому выверенные и точные, лишённые свойственным ему в подростковые годы ужимок, сейчас казались самой интересной вещью во всей автомастерской. Ксено привык следить за Стэнли взглядом. Шести лет его мышечной памяти оказалось слишком мало, чтобы глаза не проследовали за тем, как сильные руки подцепить крышку его капота, норовя её поднять следом… Взгляд Ксено мазанул по тонкому шраму, идущему от бицепса к спине ровной линией, и он бы может успел рассмотреть картину повнимательнее, если бы только не повернувшийся ровно на него взгляд янтарных глаз и очередная идиотская реплика. – Я ж тут пороюсь слегка, ты не против?
Ксено тяжело вздохнул. Как он может быть против! Он же в автомастерской!
Он на это лишь сдавленно что-то пробормотал, наблюдая, как сильная фигура уверенно скользит вниз, скрываясь от его глаз за сплошной железной стеной ржавенькой крышки капота. А Ксено решил не подходить. Он сложно выдохнул уже в который раз за небольшой отрезок времени, сокрушаясь очистить голову от ненужного. Веки закрылись. Зубы прикусили щёку изнутри, заставляя сознание фокусироваться на этом маленьком, но остром ощущении. Собственные бёдра в брюках опёрлись на крыло, пока Ксено начал прокручивать в голове какие-угодно иные темы, например, список дел на ближайшее время, мысленно расписывая план на грядущие дни буквально по пунктам, лишь бы не забыть заехать к отцу Брауну, чтобы поблагодарить того лично за замолвленное за Ксено словечко в местной школе ради должности. Переезжать, имея уже найденное место работы, всё же в разы проще, чем без старых знакомств. Потом нужно съездить в саму школу, чтобы поговорить с директором и ознакомиться с должностными обязанностями. Поздороваться со старыми соседями. Закупиться едой на пару дней. Расставить те две коробки вещей, что у него были с собой в багажнике. Постирать шторы и занавески со скатертями. Перемыть полы во всём двухэтажном доме. Как и весь дом, собственно говоря.
Иногда Ксено жалел, что к своим двадцати четырём годам так и не женился…
– Да тут нет ничего серьёзного! – раздался из-под капота голос, возвращая Ксено к реальности. – Защелка капота разболталась, люфтит. Сейчас подтяну, и всё пройдет. Мелочь.
– О, – удивился Ксено, чувствуя странное разочарование вместе с облегчением, что всё оказалось так быстро и просто. – Спасибо. Сколько я тебе за это должен?
– Ты головой нигде не бился? – чуть ошарашенным тоном проговорил низкий голос, вынуждая Ксено вернуть взгляд мужчине за капотом, снова сталкиваясь с этим мерзким, липким ощущением внутри. Ксено сглотнул. – Рад, что ты сразу заехал. Ничего не надо, тут и работы-то не было. Даже удивительно, что малышка всё ещё пышет жизнью. Ты о ней хорошо заботился.
Ксено благодарно кивнул, растягивая уголки губ, снова уводя взгляд на что-то ещё в этой мастерской. На стойку инструментов, на чужую машину, на собственную, на свои ладони. Да, тут ведь так жарко, он ведь обмахивался, когда заходил. Почему он перестал?
Пауза затянулась. Стэн молчал. Ксено тоже. Обращать взгляд к капоту не хотелось. Ксено точно знал, что там увидит, и как будет себя от этого чувствовать. Неприятная атмосфера повисло между ними в этой тишине, прерываемая лишь приглушённым шумом колёс с ближней дороги. Нет, даже не так... Она висела так уже шесть лет, омрачняя годы их крепкой дружбы своим существованием.
Слова не находились. А что здесь добавить? Пора было идти. Раз с машиной всё в порядке, то, у него больше нет никаких причина находиться в этой мастерской и сотрясать воздух неуместными репликами, лишь подкрепляющими неловкость в глазах Ксено.
– Я, пожалуй, п- – его перебили.
– Так ты в доме теперь один? – снова раздался голос Стэна, и Ксено уловил в нём что-то ещё, скрытое под маской дружеской вежливости. Он не поднял глаз, рассматривая повидавшую виды плитку, которую Ксено помнил ещё с детства.
– Да. Надо будет всё осмотреть. Трубы, проводку… Всё старое. Дом, наверное, скоро рухнет мне на голову, – он попытался отшутиться, но получилось как-то жалко и горько.
Стэн захлопнул капот с естественным тому скрипучим шумом, таки привлекая к себе внимание чёрных глаз. И снова этот взгляд… Намеренный, тяжёлый. Снова пара небрежных шагов этого тела, только чтобы остановиться уже не так близко, как в первый раз, но всё ещё достаточно близко, чтобы испарина на лбу блестела от тёплого освещения местных ламп, привлекая к себе кучу внимания. Стэн, наверное, пользуется ещё большой популярностью у женского пола, чем в подростковые годы. Интересно, а он женился? На руки сейчас смотреть смысла нет, за работой кольцо снимал даже Мистер Шелби. И всё же… Взгляд упал на чужие ладони, старательно обтираемые сейчас какой-то тряпкой. Кольца нет. Взгляд вернулся к внезапно посерьёзневшему лицу друга, от которого почему-то перехватило дыхание.
– Слушай, насчёт труб… – начал Стэн, и его взгляд стал прямым, без намёка на прежнюю шутливость. – Я в прошлом году полностью переделывал сантехнику у стариков Джексон. Знаю все эти старые системы здесь, в городе, как свои пять пальцев. Если что – я заеду, помогу. Без проблем. Один ты там… не справишься.
Предложение повисло в воздухе между нимм как-то просто и по-дружески. Но тишина, что за ним последовала, отозвалась эхом из далекого прошлого... Эхом совместных вечеров в гараже у семьи Стэна, разговоров до рассвета на крыльце, одного особого вечера, когда их пальцы случайно соприкоснулись, и они оба отпрянули, как от ожога. Особенно Ксено. Он тогда испугался так, что потом неделю не мог смотреть Стэну в глаза.
И того вечера с прощанием перед отъезда в университет. В этой же мастерской, пропахшей смесью машинного масла и краски. Всё портил уже этот абсолютно идиотский тон Стэна, повторяющий одну за одной шутки Ксено за годы их дружбы таким тягучим, нарочито сладким голосом. Ксено часто подтрунивал, что Стэн похож на девчонку. Особенно в детстве, когда телесных отличий было минимум. В подростковые же годы Стэн вытянулся, стал высоким, жилистым, его тело, проводившее часы на школьной секции по футболу, становилось сильным, но он прятал его в мешковатых кофтах и просторных штанах. Но эти черты лица… эти тонкие, абсолютно элегантные черты лица отдавали девичей красотой, рождая повод для неиссякаемых шуток. Высокие скулы, большие глаза с пышными ресницами, чуть вздёрнутый нос и пухлые губы были обрамлены точными линиями черепа и украшены по-красивому длинной шеей. Поэтому Ксено тоже шутил. Казалось, он был единственным, кому это позволяли, отвечая своей фирменной лёгкой улыбкой. Возможно, потому, что Ксено никогда не пытался его по-настоящему задеть, в его словах не было злобы, лишь привычная, почти братская колкость. Но в тот вечер…
Это было из-за Стэна. Этот его нарочитый, уже сломанный голос, который тот абсолютно намеренно взвивал до подобия женственного фальцета, слишком игриво передразнивая слова самого Ксено: «Эй, в этой одежде ты такой немужественный!». Он маячил перед ним, подходил так близко, что Ксено начинал задыхаться от этого навязчивой вакханалии – от этих слов, действий, вида… от запаха его одеколона, смешанного с дымом недокуренной, но потушенной сигареты за ухом, от тепла его тела, чувствуемого даже без прямого контакта, что... Ксено дёрнулся вперёд, распадаясь на чёртовы атомы от ощущения мерзкого вкуса табака на губах подростка, но почему-то не отпрянув из-за него, а лишь вжавшись сильнее. Весь организм Ксено бунтовал: в висках стучало, сердце выскакивало из груди, а по спине бежали табуном мурашки. Он чувствовал, как чужие пальцы – сильные, цепкие, привыкшие к работе к физическому труду – впиваются в его рубашку, сминая ткань и тяня на себя. Да, это Стэн его и тянул тогда. Это его дыхание, сбивчивое и горячее, было в унисон дыханию Ксено. Это Стэн нежил его губы, двигаясь с пугающей, исследующей нежностью. Это он, а не Ксено, кто осмелился скользнуть языком глубже, робко, но настойчиво, сбивая и без того перехваченное дыхание совсем. В ушах у Ксено стоял оглушительный гул, и лишь спустя несколько бесконечных секунд он смог оторваться, оттолкнуть его, отшатнуться к двери. Он сбежал домой красный, запыхавшийся и до смерти напуганный. Он надеялся, что в сумраке вечера их никто не видел, что никто ничего не поймёт по его дрожащим рукам и горящим щекам. Он молился, чтобы смог смыть этот грех, этот странный, липкий налет стыда, который смешивался с табачным привкусом на его губах.
А Стэна он простил. Это ведь, как говорил отец, всего лишь подростковый всплеск гормонов, который не все способны контролировать. И, видимо, Стэнли просто не справился. Ксено помолился за него тем же вечером, затем плохо спал ночью, а уже утром, с тяжелой головой и каменным сердцем, сидел в машине, увозившей его на другой конец штата, подальше от этого гордо, от мастерской и от этого привкуса во рту, который не удалось смыть двойной дозой зубной пасты.
И они больше не общались.
В этот момент, в этой автомастерской, этот давний страх, старый и укоренившийся, шевельнулся где-то глубоко внутри, напоминая о себе впервые за долгие годы жизни. Но они уже давно не подростки. Так в чём же тогда было дело…
Голос, смутно напоминающий отеческий, крутился в голове Ксено, давая наставление за наставлением. Но был и другой голос. Тихий, затаённый, полный ностальгической нежности и того самого тёплого чувства, что охватило его при виде Стэна. Голос, который шептал, что дом будет слишком большой и слишком пустой. И что помощь друга – это не искушение, а просто… помощь.
Он увидел, как тень неуверенности пробежала по лицу Стэна, увидел микроскопическое напряжение в уголках его губ, готовое сложиться в привычную защитную ухмылку от долгой задумчивости.
И прежде чем страх успел снова взять верх, Ксено кивнул. Коротко, почти неразличимо.
– Хорошо, – тихо выдохнул он, с удивлением ощущая, как камень спадает с души. – Спасибо. Я… я буду признателен.
Улыбка, которая озарила лицо Стэна, была лишена прежней бравады. Она была мягкой, настоящей и от этого – вдвойне... настораживающей.
– Договорились, – просто сказал Стэн. – Тогда… добро пожаловать домой, Ксено.
Он кивнул, сунул руки в карманы и сел в машину, чувствуя, как взгляд Стэна провожает его, обнажая только этим каждый нерв в неугомонной нервной системе всего Ксено Хьюстона Уингфилда разом, толкая то ли спрятаться, то ли подставиться под него всем своим естеством.
Ксено выбирал первое. Когда он завел двигатель, стрекотание и правда исчезло, но внутри, в самой его груди, защелка чего-то важного, наоборот, сдвинулась с мёртвой точки, с тихим, решительным щелчком. И, честно говоря, он старался думать об этом, как о хорошем начале старой жизни, но навязчивое липкое чувство внутри провоцировало тревогу…
***
Как Ксено и думал, Стэнли жил в доме своих родителей вниз по Миллер Роуд, где, собственно, и находился дом Уингфилдов. Пять минут пешком. Ну, собственно, поэтому они и подружились в детстве – их мамы вечно встречались в воскресенье перед походом в церковь, чтобы идти вместе. Поначалу Ксено показалось, что они со Стэном точно не поладят. Мальчишка всегда был очень спортивным, увлекался стрельбой да футболом. Какова вероятность, что такому ребёнку будет интересно слушать про три закона Ньютона? А интересно ему на самом деле было.
Они с Ксено проводили неприлично много времени за разговорами. Ну, говорил обычно сам Ксено, но это уже было неплохо. Он считал Стэна одним из действительно малочисленных своих друзей. Если не единственным. Ну, из тех, кто был готов слушать его детский трёп...
В тот же самый день его машина мягко заурчала на подъезде к знакомому двухэтажному дому с приятной синеватой черепицей, выглядящей всё ещё очень даже сносно. Стрекотание двигателя и правда исчезло, но на смену ему пришла навязчивая, пульсирующая тишина, нарушаемая лишь стуком собственного сердца о рёбра. Он так и не включил радио, маринуясь в этом ощущении до самых дверей родительского дома. Слова Стэна, его улыбка, сам факт его присутствия здесь, в городе, – всё это создавало в голове Ксено настойчивый гул, похожий на отзвук большого колокола. Ну, это ведь неплохо. Даже как-то… стыдно, что Ксено не потрудился связаться со Стэном все эти годы, предпочитая молчание, а тот, судя по всему, остался ему другом…
Он выгрузил две коробки с самыми необходимыми вещами и занёс их в прихожую, оставляя прямо там же. Воздух в доме был спёртым и пыльным, пахнущим концентрированным одиночеством и временем, поэтому первым делом Ксено пооткрывал все окна, чтобы как можно скорее убрать эту ностальгическую вонь из помещения. Включённый свет в гостиной моргнул, но так-и тускло зажёгся, выхватывая из полумрака знакомую мебель, затянутую белыми простынями, словно ряд призраков из какого-то детского фильма ужасов. Вот только под простынями были скорее воспоминания, чем духи. Какая драма.
Он потратил на эти чехлы ещё часа два, просто снимая их, складывая, а потом подметая обилие упавший с чехлов пыли. Тут действительно очень сильно нужна была влажная уборка, но у Ксено хватило внутренних сил после многочасовой поездки по штату только на переключение обратно вентиля воды, пуская ту по трубам двухэтажного дома, и тщательное наблюдение, не топит ли он себя же этим решением. Как выяснилось, топит. Причём на кухне. Труба под ванной действительно сильно текла, но эту проблему Ксено решил, поменяв прокладку на ту, что отрыл в подвале, который по совместительству служил сборщем различного хлама, из которого юный Ксено что-то и мастерил, а вот под кухонной раковиной Ксено нашёл проржавевший до максимума механизм, держащийся только на том, что воду в кране пока не включали. Резко вспомнились слова Стэна. Кажется, к нему действительно следует обратиться и поскорее…
С этими мыслями Ксено спать и лёг. Ментальный список дел за тот день ни приобрёл ни одной галочки, но обзавёлся новым пунктом о нужде в сантехнике. Ксено самым удобным для себя движением обнимал свою же детскую подушку, лёжа в своей старой полутороспальной кровати в небольшой комнате на втором этаже дома. Свет ближнего фонаря пробивался через слишком тонкие шторы, мешая чуткому Ксено уснуть, пока он сворачивался в клубок всё сильнее, размышляя, не поменялся ли в доме Снайдеров номер телефона или всё же следует зайти к Стэнли лично и попросить о помощи…
На следующее утро, несмотря на тягостное чувство недосыпа и внутренней взвинченности, Ксено заставил себя действовать по плану. Он действительно заехал в школу – невысокое кирпичное здание, где ему предстояло преподавать физику и математику. Директор, миссис Йейтс, занимающая этот пост ещё со школьных лет Ксено, была приятной женщиной в возрасте, которая с теплотой вспомнила его родителей и пожелала ему удачи, вручив папку с бумагами и будущем расписанием занятий.
Через три недели начало учебного года. Ксено думал, что ему с его профилем доверят лишь старшие классы и их курс базовой физики, но каково же было его удивление, когда за дополнительную плату ему предложили классное руководство и уроки математики для младшеклассников. И это, честно сказать, его не обрадовало. Его самого в детстве сверстники понимали крайне редко и с большим трудом, а о донесении материала до совершенно другой возрастной группы и речи быть не могло. Ксено искренне пытался отказаться, но миссис Йейтс милым тоном его успокаивала, вспоминая, каким одарённым ребёнком тот был в юном возрасте.
В этом и была проблема, да!
Лёгкая паника жужжала в ушах от этой мысли, но Ксено стоически держался, топая от ворот школы до собственной машины с папкой документов и учебных планов на руках. Его уговорили, да. Он чувствовал себя немного обманщиком: все видели в нём успешного инженера, вернувшегося в родные пенаты, а внутри он был всё тем же запутавшимся мальчишкой, который боялся сделать неверный шаг…
Наверное, у них кадровый голод…
В церковь он, как предполагалось, в тот день, к сожалению, не попал. Слишком много времени ушло на школу и мягкие препирания с директрисой, а потом на неспешную, утомительную прогулку по супермаркету, где он с трудом вспоминал, какие продукты вообще покупают для себя взрослые самостоятельные люди. Когда он возвращался, загруженный пакетами со всякой бытовой химией, бакалеей и банкой кофе, его окликнула с соседнего крыльца высокая, худая женщина в простом платье и с седыми волосами, убранными в пучок. Её глаза были сильно прищурены, словно она забыла надеть сегодня очки, но упорно старалась разглядеть предмет своего любопытства.
– Мистер Уингфилд? Ксено, это ты? – её голос был хрипловатым от кучи лет курения, но добрым. Знакомым.
Ксено обернулся и узнал в этой старушке миссис Клейн, жившую по соседству ещё с его детства. Она всегда одна возилась в своём саду, а её муж, тихий и неразговорчивый мужчина, умер много лет назад.
– Да, это я, миссис Клейн. Здравствуйте.
– О, Господи, какой же ты взрослый стал! Так на отца похож! – она подошла ближе, и её морщинистое лицо расплылось в улыбке. – Я слышала, ты вернулся. Как же я рада, что этот старый дом снова оживёт.
Они поговорили несколько минут о пустяках – о погоде, о городе, о том, как всё меняется и ничего не меняется одновременно. И тогда миссис Клейн, понизив голос, как бы сообщая большую тайну, сказала:
– Ты же знаешь, Ксено, большой дом – это большая забота. Одному мужчине, тем более такому занятому, как ты, с ним не управиться. Шторы постирать, полы вымыть, пыль протереть – это не мужское дело. Если что, я всегда по-соседски готова помочь. У меня сил ещё хватает, а сидеть без дела – только стариться быстрее.
Предложение было сделано так искренне и просто, что Ксено, всегда стеснявшийся принимать помощь, на этот раз лишь кивнул с облегчением.
– Спасибо вам большое, миссис Клейн. Я буду очень признателен. Я как раз думал, с чего бы начать…
– Всё успеется, родной, всё успеется, – успокоила она его. – Главное – не перетруждайся в первый же день.
Войдя в пустой, прохладный дом, Ксено почувствовал странное смешение благодарности и вины. Все здесь были так добры к нему: и директор школы, и соседка, и даже… даже Стэн. Город принимал его обратно с распростёртыми объятиями, словно и не было этих шести лет молчания. Словно они действительно ждали, когда он вернётся и принесёт свою лепту, став из сообразительного мальчишки гениальным взрослым.
«Приобретение сокровища лживым языком – мимолетное дуновение ищущих смерти» Притчи Соломона, Глава 21, стих 6.
Ксено надеялся, что невольно не обманывает их ожидания.
Он отложил распаковку коробок и, глядя в потёртое стекло кухонного окна на темнеющий сад, твёрдо пообещал себе: завтра утром, в воскресенье, он первым делом пойдёт в церковь. Он должен поблагодарить отца Брауна и попросить… он сам не знал, о чём собирается молиться. Возможно, о силе. О ясности. О… переменах или, наоборот, о новом постоянстве…
Мысли вернулись к странному чувству, напомнившему движимую защёлку, появившемуся сегодня после отъезда из мастерской.
Или…о нём.
Вечер опустился над городом густыми, бархатистыми сумерками. Последние отблески солнца цеплялись за конёк крыши дома Уингфилдов, окрашивая синеватую черепицу в багровые тона. Внутри было немногим светлее – Ксено включил лишь одну лампу в гостиной, и её желтоватый свет боролся с наступающей тьмой, отбрасывая длинные, пляшущие тени.
Он пытался подготовить учебный план для младших классов, руководство над которым ему буквально впихнули сегодня утром, и для старшеклассников, у которых он должен будет начать вести физику уже через три недели, но мысли путались, возвращаясь к утру в автомастерской. К звуку того щелчка в груди. К образу загорелых рук на капоте его машины и янтарных глаз, в которых читалось что-то неуловимое и тревожащее.
Стук в дверь, негромкий, но уверенный, прозвучал как гром среди ясного неба. Сердце Ксено ёкнуло и замерло на секунду, прежде чем застучать с новой силой, отвлекая его от бумаг совсем. Он догадывался, кто это.
Недолго думая, Ксено быстрым движением собрал документы в одну стопку, кладя ту обратно в папку, а папку на край обеденного стола. Ксено так привык делать домашку здесь или в своей комнате, но нынешняя мысль о присвоении себе кабинета отца, казалось осквернением его памяти.
Снова стук.
Ксено бегло поправил свою чуть мятую домашнюю рубашку, на ходу заново заправляя её за пояс брюк, пока практически бежал к входной двери.
Ещё стук.
Чего и следовало ожидать…
Открыв дверь, он увидел Стэна. Тот стоял на крыльце, уже не в рабочем комбинезоне, а в простых темных джинсах и серой футболке, на которой все равно виднелись едва заметные разводы от машинного масла. В одной руке он держал увесистый ящик с инструментами, пока вторая придерживала странный крафтовый пакет.
– Привет, – Стэн улыбнулся, его улыбка в полумраке вечера казалась мягче и спокойнее, чем днём. – Решил заглянуть, раз уж обещал. Не помешаю?
Ну, он в любом случае собирался ему звонить, так что…
– Нет, конечно, заходи, – Ксено отступил, пропуская его внутрь, и снова почувствовал тот же плотный, наполненный невысказанным воздух, что и в мастерской.
Стэн переступил порог, его взгляд скользнул по тёмной прихожей, освещённой лишь тусклыми лучами с кухни, по сложенным у стены коробкам, так и не разобранном, по пыльным следам на полу от снятых чехлов и так и не помытых полов. Резко стало стыдно за бардак…
– Ну, я как видишь, ещё не совсем обустроился, – пробормотал Ксено, чувствуя неловкость.
– Ничего, главное – чтобы трубы не текли, и свет горел, – парировал Стэн, ставя ящик на пол. – А это, – он протянул бумажный пакет, – от Луны. Она напекла своих знаменитых брауни. Говорит, «тому бедняге наверняка есть нечего в этом склепе». Ну, может не прям так, но суть была та же.
Ксено взял пакет, на автомате раскрывая чуть завёрнутый край, заглядываясь на содержимое. Пахло шоколадом и орехами. Тёплое, неожиданное чувство благодарности к Луне, с которой он даже толком не общался будучи ребёнком и подростком, пронзило душу, заставляя поджать губы. Она была на три года младше их со Стэном, периодически плелась за ними хвостиком, слушая многочисленные монологи Ксено, но ей, как правило, быстро наскучивал его трёп, поэтому она уходила искать себе другую компанию. Сейчас та служит в монастыре при доме престарелых, где лежит миссис Уингфилд. Наверное, только из-за этого они и сохранили хоть какой-то контакт…
И даже она помнила о Ксено.
– Поблагодари её за меня, – тихо сказал он.
– Обязательно. Ну что, показывай, где ты тут потоп устраиваешь?
Ксено провёл его на тусклую кухню, попутно бросая пакет к документам, где за дверцами под раковиной всё также ржавели трубы вместе со шлангами, а на полу стояло небольшое ведро, бывшее в прошлой жизни цветочным горшком, в которое с тихим, размеренным «кап-кап» стекала вода. Стэн присвистнул, присев на корточки перед проблемой. Ксено по инерции чуть не присел вместе с ним, но вместо этого отошёл на полшага в сторону, пропуская под раковину больше слабого света для первичного осмотра.
Явно нужно купить новые лампочки. Или лампы.
Судя по тому, что осмотрел Ксено до этого вечера, выглядело откровенно паршиво, хоть он и не эксперт в области сантехники. Если посидеть и поковыряться, то это была бы посильная задача для такого инженера, как он, но водосточная система имеет массу отличий в своём устройстве от самолёта, поэтому Ксено предпочитал доверять профессионалам. Как Стэн. Интересно, почему он в итоге сменил план на профессию… Было даже как-то грустно, что Ксено упустил становление подобного «профессионала», находясь в другом городе…
– Да, весело, – протянул довольно невесёлым тоном Стэн. – Старая добрая американская сантехника, – он покрутил в руках сгнившую гайку у какого-то крепежа. – Ладно, это я заменю за пять минут. А проводка? Рубильник не щёлкает? Лампы не мигают?
– В гостиной моргнула, когда включал, – признался Ксено.
На самом деле Ксено мало что из электроники успел проверить. Только свет и холодильник. Ну, если лампочки от скачка напряжения не взорвались, то значит, что всё уже неплохо…
– Понятно. Значит, придётся лезть и туда. У тебя тут предохранители старые, наверняка ещё с времён твоего деда. Надо менять на автоматы.
Стэн работал быстро, эффективно и молча. Слышался лишь лязг инструментов, скрип старых гаек и его ровное, спокойное дыхание. Ксено стоял рядом, чувствуя себя лишним и бесполезным, но в то же время… завороженным таким зрелищем. Он видел, как мышцы на спине Стэна играют под тонкой тканью футболки, как он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони от неудобной позы и усердной работы. Пару раз Ксено бегал искать по дому лишние тряпки по запросу самого Стэна, чтобы тот, по его же словам, не залил ему пол кухни. Но в остальном его помощь была бездарной…
– Держи, – Стэн протянул ему фонарик, не оборачиваясь. – Посвети сюда.
Ксено взял фонарик, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Мимолётное, случайное прикосновение. Но его хватило, чтобы по спине Ксено пробежали знакомые мурашки. Он видел затылок Стэна, его сконцентрированно сведённые брови, капли пота на шее. Этот не выветрившийся запах – бензина, мускуса и чего-то естественного, присущего одному Стэну – снова ударил в голову.
– Всё, с этим покончено, – Стэн выпрямился, протирая руки тряпкой, принесённой с собой же. – Теперь потерпит ещё лет двадцать. Покажешь проводку?
Они начали с прихожей, щупая старые провода и щелкая выключателями. Это, как сказал Стэн, важно для диагностики. И так по цепочке они поднялись на второй этаж, в небольшую комнату, служившую когда-то кабинетом его отцу. Стэн снял крышку с распределительного щитка и замер, изучая хаос пыльных проводов.
– Ох, – только и сказал он многозначительно.
– Что? Плохо? – обеспокоенно спросил Ксено.
– Не то слово. Это, друг мой, не проводка, а пожар, ждущий своего часа, – Стэн обернулся, и в его глазах Ксено увидел серьёзную озабоченность, вместо ожидаемой им шутки. Кажется, действительно паршиво. – Ксено, тут надо всё менять. Всё. Иначе однажды ты проснёшься от дыма.
Ксено почувствовал, как по его лицу разливается жар. От какого-то идиотского стыда за то, что для себя решил, что раз лампочки не взрываются, то всё в порядке. Спалить семейный дом в первый же месяц жизни было бы кошмарным…
– Я… я не знал, – глухо проговорил он. – Думал, просто контакты окислились.
– Ничего, – голос Стэна снова стал мягче. – Я помогу. Завтра закажу материалы, как приедут – пару дней работы, и будет тебе тут безопасно и светло. Не волнуйся.
Этот странный, успокаивающий тон голоса Стэна заставил через силу выдохнуть, смаргивая накопившийся от переезда стресс. Мысль о том, что в ближайшие дни лучше не пользоваться электричеством угнетала, но идея о том, что проблема уже выявлена и будет устранена через пару дней вызывала… облегчение.
Он снова уставился на Стэна, который сейчас отвечал ему взглядом , находясь на расстояние шага от него с этой своей дурацкой лёгкой улыбкой, которую он растягивал так часто на памяти Ксено. Как якорь и доказательство, что всё действительно будет хорошо. Что и миссис Йейтс права, что дала ему такую ответственность; и миссис Клейн, что так добро к нему относится; и мистер Браун, легко согласившийся помочь с работой; и Луна, передавшая брауни; и… сам Стэн, вызвавшись в вечер выходного дня возиться с его домом! Быть может, Ксено слишком отвык от этого ощущения общности, соседской доброты, поэтому не мог найти себе места, ища недосказанность в чужих словах. За шесть лет университета он не нашёл ни одного друга. А здесь… Это, вероятно, что-то да значит.
Возможно, поэтому, не смотря на свою нервозность, он всё же рад вернуться домой. Это вселяло в него скорее позитив. И чувствовал Ксено это именно сейчас, глядя на такого простого и открытого Стэна, из-за чего где-то в груди щемило.
– Спасибо, – тихо сказал Ксено. Он чувствовал, как его щеки горят. Эта благодарность казалась слишком малой за ту бурю, что бушевала у него внутри. – Сколько я тебе должен?
Стэн забавно хлопнул глазами, словно резко отвлечённый от своих мыслей. Взгляд вернулся к глазам Ксено. Брови приподнялись. Улыбка стала только шире…
– Должен? – он фыркнул. – Кси, ты за кого меня принимаешь?
– Это же твоя работа. Ты потратил время и силы.
– Я потратил их безвозмездно по собственному желанию, – поправил его Стэн, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Расстояние в один шаг такое маленькое, что Ксено даже в тусклом свете ламп мог разглядывать бледные веснушки на чужих скулах. Снова начала прорастать эта странная атмосфера... – Мы, ведь, всё ещё не чужие друг другу люди?
Интересная формулировка.
Ксено не нашел, что ответить. Его язык будто прилип к нёбу. Он лишь покачал головой, отрицая этот вариант. Действительно, не чужие.
Стэн смотрел на него, так пристально. Со странным напором. Но не произносил ничего, словно сканируя реакцию Ксено. Словно размышляя. Оценивая.
Ксено тоже молчал, отвечая на его взгляд, пусть и с меньшей уверенностью. Они оба немало поменялись за такой внушительный отрезок времени, как шесть лет. Невооружённым взглядом видно, как сильно поменялся сам Стэн, превратившись из женственного мальчишки с мячом в одной руке и удочкой в другой в молодого, привлекательного мужчину, занявшегося более бытовыми вещами, приносящими прибыль. Много воды утекло. Но эти глаза… Тёплые, светлые глаза с отливом меди или янтаря не изменились ни на толику. И быть в центре их внимания для Ксено, как и шесть лет назад, пугающе сложно…
– Ладно, – наконец ответил Стэн, и его улыбка чуть сдулась, оставшись на лице лишь тенью. – Если уж так хочешь расплатиться... Как насчёт ужина?
Ксено моргнул.
– Ужин?
– Ага. Ты же тут теперь хозяин. Хочешь отблагодарить – накорми. Я не привередливый, – он сказал это легко, почти небрежно, но его глаза продолжали смотреть в упор, глядя так тепло и настойчивое, что заставлял Ксено чувствовать себя пойманным в ловушку. – Пока барахлит электрика, мы могли бы посидеть у меня.
Ксено замер на мгновение, ощущая, как предложение Стэна повисает в воздухе между ними – тяжелое, обманчиво простое. Ужин. Всего лишь ужин. Дружеская вежливость, ничего более. Так он и должен был это воспринимать.
– Хорошо, – наконец выдавил он, и собственный голос прозвучал ему чуждым. – Да, конечно. Я… я буду рад.
Улыбка, тень которой только что бродила по лицу Стэна, вновь ожила, стала шире и теплее.
– Отлично. Тогда давай, скажем… послезавтра, вечером? К тому времени материалы для проводки, скорее всего, уже привезут, и днем я смогу тут поработать.
– Послезавтра, – механически повторил Ксено. – Да, это… подходит.
На этом они и закончили.
Они спустились вниз, в прихожую, где царил хаос из коробок и пыли. Воздух снова сгустился, наполнившись невысказанным. Стэн взял свой ящик с инструментами, его движения были такими же уверенными и легкими, как и прежде.
– Ну, тогда я пойду, – он стоял в дверном проеме, его силуэт вырисовывался на фоне бархатной техасской ночи особенно ярко из-за полутьмы в доме и света уличных фонарей. – Спокойной ночи, Кси.
– Спокойной ночи, Стэн. И… еще раз спасибо.
Стэн уже сделал пол-оборота, чтобы уйти, но Ксено, движимый внезапным порывом, окликнул его.
– Так… значит, завтра увидимся в церкви?
Он произнес это почти беспечно, как нечто само собой разумеющееся. Воскресное утро, общая месса, знакомые лица – часть распорядка, ткани этого места, в которое он пытался вплестись заново. Быт.
Но Стэн замер. Его широкие плечи, обычно такие расправленные, слегка ссутулились. Он медленно повернулся назад, и в тусклом свете, падающем из прихожей, его лицо казалось неожиданно уязвимым.
– Нет, Кси, – тихо сказал он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. – Я… я больше не хожу в церковь.
Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Ксено почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Это было так же немыслимо, как если бы Стэн сказал, что разучился дышать. Церковь была такой же неотъемлемой частью их детства, как этот дом или мастерская. Они виделись там каждое воскресное утро на протяжении долгих лет. Это же… разве это не ключевая особенность местного населения? Духовность и нравственность.
– Но… почему? – выдохнул Ксено, и в его голове застучал навязчивый, тревожный ритм.
Стэн пожал плечами, взгляд его скользнул куда-то в сторону, в темноту.
– Просто… многое изменилось. Я перестал находить себе там место, – он посмотрел на Ксено, и в этих янтарных глазах, сейчас почему-то отдающих странной печалью, блестело что-то, что Ксено всё никак не мог трактовать... Словно Стэн всматривался в него, пытаясь разглядеть хоть искру понимания. – Наверное, я просто вырос не в том направлении, куда указывают их стрелки…
Он произнес это так мягко, тихо, почти с извинением, что у Ксено в груди кольнуло. Вот оно что... Такие слова… они могли бы значить разное. Стэн отошел от веры. Нашел другие конфессии. Стал слишком занят. Что угодно, только не то, о чем шептал тот самый тихий, предательский голос в глубине его души.
– Я… я понимаю, – солгал Ксено, кивая с натянутой серьезностью. – Бывает.
Стэн смотрел на него еще несколько секунд, и надежда в его глазах медленно угасла, сменившись тихим принятием. Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка вышло какой-то натянутой, вымученной.
– Ладно. Не провожай меня. До послезавтра, Ксено.
– До послезавтра.
Ксено ещё пару мгновений наблюдал, как стремительно удаляется фигура в тонкой футболке, ощущая на себе нежную прохладу ночи.
До послезавтра.
У Ксено сердце стучало в висках, рождая навязчивую головную боль. Он мягко потянул дверь на себя, лишая себя вида и приятного воздуха. Щелчок замка прозвучал в тишине пустого дома особенно громко.
До послезавтра.
Ноги сами медленно повели его к кухне, где на тумбе остался лежать крафтовый пакет с несколькими брауни. Ксено, шурша, раскрыл упаковку, пуская в воздух приятный запах шоколада, от которого не получивший никакого ужина желудок запел китом на всю кухню.
До послезавтра.
Ксено мысленно корил себя за это. Пальцы аккуратно завернули крафтовый пакет обратно. Пара секунд и дверца холодильника закрылась, отрезая Ксено от милого презента. Он выключил свет и тихо поплёлся в свою комнату, чтобы расстелить постель. Завтра надо будет перестирать всё постельное.