Work Text:
спроси у роберта робертсона неделю назад кто-то о том, что, по его мнению, делает героя героем — он бы обязательно ответил.
ему, разумеется, потребовалось бы время на то, чтобы обдумать свой ответ, вопрос все-таки непростой, а затем аккуратно сложить все, что он хотел бы сказать, в стройные предложения и подумать над каким-нибудь уместным встречным вопросом для поддержания диалога — в зависимости от того, кто бы его спросил.
никто, конечно же, не спрашивал. в последнее время вопросы, которые ему задают, по большей части либо абсолютно тупые, либо крайне неприличные.
задай ему этот вопрос кто-нибудь сейчас — он если бы и нашел, что ответить, то вряд ли бы оно было сильно похоже на предыдущие рассуждения, но, разумеется, и сейчас никто не спрашивает. он даже не уверен, что ответил бы тогда, но, во-первых, точно что-то другое, а во-вторых — ему не нравится излишняя гипотетичность этих мыслей.
два тусклых голубых огонька смотрят на роберта из окровавленного шмата мяса. костяшки пальцев гудят и ноют, легкие разъедает изнутри нехваткой воздуха и горячим дымом, а в ушах звенит так пронзительно, что этот шум словно переходит на ультразвук, и не слышно больше вообще ничего. сердце стучит одновременно в горле, в пятках, в каждой клетке тела, и все до единого нервные окончания натягиваются и щетинятся, как ежовые иголки, превращая роберта в густой колючий ком.
в голове пусто. тут ему нечего добавить, нечего описать и не о чем раздумывать.
в чужом взгляде, мешающимся с грязной лужей, роберт читает нечто, похожее на триумф, насмешку, отсутствие сожалений, божественное провидение, неизбежность, издевку — ассоциации и смыслы тянутся один за другим, все чем-то между собой похожие и ни вместе, ни по отдельности не вызывающие ничего кроме отвращения.
никто не спрашивает, но очень по-геройски было бы встать и уйти. голова, конечности, да и все тело у роберта страшно тяжелые - наверное, не в первый раз в жизни (думать иначе было бы очень самонадеянно), но сделать по-геройски у него все равно не получается.
на самом дне чужого взгляда он находит страх — или, скорее, сиплое "пожалуйста" указывает на него, как стрелка компаса.
очень по-геройски было бы понять, но роберт совершенно не по-геройски не понимает.
очень по-геройски было бы дать второй шанс. или третий, пятый, десятый — пока не кончатся шансы, терпение, здравомыслие и люди, которым потом за эти шансы придется расплачиваться. вообще-то очень много чего можно сделать прямо сейчас по-геройски.
очень не-по геройски будет сказать, что полог это заслужил, или что он заслужил это уже очень давно, или что его не исправить — про полога в целом можно сказать очень много всего не-геройского.
пустота в голове заплывает яростью. сердце бьется в груди как раненная птица в клетке.
интересно, роберт думает, каково это. убивать людей.
он выбирает не развивать эту мысль — кажется, не развивать закономерные вопросы в своей голове тоже не очень правильно, но ему стерильно все равно. пальцы сжимаются на чужом горле со всей силой, что в нем осталась.
на самом деле — если уж совсем начистоту — ему это не очень интересно. наверное, он предпочел бы не знать. множество продолжений этой идеи ворошатся как черви в черепной коробке, однако излишней настойчивости они не проявляют — ну, либо у них просто не получается переключить на себя фокус его внимания. кажется, что если дать хоть одной из этих мыслей ход, то что-то в нем треснет, лопнет, растворится или разорвется.
терпение. выдержка. запас вторых шансов. что-то еще напрашивается в этот ряд, но роберт его не пускает.
чужой кадык под его пальцами судорожно дергается, и снизу слышится сдавленный хрип. кожа перчаток — холодная и влажная от дождя и крови, роберт чувствует скользкое касание, когда тело под ним пытается отбиваться. каждая мышца в нем натягивается до боли, пытаясь удержать полога на месте. кажется, что на девяносто девять процентов он состоит из ярости. один процент остается пустым.
происходящее очень отчетливо не имеет с геройством ничего общего.
через гул в ушах до него доносится приглушенный стук — чужие ноги бьются о влажный асфальт то ли в агонии, то ли в отчаянной попытке спасти свою шкуру. его руки хватают на роберте все, до чего дотягиваются - лицо, ворот рубашки, волосы, плечи, запястья, и от этого злоба в нем закипает с новой силой. что-то хрустит — роберт не уверен, что именно. удерживать полога на месте гораздо тяжелее, чем можно было бы подумать, но, видимо, так бывает, когда ты пытаешься задушить человека насмерть.
стоит ожидать сопротивления. даже если он это заслужил.
проходит, может, несколько минут, часов, дней, лет — тело под ним отвратительно медленно обмякает, постепенно переставая дергаться. собственное дыхание кажется болезненно горячим, а в голову ударяет неприятная, нездоровая легкость.
роберт держит сжатые ладони на чужой шее, пока их не пробирает мелкая дрожь напряжения, точно зная, что все, что он мог, хотел или должен был сделать он уже сделал. он выпрямляется и ведет плечами из стороны в сторону - позвоночник выдает неодобрительный хруст.
два тусклых голубых огонька на окровавленном шмате мяса смотрят куда-то сквозь него.
роберт переводит взгляд в лужу и сталкивается сам с собой взглядом — карие глаза на осколке водной глади кажутся незнакомыми.
легче ему не становится.