Work Text:
Октябрь в Хогсмиде пахнет промерзшей землёй и дымом из труб. Джинни закутана в шарф и вязаную шапку — небрежный дар матери, которая, сама того не ведая, связала её из шерсти овец, ещё не рождённых в этом времени. Под шапкой её волосы — спутанная история, которую нельзя рассказать. А снаружи — оголенные ветви. Они скребутся о её плечо, как перо по пергаменту, оставляя невидимые предупреждения. «И правильно делают», — читает она их и ускоряет шаг, чувствуя, как шапка надвигается на лоб, словно венец нелепой вины.
Джинни не знает, почему соглашается. Внутри неё лежит готовая ложь: она якобы обязана истории, должна выведать планы будущего Тёмного Лорда. Но правда — нечто иное: липкое и тёплое, пульсирующее под кожей. Правда в том, что когда на свидание приглашает Том Реддл, невозможно отказать. Не потому, что он злодей из будущего, а потому, что он нелепо, возмутительно, до зубной боли красив.
Её одиннадцатилетнее «я» — то, что доверяло самые жаркие, постыдные секреты чернильным завиткам в потрепанном дневнике, — теперь беззвучно визжит у основания черепа. Тот Том, что жил в кожаном переплёте, был очаровательным, понимающим, единственным другом, знавшим её душу лучше всех. Детский восторг, отравленный последующим ужасом, так и не затих: он лишь сменил частоту, превратившись в вечный, неслышный для других писк — фоновый шум её жизни.
И теперь, когда она видит его во плоти постоянно, её семнадцатилетнее «я» не может заглушить тот детский визг. Оно лишь вторит ему приглушённым, смущённым попискиванием где-то глубоко в груди — под слоем накопленного опыта, который в его присутствии мгновенно превращается в груду никому не нужных знаний. А её нынешнее, популярное «я» из Гриффиндора 1943 года — всего лишь кукла с намалёванной улыбкой, чья рука сама взмывает в ответ на крики со всех сторон, пока внутри неё идёт тихая, абсурдная война.
— Эй, Джинни! Летишь на тренировку? — доносится из рыхлой толпы гриффиндорцев.
— Куда уж там, видишь же, она на свидание мчится! Удачи, Фоксглоув, покажи ему!
Фамилия «Фоксглоув» повисает в воздухе, как выдуманное заклинание. Она выбрала её за благозвучность и скрытую угрозу — наперстянка, прекрасная и ядовитая.
«Популярность, — мысленно констатирует она, ускоряя шаг, — это когда твоё расписание становится достоянием общественности. Интересно, они уже знают, в какой момент я планирую посетить туалет?»
Её обгоняет пара пуффендуйцев, и одна — Элиза — бросает с восторженным вздохом, от которого пахнет «Кровавой карамелью»: этими конфетами на вкус как железо и вишня, что на миг окрашивают язык в алый.
— Джинни, ты просто прелесть! Я обожаю твой свитер!
Джинни ловит её взгляд — восхищённый и чуть жалостливый, будто Элиза смотрит на изящную, но подержанную вещицу. Она давно научилась его расшифровывать: «Бедная, наверное, маглорождённая… но какая стильная! И эти волосы — чистокровная внешность. Наверное, трагично-романтическая история». Она чувствует себя живой загадкой, ходячим артефактом с выдуманной биографией, и этот взгляд оставляет на коже невидимый, чуть липкий след, как сахарная пыль с тех самых конфет.
И тут, как кульминация всего этого абсурда, к ней пробивается первокурсница из Рейвенкло — маленькая, закутанная в шарф так, что виден лишь пар от дыхания и два сияющих глаза. С благоговением она сует Джинни свёрток, перевязанный бечёвкой.
— Мисс Фоксглоув! Это… это вам. От нашего фанатского клуба.
Джинни принимает подношение, чувствуя, как смех подкатывает к горлу. Внутри, завернутое в салфетку, — домашнее пирожное, крошащееся и чуть помятое.
«Фанатский клуб, — закатывает она глаза так, что видит собственный мозг, уставший от этой комедии. — Рон бы просто лопнул от смеха, и его внутренности размазались бы по стенам нашей — нет, его — будущей комнаты. А мама… о, мама, наверное, плакала бы от гордости, что её единственная дочь в 1943 году собирает фанатские клубы, пока не выяснила, что её считают случайным побегом на генеалогическом древе её же семьи».
Сжимая в кармане куртки это дурацкое, трогательное пирожное, она наконец видит вход в «Три метлы». На миг её накрывает волна острого одиночества посреди всеобщего обожания: она — популярная, весёлая Джинни Фоксглоув из Гриффиндора, маглорождённая диковинка с тайной. Никто не знает, что на самом деле она — аномалия во времени, застрявшая в эпохе, где её будущий враг — всего лишь красивый и талантливый мальчик, ждущий её внутри и являющийся катализатором всех этих дурацких, сбивающих с толку попискиваний в груди. Она делает глубокий вдох, чувствуя запах жареных каштанов, и толкает тяжёлую дубовую дверь паба. Шоу должно продолжаться.
Том уже ждёт её внутри, за столиком у мутного окна, за которым кружатся багряные листья. Его поза — воплощение непринуждённой элегантности, доведённой. На столе — два глиняных кувшина с чем-то горячим. Пар от них поднимается кольцами, застывшими, как призрачные следы. Он поднимает на неё взгляд, и на губах расцветает та самая улыбка — идеальная, выверенная. Он встаёт с механической, почти кукольной плавностью.
Джинни узнаёт эту жутковато-очаровательную улыбку: когда-то она была лишь холодным отблеском в чернильной глади дневника, обещая дружбу и понимание, позже — оскалом безносого чудовища, кричавшего о смерти Гарри среди руин Хогвартса. А теперь она направлена на неё — на Джинни Уизли, вечно перепачканную землёй с квиддичного поля. От этого разрыва в реальностях у неё перехватывает дух.
— Привет, Том, — выдыхает она, вваливаясь в помещение вместе с порывом прохладного ветра и запахом опавшей листвы.
Она начинает сбрасывать слои осенней брони: с шеи соскальзывает толстый шарф цвета гриффиндорского золота, с головы — шапка, и рыжие волосы падают на плечи беспорядочной, живой волной. Вся шерстяная атрибутика комкается в оранжевую кучу и небрежно шлёпается на свободный стул. Она стягивает простёганную куртку, под которой — простой свитер, и внезапно чувствует себя уязвимее, будто сбросила не одежду, а часть своей неуверенности.
— Извини за опоздание.
Она проспала: после тренировки её сморила мёртвая, сладкая дрёма, но признаваться в этой прозаической, человеческой слабости Тому Реддлу не собирается. Вместо этого она берёт инициативу в свои холодные руки.
— Присядем? — предлагает она, пока он всё ещё стоит, застывший в безупречной позе, как манекен в витрине «Магазина волшебных раритетов». — И как дела? Ты уже сделал домашку? Меня ждёт гора несделанного высотой с Олимп: трёхголовый пёс из «Ухода за магическими существами», которого надо описать в мельчайших подробностях, и эти вечные завихрения в «Теории магии», — она говорит это нарочито легко, пытаясь заполнить словами пространство между ними, завалить его грудой будничных, безопасных тем.
Том делает изящный жест рукой, приглашая её занять место. Его движения слишком совершенны, чтобы быть человеческими. Он опускается напротив, сплетая на столе длинные, бледные пальцы без единого пятнышка или заусенца.
— Не извиняйтесь, мисс Фоксглоув, — его голос обволакивает её имя, произнося его с такой мнимой теплотой. Никто ещё не произносил его так. — Ожидание — ничто, когда есть возможность наблюдать, как это убогое место наполняется вашим… присутствием.
Слова звучат как отрывок из старомодного романа, заученный наизусть для пьесы, в которой он — единственный зритель и критик. В его глазах нет и тени того лёгкого интереса, что должен сопровождать подобный комплимент. Джинни кажется это одновременно абсурдным и зловещим: будто очень красивая заводная кукла вдруг заговорила стихами, и эти стихи оказались заклинанием.
— Что касается домашнего задания, то, разумеется, да. Дисциплина — краеугольный камень прогресса, — он отодвигает один из кувшинов в её сторону. Воздух между ними наполняется сладким паром, пахнущим какао и корицей. В клубящемся тумане на миг проступают и тают очертания бегущего оленёнка. — Я взял на себя смелость заказать «Сон единорога». По сути, то же какао, но с нюансом. Надеюсь, это соответствует вашему вкусу. Мне казалось логичным начать с чего-то… простого. В конце концов, мы оба понимаем, каково это — нести бремя своего происхождения и превосходить все ожидания, не так ли?
Он произносит последнее предложение с особым, ровным ударением. Его тёмный взгляд впивается в её лицо, выискивая малейшую реакцию. Но тут его безупречный монолог наталкивается на паузу — короткую, почти невидимую. Взгляд, скользнув мимо, на миг цепляется за стул, где куртка, шарф и шапка свалились в бесформенную оранжевую кучу. В его глазах мелькает недоумение. «Как можно так обращаться с собственными вещами?» — словно спрашивает этот взгляд. Он быстро возвращает глаза к её лицу, и улыбка снова застывает на месте, но теперь в ней — едва заметное напряжение.
Джинни фыркает — короткий, небрежный звук.
— Да, спасибо, очень мило с твоей стороны, — говорит она, и язык её предательски спотыкается на слове «мило», потому что ничего «милого» в Томе Реддле не было и в помине. Это все равно что назвать василиска милой змейкой. — Можешь обращаться ко мне просто Джинни.
С этими словами она без церемоний упирается локтями в потрёпанную столешницу, подпирая подбородок ладонями.
— Так что, это и есть причина твоего приглашения? Наша воображаемая общность судеб? — Она наклоняется чуть ближе, и рыжие пряди падают ей на лицо. — А я-то думала, неприступный Том Реддл наконец-то сломался и в меня влюбился. — Она выпаливает это, сверкнув ухмылкой, в которой на три четверти — вызов, а на оставшуюся — чистейший, концентрированный ужас от собственной наглости.
Он замирает. Словно её слова — не звук, а заклинание полного обездвиживания, наложенное кем-то куда более могущественным, чем она. Слово «влюбился» повисает в воздухе между ними — грубое, липкое, иррациональное.
— «Влюбился» — это термин для тех, кто позволяет чувствам затмевать разум, Джинни, — поправляет он её. Голос его ровен и спокоен, но в глазах, тёмных и внимательных, она улавливает пробежавшую тень лёгкого, ошеломлённого замешательства. Будто она ни с того ни сего показала ему фокус с исчезновением собственного носа.
Он отхлебывает глоток из своего кувшина, и пар на миг скрывает его черты.
— Я ценю эффективность, — продолжает он. Пар рассеивается, обнажая вновь обретённый контроль. — Силы, подобные нашим, не должны существовать в вакууме. Было бы… нелогично игнорировать потенциал такого альянса.
Он произносит слово «альянс» с холодным, безличным величием, будто они — два магловских монарха, делящие карту Европы, а не подростки, сидящие в самом сердце бурлящего жизнью паба, где каждый второй столик занят влюблёнными парами, а с потолка свисают гирлянды из сушёных трав и тыкв.
Его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользит по её лицу, и Джинни почти физически чувствует, как он задерживается на россыпи веснушек — этих крошечных метках, которых, как он, вероятно, твёрдо уверен, у «настоящих» чистокровных волшебниц быть так много не должно. И в этом, понимает она, его странное, извращённое утешение: она — аномалия, которую можно изучать, не рискуя заразиться её хаосом.
Но затем его взгляд падает на её локти, бесцеремонно выставленные на липкий стол — поза немыслимая, вульгарная, позорящая все представления об этикете. Джинни видит, как что-то меняется в его лице. Это должно было вызвать у него презрение. Вместо этого она ловит нечто иное — странную, почти болезненную зависть к этой простой, неотшлифованной свободе, к тому, как её тело так легко заполняет собой пространство, не нуждаясь ни в одобрении, ни в разрешении.
— Ты не похожа ни на кого здесь, — говорит он вдруг, и голос его звучит тише, приглушённее, почти задумчиво, — пока он не осознаёт свою ошибку. Джинни замечает, как что-то в нём напрягается: это прозвучало как личное признание, а не как тактический манёвр. Он откашливается, и маска безупречного контроля мгновенно возвращается на место. — Я имею в виду твою магию. Она имеет… особый оттенок. Не так ли?
Джинни распахивает губы в улыбке — неотёсанной, солнечной, такой, что, кажется, может растопить иней на самых дальних витражах Хогвартса и заставить каменных горгулий смущённо отвести взгляд.
— Конечно, — соглашается она тоном, каким говорят о погоде, будто он предложил не альянс, а кусок тёплого яблочного пирога. Пальцы её обхватывают глиняный кувшин, и она делает долгий, почти вульгарно шумный глоток. На верхней губе остаётся крошечное облачко пены. Она облизывается с громким, довольным звуком, похожим на мурлыканье сытого котёнка.
«Вот она, я, — словно говорит она, — вся, без купюр. Не нравится — не ешь».
— Отличный выбор. Одобряю.
Кувшин с глухим стуком возвращается на столешницу, оставляя влажное кольцо.
— Так, — говорит она, и лицо её мгновенно превращается в маску деловитости: брови чуть приподняты, губы сжаты в тонкую линию, взгляд — нарочито официальный. — Обсудим пункты нашего соглашения. Каковы условия этого исторического альянса? Я вся — внимание.
Этот вопрос, заданный с дурацкой, гриффиндорской прямотой, обезоруживает его. Джинни видит это по тому, как замирает его идеальная улыбка. Он ожидал намёков, лести, сложных словесных танцев — всего, кроме простого «каковы условия», будто они делят не тёмное наследие, а последнюю волшебную шоколадную лягушку.
— Условия, — повторяет он, и в этом одном слове слышится вся его выверенная, бездушная логика. Его пальцы выстраиваются в идеальную линию на липкой столешнице. — Взаимная поддержка. Защита от… непонимания со стороны тех, кто не способен оценить амбиции, рождённые в невзгодах.
Он говорит «невзгодах», но Джинни слышит за этим шёпот: «грязь», «приют», «стыд» — его личный дементор, тщательно спрятанный под мантией совершенства.
— Вместе мы — не аномалия. Мы — прецедент.
Его взгляд становится пристальным, почти жгучим, и Джинни кажется, что воздух вокруг густеет, от чего становится трудно дышать.
— Наши успехи будут вдвое заметнее. Наше влияние — вдвое сильнее. Никто не посмеет усомниться в нашем праве быть здесь.
Он произносит это с тихой, затаённой страстью, и ей чудится, что пар от их напитков на миг закручивается в зловещие, похожие на змей, вензеля — бессознательная магия, выдающая то, что слова стараются скрыть.
Но затем его ритм сбивается. Джинни видит, как его взгляд соскальзывает на её руки, обхватившие кувшин обеими ладонями с той непринуждённой потребностью в тепле, что была ему абсолютно чужда. Его собственные пальцы непроизвольно сжимаются.
— И, разумеется, — добавляет он, — это подразумевает проведение времени вместе. Для поддержания видимости.
Он резко отводит взгляд к окну, делая вид, что его интересует пара студентов, бредущих по улице с руками, полными тыкв, но Джинни понимает: он не смотрит на них. Он просто бежит от её взгляда, от простоты её жеста, от того, что её тёплое «сейчас» оказывается сильнее его холодного «навсегда». От того, что она заставляет его произнести «время вместе» с таким напряжением, будто это заклинание, а не предложение.
Ей вдруг хочется смеяться: залиться тем звонким, безудержным смехом, от которого дрожат люстры в Большом зале и с которым так неловко становиться взрослой. И она смеётся коротко, дерзко.
— «Время вместе», — повторяет она, и в её глазах пляшут озорные искорки, — а в это время входят поцелуи? — выпаливает она почти в шутку, почти нет, намеренно стирая грань между флиртом и насмешкой. — Я не согласна на сделку без поцелуев и объятий!
Она придаёт лицу выражение обиженной принцессы, но в глазах — чистый, неприкрытый вызов, дикий и настоящий. В этом жесте — вся она: неотёсанная, живая, дышащая.
— Это будет рациональной тратой времени вместе, — заявляет она, подчёркивая «рациональной» с насмешливой серьёзностью, — и… отлично поддержит видимость.
Внутри всё сжимается в тугой, тревожный комок. Где-то под рёбрами возникает знакомое дрожащее напряжение, как перед падением с метлы на полной скорости.
«Боже, я сейчас умру. Он достанет палочку и просто испарит меня на месте».
Но снаружи она продолжает улыбаться её знаменитой, победной улыбкой ловца, которая всегда появляется за секунду до того, как пальцы смыкаются на золотом крыле снитча. Разница лишь в том, что сейчас она ловит не золотой шар, а самого Тома Реддла, и приманкой служит отчаянный, сумасшедший абсурд.
Его лицо застывает, как у человека, внезапно услышавшего нечто совершенно немыслимое. Он смотрит на её лицо, слегка надутые губы, на театральное выражение обиженной принцессы и беззаботный блеск в глазах. И в его взгляде что-то ломается. Джинни ясно видит, как лёгкое омерзение от этой вульгарной фамильярности сплетается с чем-то другим: с паническим смущением, от которого кровь бросается ему в щеки, нарушая идеальную бледность.
— Физические проявления… — его голос внезапно сипнет, и он прочищает горло, возвращая ему привычную гладкость, — являются нерациональным расходованием энергии. Они не добавляют существенной ценности стратегическому позиционированию.
Но он не отводит взгляда от её губ. Всего на секунду. Достаточно, чтобы Джинни заметила это крошечное, но красноречивое предательство. Это кажется ему настолько неприличным, такой опасной ересью, что он буквально отшатывается.
Он отодвигает свой кувшин, и на столе остаётся идеально ровная влажная окружность.
— Видимость, — говорит он твёрже, — создаётся через уважение. Через страх, если необходимо. А не через… подобные театральности.
В его голосе звучит презрение, но Джинни видит, как его пальцы сжимаются, костяшки белеют.
Она смотрит на него — на эту прекрасную, напуганную статую, — и чувствует, как её упрямство смешивается с чем-то новым, острым и щемящим: со странно нежной жалостью, такой, какую она испытывает к раненому зверю, даже если этот зверь — будущий Тёмный Лорд. И эта гремучая смесь заставляет её не отступать, а наступать.
— Но я хочу поцелуев и объятий, — настаивает она, и в её голосе не остаётся и тени прежней шутки. Только голая, неудобная честность. Она произносит это так, будто объявляет о желании пить воду или вдыхать воздух, как о фундаментальном, неоспоримом факте своего существования здесь и сейчас, в этом шумном, наполненном смехом и звоном кружек зале, напротив него.
Воздух в «Трёх метлах» сгущается, наполняя пространство между ними незримой тяжестью. Том сидит в своей идеальной позе, но теперь в ней — напряжение: спина слишком прямая, плечи слишком неподвижные. Он смотрит на её настойчивое лицо, на этот абсурдный, детский и при этом неумолимо логичный с её точки зрения запрос, и Джинни видит, как его разум пытается обработать её слова, как сложнейший трансфигурационный алгоритм, но система даёт сбой — в его ментальных уравнениях просто нет переменной для такой наглой, живой непоследовательности.
— Хотеть — это не аргумент, — произносит он, и голос его звучит приглушённо. Его взгляд снова падает на её вещи — бесформенную оранжевую массу на стуле. — Это… неэффективно.
Он делает резкий, отрывистый жест рукой, будто отмахивается от самого понятия «поцелуй».
— Не стоит опускаться до уровня… сентиментальности черни, — выдыхает он, и Джинни понимает: он защищается не от неё, а от части себя, которая, к его ужасу, находит её извращённую логику… пугающе убедительной. Ведь если она этого хочет, если в этом есть такая настойчивая жизненная сила, значит, в этом есть и власть. А всё, что обладает властью, должно быть изучено, взято под контроль.
Она на миг замирает, изображая глубокомыслие: брови сдвигаются, губы складываются в преувеличенно серьёзную гримасу. Внутри же всё подскакивает и смеётся, кричит от ужаса и восторга.
— Но ты нерационален, Том, — заявляет она. — Ты красивый, я красивая, — произносит она, не оставляя места для возражений своей детской, неумолимой логикой. — Было бы нелогично не использовать наши природные данные только потому, что это… банально.
Её взгляд, наглый и пристальный, упирается в его губы, и по спине пробегает холодок странного, щекочущего предвкушения. Она замечает едва уловимое движение в уголке его рта и понимает: попала в цель.
— Мы можем хотя бы попробовать? — предлагает она, и тон её внезапно становится деловым, почти научным, хотя глаза по-прежнему горят озорным огнём. — Как пробное зелье. Тест на совместимость слюней. — Она делает паузу, давая словам достичь его. — Ладно, без шуток. Просто проверим, не выкинет ли твоё тело меня, как плохой ингредиент. Тогда я отстану. Честное гриффиндорское.
Она смотрит на него — вся воплощение этой безумной идеи, смесь детской непосредственности и отточенной женской дерзости. Это её последний аргумент, её настоящее оружие: превратить его собственную науку в оружие против него, обернуть логику против логики, заставив алгоритмы служить хаосу.
Он замирает, словно кролик перед удавом. Джинни видит, как слово «слюни» — даже в её игривой формулировке — вызывает у него волну почти физиологического отвращения: это так грубо, так биологически, так смертно. Но её довод, этот извращённый, гриффиндорский прагматизм, бьёт точно в цель. «Использовать» — это язык, который он понимает.
— Тест… — беззвучно повторяет он, губы лишь шевелятся. Джинни видит, как за его взглядом мечутся мысли: он не может допустить, чтобы это было просто желанием. Но если это эксперимент… Если это сбор данных…
— Гипотеза требует проверки, — наконец выдавливает он, и голос его звучит неестественно ровно.
Он медленно поднимается. Движения снова обретают механическую плавность. Он не смотрит ей в глаза. Взгляд устремлён куда-то над её плечом, будто он концентрируется на сложнейшем вычислении, а не на том, чтобы просто наклониться и поцеловать девушку.
Он наклоняется. Расстояние между их лицами сокращается до дюйма. Прикосновение сухое, быстрое — точь-в-точь как случайное соприкосновение в толпе, мимолётное, но оставляющее за собой странное, липкое ощущение нарушения границ. Его губы чуть прохладные и абсолютно неподвижные.
Он отстраняется так же стремительно, как приблизился, опускаясь на стул. Его уши пылают предательским алым.
— Результат… неопределённый, — произносит он, глядя в стену, и голос на последнем слоге срывается на октаву выше. Он хватает кувшин и делает долгий глоток, хотя какао уже остыло. Пальцы снова смыкаются в замок на столе, но теперь они отчётливо дрожат.
Джинни чувствует, как по её лицу расползается недовольное тепло. Рыжие, непослушные брови ползут вверх, к самой линии волос, оставляя на лбу морщинку разочарования.
— Конечно, он неопределённый! — вырывается у неё, и это возмущённое фырканье звучит громче, чем она планировала. — Том! Это было… тыканье. Просто тыканье губами, как будто ты проверяешь, жива ли я!
Она ворчит, подпирая разгорячённую щёку кулаком, и чувствует, как смешная, детская обида смешивается внутри с чем-то острым и жгучим — с азартом.
Её взгляд скользит по его лицу, по алым ушам, по сжатым пальцам, и внезапное понимание пронзает её: он не знает как. Блестящий, совершенный Том Реддл не знает, как целоваться. Не теоретически, а по-настоящему: с дыханием, теплом, всей этой нелепой и прекрасной биологией.
И это осознание рождает в ней почти невыносимую нежность.
— Возможно… — начинает она и наклоняется чуть ближе через стол. Её рыжие волосы падают занавесом. — Для чистоты эксперимента мне стоит выступить инициатором? — произносит она почти шепотом. — Настоящий учёный, — она умышленно использует его же терминологию, — должен рассмотреть проблему с разных сторон. Ты так не думаешь?
Внутри всё трепещет от ужаса и восторга. Она предлагает не просто ещё один поцелуй. Она предлагает переписать правила его игры, стать в ней не объектом, а соисследователем.
Он застывает, и в его позе проступает что-то от загнанного зверя, застигнутого врасплох там, где он считал себя в полной безопасности. Вся его научная бравада испаряется, обнажая замешательство. Джинни видит, как идея о том, что она будет активной стороной, переворачивает все его расчёты с ног на голову. Это уже не контролируемый эксперимент — это прямое вторжение на его территорию, и у него нет протокола для отражения такого вторжения.
— Полнота данных… — шепчет он. Его взгляд метается по её лицу, выискивая насмешку, ловушку, но натыкается лишь на решительное, не знающее сомнений любопытство. И эта оголённая искренность, понимает она, пугает его больше, чем любое проклятие, потому что против неё нет защиты.
Он кивает. Один раз, коротко и судорожно. Он не отводит взгляда, но в его тёмных, всегда непостижимых глазах Джинни ясно читает чистую, немую панику учёного, наблюдающего, как его эксперимент выходит из-под контроля.
А в его разуме, в этом всегда бесшумном и упорядоченном зале, Джинни почти физически ощущает, как рушатся стеллажи с аккуратно расставленными категориями. Оглушительный грохот падающих томов складывается в хаотичный хор: «Логика. Эффективность. Слюни. Тепло. Тактическая ошибка. Её ресницы. Они так близко. Это слабость. Это новая переменная. Нужно обезвредить. Нужно изучить. Прекратить. Продолжить. Данные. Нужно больше данных».
Она поднимается. Стул скрипит, когда она наклоняется над ним, и на миг её тень полностью поглощает его. Её пальцы мягко касаются его челюсти.
Она целует его. Это не тычок, не контакт двух поверхностей, а настоящее, медленное, вопрошающее прикосновение. Губы, которые учатся, исследуют, предлагают, а не требуют. Она чувствует, как под её ладонью замирает даже его дыхание.
Она отстраняется. Её глаза сверкают влажным блеском, грудь вздымается.
— Ну как? — выдыхает она, и всё её лицо пылает от смелости, от смущения и триумфа. Она смотрит на него, ждёт вердикта.
Он сидит с широко раскрытыми глазами, в которых плещется чистейшее, неприкрытое потрясение. Его идеальная причёска теперь нарушена: несколько прядей беспорядочно падают на лоб. Он дышит прерывисто и громко.
— Данные… — выдыхает он, и голос его — хриплый, сорванный шёпот. Он поднимает руку, и кончики его пальцев неуверенно, почти боязливо касаются собственных губ.
Он смотрит на неё. И Джинни, затаив дыхание, видит это: как что-то глубоко внутри, та самая одинокая, вечно замерзшая часть его души, смотрит на этот хаос и… безрассудно, нелогично тянется к нему.
— Они… несовместимы, — лжёт он, и в голосе нет ни капли убедительности. Он резко отворачивается, вскакивает, и движения, всегда плавные и отточенные, становятся угловатыми, почти запинающимися. Он не смотрит на неё. Взгляд устремлён в пустоту за её спиной.
— Мне нужно… в библиотеку, — бормочет он, и это звучит как самое жалкое, прозрачное и немыслимое для Тома Реддла оправдание — побег под надуманным предлогом. Он пятится назад, к выходу, всё ещё не глядя на неё.
Джинни чувствует, как по её лицу разливается другая волна жара, но от горькой, колючей обиды. Губы поджимаются в упрямую, детскую гримасу, искажая насмешливую ухмылку, которая была там мгновение назад. Она резко отступает от стола, и тот гремит. За соседними столиками оборачиваются.
— Ты врёшь! — заявляет она, упирая руки в боки. Её голос, звонкий и обличающий, проносится по залу, и вдруг всё стихает: разговоры обрываются на полуслове, ложки замирают над пирогами, даже бармен перестаёт вытирать кружки. Её поза — весь этот гриффиндорский, прямой вызов — кажется сейчас единственной правдой в «Трёх мётлах». Взгляды со всех сторон — любопытные, испуганные, зачарованные — приковываются к ним.
Она видит, как он замирает, и её горечь вырывается наружу тихим, язвительным бормотанием, которое она намеренно делает достаточно громким, чтобы он услышал каждое слово:
— Что, впрочем, не так уж и удивительно.
Она бросает ему в лицо его собственную сущность. И в глубине души, под слоем обиды и гнева, она чувствует странную, щемящую жалость к этому блестящему, красивому мальчику, который так отчаянно боится простой человеческой близости, что готов назвать её «несовместимой» и бежать.
— Я не… — начинает он, но голос срывается на полуслове, и он резко обрывает фразу, стиснув зубы так, что напрягаются скулы. Джинни видит эту внутреннюю борьбу: врать ниже его достоинства, но признать уязвимость — смертельно.
Медленно, будто против своей воли, он поворачивается к ней. Его лицо — всё ещё безупречная маска.
— Это было… неэффективно, — выдавливает он, и каждое слово даётся ему с усилием. — Слишком… много переменных. Невозможно контролировать. Невозможно… измерить.
Он смотрит на неё: на её руки, упёртые в боки, на этот обиженный, живой взгляд, и в его глазах мелькает растерянная, почти животная ярость от того, что его поймали. Поймали на лжи, на чувстве, на том, что он — всего лишь человек.
— Ты разрушаешь все протоколы, — говорит он почти беззвучно. Он делает шаг назад, в сгущающиеся осенние сумерки у двери.
Но Джинни не сдаётся. Она сгребает в охапку свой комок из куртки, шарфа и шапки — этот бесформенный символ всего живого и спонтанного, что он отчаянно пытается отрицать, — и решительно шагает за ним. Её шаги громко отдаются по деревянному полу.
— И что же? Альянса не будет? — бросает она ему в спину, и её голос прорезает паб, застывший в ожидании. — Или он будет, но мне придётся искать кого-то другого для поцелуев и объятий? — Она делает театральную паузу, ощущая на себе десятки заинтригованных взглядов. — В Гриффиндоре, например, желающих хватит!
Она не просто бросает вызов. Она ведёт тонкую игру на его поле, где главная валюта — логика, а не эмоции. Если он действительно ценит эффективность, то как может позволить, чтобы такой стратегический ресурс, как она, достался кому-то другому? Ведь это было бы вопиющей нерациональностью.
Он замирает. Джинни видит, как в нём просыпается острое, жгучее чувство собственности: потребность поставить метку на этом единственном, ни на что не похожем явлении, которое он ещё не успел классифицировать и присвоить.
Он оборачивается с внезапной, почти механической резкостью. Его лицо, всегда безупречная маска, искажено внутренней борьбой. Тень от дверного косяка ложится на него угловатыми полосами, делая черты жёстче, старше, по-настоящему опасными. Он больше не идеальный студент — он нечто древнее, хищное.
— Альянс, — произносит он, и голос его низок и опасен, в нём не осталось и намёка на прежнюю, отточенную учтивость, — не подлежит обсуждению.
Он делает шаг к ней, отрезая путь к отступлению. Движение хищное, целенаправленное. Он грубо вторгается в её личное пространство, и Джинни чувствует, как кожу покрывают мурашки от исходящей от него необузданной, сконцентрированной силы.
— Ты ошибаешься, если думаешь, что это — игра, в которой можно менять партнёров. Ты не будешь искать никого.
В его тоне — безраздельная власть, не оставляющая места возражениям. Но Джинни, затаив дыхание, улавливает и другое — едва слышную, иррациональную дрожь. Мысль о том, что она может уйти, что её смех, дерзость, живое, согревающее тепло достанутся какому-то простому мальчишке из Гриффиндора, — невыносима для его гордости и маниакальной потребности контролировать. И он, сам того до конца не осознавая, только что показал ей самое уязвимое, самое человеческое: свою ненасытную, паническую потребность обладать тем, чего не в силах понять.
Джинни чувствует, как внутри неё расцветает тихая, безудержная победа. Он попался не в ловушку логики, а в ту самую, что он не может ни объяснить, ни удержать: в живое, непредсказуемое присутствие её самой. И это осознание слаще, чем любая волшебная конфета. А раз так — можно и поруководить.
— Значит, ты меня проводишь, — заявляет она, не оставляя места для возражений. Нахлобучив шапку так, что из-под неё выбиваются непослушные рыжие пряди, она решительно протягивает ему свою мятую куртку. — Помоги надеть.
Он застывает с курткой в руках. Смотрит на её торжествующую улыбку, и Джинни ясно видит в его глазах — возмущение от приказа, холодную ярость от манипуляции и… смутное, глупое облегчение.
Медленно, с преувеличенной, почти церемонной осторожностью, он разворачивает куртку. Движения его угловаты и неуклюжи: он не привык обслуживать кого-либо, кроме самого себя.
Когда она просовывает руки в рукава, его пальцы случайно касаются её запястья. Всего на миг. Он вздрагивает, и куртка съезжает набок. Он молча, с каменным лицом, поправляет её. Но кончики его ушей предательски пылают алым. Затем он принимается за шарф, завязывая его вокруг её шеи с мрачной концентрацией. Петля получается тугой, неудобной и совершенно некрасивой.
— Это всё? — произносит он сквозь зубы, отступая на шаг и устремляя взгляд в осенние сумерки за окном.
— Да, спасибо, Том, — говорит она, сияя, и тут же её взгляд скользит по нему с деланным удивлением. — Ты забыл своё пальто.
Она возвращается к столику, подбирает его аккуратное, тёмное, безупречно повешенное пальто и подходит обратно. Простое, бытовое действие, но в нём — такая естественная, непринуждённая забота, что она обезоруживает его сильнее любого заклинания.
— Тебе помочь? — предлагает она и переворачивает пальто, держа его на вытянутых руках, чтобы он мог просто просунуть руки, как делают это обычные люди в своём обычном, тёплом мире, в который он теперь вынужден сделать первый, неуверенный шаг.
Он замирает. Его разум, привыкший оперировать сложнейшими концепциями и темнейшими заклинаниями, на миг отказывается обрабатывать эту простейшую, бытовую инструкцию. Помочь ему одеться? Для Джинни это естественно, как дыхание, для него — ритуал из мира, где уязвимость не порок, а доверие не угроза.
— В этом нет… необходимости, — пытается он возразить, но в голосе — лишь тихая растерянность, ни силы, ни убеждённости.
Он медленно, почти нерешительно, поворачивается к ней спиной. Под тонкой тканью рубашки всё его тело напряжено. Когда тяжёлая ткань пальто скользит по его плечам, он вздрагивает. А когда её пальцы, поправляя воротник, на миг касаются его шеи, он задерживает дыхание.
Он не благодарит. Джинни видит, как он просто стоит, закутанный в собственное пальто, которое теперь, должно быть, даже пахнет иначе. Она почти физически ощущает его внутреннюю борьбу: он чувствует себя одновременно оголённым и… защищённым. Это противоречие, это нелогичное сочетание должно сводить его с ума, разрывая изнутри привычную, с трудом выстроенную картину мира.
— Идём, — наконец выдавливает он, не глядя на неё, и делает первый шаг к двери.
Джинни легко подбегает к нему и без спроса продевает руку ему под локоть — жест простой, бытовой, и она знает: именно такие мелочи связывают сильнее любого договора.
Он замирает на пороге. Но не отстраняется. И в этой неподвижности она читает больше, чем в любых его словах: он не может. Или, что ещё опаснее, уже не хочет.
— Ну так что, как тебе наше свидание? — дразнит она, глядя на него сбоку, и видит, как скула чуть вздрагивает, а взгляд упрямо устремлён вдаль.
— Свидание… — повторяет он это слово, которое, как подозревает Джинни, до сегодняшнего вечера было для него лишь абстракцией из плохих романов.
Он смотрит вперёд, на дорожку, усыпанную хрустящими листьями, но она уверена: он видит не их, а внутренний хаос, вихрь необработанных данных, отказывающихся укладываться в аккуратные таблицы и графики.
— Оно было… информативным, — выдавливает он наконец, и она понимает: это самая честная оценка, на которую он способен.
Он делает первый шаг вперёд, и она движется с ним. Их шаги поначалу неуклюжи и несогласованны. Он не смотрит на неё. Его профиль резок и отстранён, но рука постепенно смягчается под её пальцами, позволяя ей висеть на нём.
— Слишком много переменных, — добавляет он уже скорее для себя, и в голосе слышится усталое, почти смиренное изумление перед нерешённой, бесконечно сложной задачей. Задачей под названием «Джинни Фоксглоув».
Джинни кивает с видом верховной жрицы, посвященной в великую тайну, которую он так отчаянно пытается постичь.
— Чем чаще мы будем целоваться, — вещает она с поддельной, раздутой до абсурда учёностью, — тем меньше переменных останется. Это же элементарно, Том.
Он спотыкается на ровном месте. Ветка с треском ломается под каблуком. Джинни чувствует, как его тело на миг обмякает.
— Частота взаимодействия не гарантирует повышения предсказуемости… — начинает он механически, словно цитируя страницу из учебника, но голос обрывается.
Он останавливается и поворачивается к ней. Порыв ветра срывает с вяза золотой лист, и тот застревает в его тёмных волосах. В этот момент он выглядит внезапно очень юным, сбитым с толку, почти беззащитным. Его взгляд наконец фокусируется на её лице, на этом дерзком, всезнающем выражении, которое одновременно сводит его с ума и — она это ясно чувствует — заставляет ощущать живость. Ту самую, которой ему так не хватает.
— Ты выстраиваешь ложные причинно-следственные связи, — говорит он, но в тоне нет прежней уверенности. Это бормотание — последняя попытка отстоять руины своей логики.
Он медленно, почти нерешительно, высвобождает руку из-под её локтя. Его пальцы, холодные в осеннем воздухе, скользят по рукаву и находят её ладонь, сжимая её с неловкой силой.
— Для… сбора дополнительных данных, — произносит он, глядя в сторону, на крыши Хогсмида, уже теряющие чёткие очертания в сизых сумерках, подёрнутые дымкой тумана. — Потребуется… больше образцов.
И он снова идёт, увлекая её за собой по тропинке. Его уши пылают багрянцем на фоне золотой осени.
Джинни довольно улыбается, чувствуя свою небольшую, но значимую победу с поцелуями. Но её взгляд становится серьёзнее, когда они останавливаются посреди аллеи, усыпанной жёлтыми, как выцветшее золото, листьями, заставляя и его замедлить шаг.
— Раз уж мы решили, что будем целоваться и обниматься, — заявляет она, и в её тоне слышатся нотки деловой серьёзности, — есть ещё одно моё условие.
Она делает паузу.
— Никаких убийств и насилия. Только в случае самообороны… ну, или при исключительных обстоятельствах, — кивает она, как будто договаривается о допустимой жестокости на поле.
Он замирает. Джинни видит: её слова — вторжение в саму суть его существа. «Никаких убийств и насилия». Для неё — мораль. Для него — абсурд, равный запрету на дыхание.
Его рука, всё ещё сжимающая её, немеет. Вся недавняя мягкость, всё неловкое смущение испаряются, сменяясь леденящей, до жути знакомой пустотой. Он поворачивается к ней, и перед ней уже не ученик, а тот, чьё имя будет наводить ужас.
— Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джинни, — говорит он тихо, и в голосе — шелест чешуи по камню. — Сила не просит разрешения. Она берёт то, что ей принадлежит по праву.
Он делает шаг. Его тень расширяется, поглощая тусклый свет фонарей, что ещё мгновение назад казались уютными.
— «Исключительные обстоятельства»… — повторяет он её слова с лёгкой, смертельной насмешкой. — Вся жизнь — исключительное обстоятельство для тех, кто не намерен довольствоваться жребием, выпавшим по рождению.
Он отпускает её руку. Прикосновение исчезает, оставляя на коже лишь призрачное ощущение пустоты.
— Это условие… не подлежит обсуждению. Некоторые жертвы необходимы для великой цели.
Он смотрит на неё. Только что он показал ту самую тьму, о которой она всегда знала. И теперь ждёт: отступит ли она. Испугается ли. Прервёт ли их хрупкий, абсурдный альянс, едва успевший возникнуть.
Джинни хмурится, но ни тени удивления, ни шока не мелькает на её лице. С чего бы? Она не просто слышала истории. Она чувствовала ледяное прикосновение его души в потрёпанном дневнике, ощущала, как её жизнь утекала в чернильные завитки его магии. Она видела его — вернее, то, во что он превратится, — на руинах Хогвартса: безносого, бесчеловечного, раздающего смерть с той же неотвратимостью, с какой осенний ветер срывает последние листья. Она знала каждую трещину на его душе, каждую каплю будущей жестокости.
И всё же она здесь.
И в этом — её самая безумная надежда: может, семя, брошенное до того, как душа окаменела, даст иной росток. Не цветок — так хоть сорную траву, способную раздвинуть камни его догм изнутри.
— Но зачем пачкать душу убийствами, — говорит она почти рассуждая вслух, — когда есть магия? И она… безгранична?
Она смотрит на него, атакуя с самого неожиданного фланга — его интеллектуальной гордыни, его веры в то, что магия превосходит всё грубое и примитивное.
— Разве при таком инструменте убийство не кажется тебе… неизящным? Слишком прямым. Грубым. Почти… магловским.
Он застывает.
— Неизящный… — повторяет он тихо. В его глазах мелькает искра настоящего интереса. Он отводит взгляд, и Джинни видит: его ум уже перемалывает эту новую переменную. Убийство… Да, оно грубо. Оно оставляет следы, но, как он, должно быть, смутно подозревает, шрамы в самой ткани магии. Оно… обыденно.
— Магия, — начинает он, и голос снова обретает лекторскую чёткость, но теперь в нём — неподдельное любопытство, — предлагает пути куда тоньше. Подчинение. Манипуляция. Забвение. — Его взгляд возвращается к ней — изучающий, пристальный, будто он впервые видит в ней не просто объект влечения или угрозу, а потенциального собеседника, способного бросить вызов его интеллекту. — Ты предлагаешь заменить молоток… скальпелем.
Он делает паузу, и в его всегда идеально контролируемой позе появляется едва заметное замешательство. Её вопрос поставил под сомнение не его мораль — её для него не существовало — а его метод. И это, понимает Джинни, куда опаснее.
— Но скальпель, — его голос становится тише, интимнее, — требует большего мастерства. И… терпения. — Он смотрит на неё, и в его тёмных глазах она читает безмолвную борьбу между старым, проверенным путём грубой силы и новым, тревожащим соблазном изящного, более сложного превосходства. — Ты усложняешь уравнения, Джинни, — наконец говорит он, и в его тоне звучит усталое, почти фаталистическое признание. Это не согласие. Это первый намёк на то, что существует не только сила, но и её стиль. И что её стиль, её изящное решение, возможно, стоит изучить. Хотя бы из любопытства. Хотя бы для того, чтобы однажды доказать ей, что и скальпелем можно нанести смертельную рану.
Джинни озаряет его улыбкой, в которой есть что-то по-матерински снисходительное, и она чувствует, как это задевает его куда сильнее, чем любая насмешка.
— Думаю, ты и так решил бы когда-нибудь усложнить уравнение, — заявляет она, и её пальцы снова находят его руку. — Просто быть сильным — скучно. Тебе нужно было бы не просто побеждать, а делать это красиво.
Он замирает, и его рука в ее руке внезапно кажется невыносимо тяжёлой. Джинни видит не только того, кем он является сейчас, но и призрачный контур того, во что превратится — величайшего волшебника мира, медленно умирающего от тоски на ледяном троне собственного могущества, в окружении раболепных теней, ни одна из которых не осмелится сказать ему «нет» или предложить нечто более «изящное».
Он молча смотрит на их сплетённые пальцы. В его глазах, всегда уверенных и расчётливых, появляется отражение той самой скуки, того предчувствия бесконечной, одинокой власти, лишённой настоящего вызова.
— Скука… — произносит он тихо, и в этом слове нет ни намёка на его обычную театральность. — Это нерациональная трата интеллектуальных ресурсов.
Он поднимает на неё взгляд, и в его тёмных, бездонных глазах отражается её улыбка — дерзкая, бесстрашная, единственная в своём роде. Обещание вечного хаоса, нескончаемой задачи, уравнения, которое нельзя решить раз и навсегда.
— Ты — самое сложное и нелинейное уравнение из всех, с которыми я сталкивался, — говорит он. Потому что она не боится его. Потому что предлагает не подчинение, а бесконечную игру. Правила которой им ещё предстоит написать вместе.
Он не даёт прямого ответа на её условие. Не клянётся. Не отказывается.
Он просто стоит, держа её за руку. И Джинни чувствует: впервые за долгие годы будущее перед ним — не прямая дорога к власти, а бесконечный, туманный лабиринт, полный поворотов. И этот лабиринт, к его собственному изумлению, кажется ему бесконечно более притягательным, чем одинокая, знакомая тропа.
И в этой зыбкой, новой тишине, рождённой между ними она поднимается на носки, чтобы быть чуть ближе к его лицу.
— Может, закрепим наш альянс? Взаимным поцелуем. Без тыканья.
Он замирает. Его взгляд скользит по её лицу. И Джинни понимает: он видит в этом новый, самый сложный тест. Проверку контроля над ней и над собой.
Медленно, почти против воли, он поднимает свободную руку. Его пальцы, всё ещё холодные от осеннего воздуха, касаются её щеки. Движение нерешительное, лишённое привычной плавности.
— Закрепление… — выдыхает он, и его дыхание превращается в лёгкое облачко пара, тающее в пространстве между ними. Его глаза невероятно серьёзны. Джинни видит в них нечто тревожное и неузнаваемое, похожее на зарождающийся интерес к тому, что нельзя измерить или классифицировать.
Он наклоняется. Его губы мягко прижимаются к её губам сдержанно, без прежней скованности. Он отстраняется лишь на дюйм, взгляд всё ещё прикован к её рту, а его собственные губы слегка приоткрыты.
— Ну что? Ты входишь во вкус? — шепчет она. Её ладони, лежащие на его груди, чувствуют под тонкой шерстью свитера глухой, учащённый стук.
Она снова приподнимается на цыпочки. Её губы касаются его челюсти мимолётно, почти невесомо. Затем скользят ниже, находя ту самую точку у основания горла, где бьётся пульс.
— Поделись своим заключением, — бормочет она.
Он замирает, дыхание срывается прерывистыми клубами пара.
— Заключение… — его голос всегда такой чёткий, теперь лишь хриплый шёпот. Его руки обычно безупречно сложенные или уверенно сжимающие палочку, безвольно висят по швам. Он не отвечает на её поцелуи, но и не сопротивляется, и Джинни ощущает, как его разум лихорадочно сканирует внутренний хаос, пытаясь составить протокол: «Критическое повышение температуры. Дезориентация. Полная потеря вербального и моторного контроля».
— Данные… не поддаются интерпретации, — выдыхает он и наклоняет голову, прижимая лицо к её плечу. — Требуется… повторение эксперимента, — глухо бормочет он в шерсть её шарфа. В голосе — почти мольба. Он, Том Реддл, просит. И это осознание, понимает Джинни, пугает его больше, чем любое проклятие из самых тёмных фолиантов.
Джинни смеётся звонко, победоносно, от всего сердца и обнимает его.
Он застывает в её руках. Его руки всё ещё сжаты в кулаки. Но затем происходит надлом. Медленно, вопреки всем внутренним протоколам, одна рука поднимается и неуверенно, почти неловко, ложится ей на спину. Пальцы впиваются в ткань.
Он не смеётся. Джинни чувствует, как он прячет лицо в изгибе её шеи, в спутанных рыжих прядях, и делает глубокий, сдавленный вдох.
И она понимает: это — безоговорочная капитуляция. Молчаливое признание поражения перед этой абсурдной, живой, неукротимой силой, что зовётся Джинни Уизли. И в самой гуще этого поражения он, должно быть, с изумлением обнаруживает странное, пугающее и совершенно новое для него чувство… тишины. Не пустоты, которую он так боялся, а мира.
Он стоит так, застывший в её объятии, пока ветер срывает с дуба последние медные листья и медленно укладывает их им на плечи. Сама природа свидетельствует этот единственный, невозможный момент: когда его ледяная корона бесшумно скатилась с его головы и затерялась в тёплых осенних листьях у их ног.