Work Text:
Джейс проснулся с давно забытым чувством приближающегося праздника. Обычные, календарные праздники он не любил, но сегодня в нём шевелилось, пело, трепетало ощущение волшебства, подарков под ёлкой, неожиданных встреч. Хотя встреча этим вечером должна была состояться вполне ожидаемая.
Днём даже удалось поработать. Последние несколько недель всё валилось у него из рук; научная статья, ещё недавно вызывавшая живой, почти горячечный интерес, укоризненно таращилась с экрана пустыми страницами; заказчики подгоняли и присылали бесконечные правки по чертежам. И если рабочие задачи приходилось делать, чтобы не остаться без денег к концу месяца, то вот к статье так и не удалось притронуться. Джейс знал, что писать, знал, как. Но, поддаваясь своим же мысленным уговорам, он каждый день садился за компьютер, открывал документ и не мог заставить себя напечатать больше одного предложения. Просто не получалось. Всё вокруг мешало и раздражало: знакомая музыка отвлекала, тишина просторной квартиры давила на барабанные перепонки, приоткрытая дверь за спиной зияла провалом в чёрный коридор. Джейс честно пытался настроиться, но уже через полчаса с досадой выключал светильник, захлопывал крышку ноутбука, опрокидывал в себя успевший остыть чай и уходил в тёмную спальню: листать бессмысленные видео, пока сон не свалит его прямо так, с телефоном в руках.
Каждое утро будильник выдёргивал его из поверхностного, беспокойного сна. Джейс вздрагивал, тёр лицо руками, выпускал из объятий свёрнутое в рулон одеяло. Сделать кофе. Оказывается, он неплохо умеет его варить. Объективно — вкусно. Бросить что-то в желудок. Храни бог доставку: вчерашние острые крылья до сих пор оставались вполне съедобными, а вот картошка превратилась в пресную труху. Изжога недвусмысленно намекала, что сегодня нужно заказать что-нибудь менее убийственное. Вернуться в кабинет, снова включить технику, ответить на письма и машинально править чертежи, не вдумываясь в правильность корректировок. После полудня нацепить штаны с вытянутыми коленями, встретить курьера — храни бог доставку. Да, снова. Поесть, не отрываясь от работы. Сделать вторую чашку кофе. Пенка получается почти эталонная — хоть какое-то удовлетворение. Провалиться в сон прямо на диване, свесив руку на пол, потому что кофе и ранние подъёмы вырубают лучше любого снотворного. Вернуться в кабинет. Перечитать последние абзацы статьи в надежде разжечь вдохновение, захлопнуть ноутбук и снова лежать в кровати, пока глаза не начнут болеть от экрана телефона или пока за окном не посветлеет небо. И всё по новой.
Рио преследовал его по пятам. Обычно его интересовало только содержимое миски, но теперь Джейсу то и дело приходилось спихивать кота с коленей, точно тот пытался пригвоздить хозяина к месту и не дать ему исчезнуть.
— Ты не кот, а таракан, — ворчал он, крепко целуя пушистую макушку, надеясь, что Рио не оценит приступ нежности и оставит его в покое. Но кот только громче мурчал и больно впивался в кожу когтями, перебирая лапками.
После недели затворничества покинуть кота всё-таки пришлось: Джейс просто физически не мог больше находиться в четырёх стенах, пусть и любимых, но начинавших душить. Повинуясь внезапному приливу здравого смысла, он запланировал несколько встреч с близкими и не очень друзьями — чтобы искусственно создать причину выбраться из дома. В конце концов, за окнами стояла прекрасная осенняя погода, и грех было упускать возможность пройтись, размять колено, дать глазам отдохнуть от света мониторов. Для этого пришлось привести себя в порядок: побриться, надушиться последними каплями любимого одеколона, разобрать и отгладить вещи, забытые на спинке стула. Близкие друзья окружили заботой, накормили домашней стряпнёй и устроили киносеанс. Не очень близкие встретили понимающим кивком: "Хорошо тебе одному? Никто мозг не трахает", — и Джейс решил больше не называть их друзьями.
На исходе второй недели, когда дышать постепенно становилось всё легче, Джейс внезапно обнаружил себя под расписными сводами церкви, куда забрёл почти случайно, заинтересованный объявлением о выступлении хора. Он не был набожным, верил только в себя и в науку, но храмы всегда приносили ему странное спокойствие и умиротворение. Тишина, величие архитектуры и приятный запах ладана убаюкивали тревоги, разжимали сдавливающие сердце тиски страха. Джейс пришёл за полчаса до начала концерта и поспешил занять место, удивляясь обилию собравшихся заранее зрителей. Но через несколько минут выяснилось, что он бесстыдно уселся среди родственников и знакомых семьи, отмечавшей крестины. Уходить посреди торжества было неловко, тем более, что его явно приняли за своего: ему улыбнулись, поздоровались и тут же забыли о его существовании.
Джейс сидел, стараясь не привлекать к себе внимания, и с волнением наблюдал за ритуалом. Никогда прежде он не присутствовал на крестинах, не знал порядка действий, не слышал напевов религиозных текстов. С жадностью первооткрывателя он следил за каждым движением и невольно улыбался, когда священники тянули "Аминь"; когда мужчина — очевидно, отец ребёнка — читал молитву, слегка запинаясь; когда в широкую серебряную чашу добавили кипятка из неизвестно откуда взявшегося чайника, чтобы младенцу не было холодно, когда его едва поросшую волосками голову омывали водой. Было что-то очаровательное в том, с какой серьезностью и ответственностью взрослые выполняют незнакомые Джейсу обряды, как священник обходит залу, и колокольчики на его кадиле звенят, точно бубенцы на рождественской упряжке. Наконец ритуал был завершён. Все поднялись со своих мест, принялись обниматься и поздравлять друг друга, и Джейс смеялся и обнимал незнакомых людей, втянувшись в эту нехитрую, придуманную им же игру. Обниматься и счастливо улыбаться оказалось неожиданно приятно.
Выступление хора оставило его в глубокой задумчивости, как это всегда случалось при столкновении с прекрасным и недоступным в своей неземной природе. Звук нескольких десятков ангельских голосов отражался от высокого нефа и покрытых фресками стен, эхом вибрировал под кожей, заставляя каждый волосок на теле вставать дыбом. Пели о боге, о вере, о жизни и о смерти. Когда под сводами церкви отзвучал последний гимн, Джейс выскользнул на улицу и, подняв воротник пальто, медленно зашагал домой.
В который раз за последние недели его мысли вернулись к смерти. Не собственной: конечность жизни до сих пор, даже в тридцать пять, воспринималась как недоказанный миф. Джейс поёжился и спрятал руки в карманы, машинально крутанув кольцо на пальце. Пустая квартира чёрным кубом маячила где-то впереди, в паутине освещённых фонарями улиц, в нагромождении других таких же обитаемых кубов. Уже завтра в неё вернётся жизнь. Но что было бы, если бы Джейс остался совсем один? Если бы Виктор не просто уехал на конференцию по биоэтике… Что было бы с ним, с Джейсом, если бы Виктор…
Страх оказался настолько силён, что не позволил даже мысленно произнести это слово, и Джейс усмехнулся про себя. Да, он не был набожным, но иногда боялся называть вещи своими именами, чтобы никакие силы не откликнулись, не потянулись через ткань пространства и времени и не забрали самое дорогое, что у него есть. И тем не менее эти же силы последние недели настойчиво подкидывали пищу для подобных размышлений: через фильмы, случайно встреченные в интернете комментарии, выступление хора. И Джейс винил мир в том, что тот упорно напоминал ему о самом пугающем и неотвратимом.
Нельзя быть настолько влюблённым в своего мужа, даже спустя столько лет. Спустя почти треть жизни вместе. Когда-то эта влюблённость должна уступить место спокойной привычке, сосуществованию по инерции, как говорят. Нельзя быть взрослым мужиком, который превращается в собственную тень, стоит партнёру уехать на очередной научный форум. Нельзя так остро зависеть от любимого человека — от самого факта его присутствия рядом, от уверенности в том, что ты можешь в любой момент преодолеть разделяющее вас расстояние и хотя бы увидеть его, коснуться, почувствовать родной запах…
Наверное, нельзя. Джейс не знал, что с этим делать. Его любовь к Виктору — большая, не умещающаяся в теле, неловкая и, казалось бы, неподходящая ни по возрасту, ни по статусу — не угасала и только крепла с каждым прожитым вместе годом. Чем больше испытаний они преодолевали, чем дальше шагали рука об руку, чем старше становились, тем яснее Джейс понимал: Виктор и есть его жизнь. А без него жизни, вероятно, не будет вовсе.
Так что было бы, если бы Джейс остался совсем один? Если бы Виктор не просто уехал на конференцию по биоэтике… Что было бы с ним, с Джейсом, если бы Виктор… исчез?
Джейс зашёл в магазин, прошёлся по рядам, накидал в корзину цветных упаковок. Завтра он впервые за две недели приготовит ужин. Что-нибудь из того, что Виктор любит. Он ведь, должно быть, питался там чёрт знает чем. Мысли о смерти ненадолго отступили, но вновь вцепились в сознание, стоило переступить порог пустой квартиры.
Рио кинулся под ноги, обтёрся о пакеты, повёл к миске. Если бы Виктор исчез, Джейс бы, наверное, не смог жить дальше. Пришлось бы какое-то время — из-за кота. Проживать каждый час, словно во сне, и спать, чтобы проживать как можно меньше часов. Вот где появилась бы инерция: продолжать работать, есть, встречаться с друзьями. Говорить им, что справляешься. Улыбаться, чтобы они не тревожились. Чтобы дыра в груди, до краёв наполненная удушающим, зловонным горем, не поглотила никого, кроме своего владельца. Продолжить существовать, чтобы Рио постепенно привык к тому, что в доме остался лишь один хозяин. Но потом, когда и кот… исчез бы, в существовании больше не было бы смысла.
Нельзя настолько сильно любить своего мужа. Больше собственной жизни. Джейс не знал, что с этим делать. И, по правде говоря, делать ничего не хотел.
В конце концов, даже если на одной чаше весов были смерть и страх перед нею, то на другой всегда оставались жизнь и любовь. Любовь к миру через любовь к Виктору. Жажда жить, чтобы каждый день видеть его улыбку, чтобы просыпаться рядом с ним и целовать его перед сном, чтобы вместе… Всё вместе, любой глагол вместе. Чтобы рука об руку, бок о бок, плечом к плечу, слаженно, сообща, в унисон.
Джейс любил мир, в котором существовал Виктор. Любил города, по улицам которых можно пройтись, сжимая его пальцы в своих. Любил еду, которую можно съесть за одним столом. Любить было хорошо, спокойно, правильно. Легко. Любить Виктора было легко. Виктор делал лёгкой возможность себя любить, не прикладывая для этого никаких усилий.
Они уже расставались прежде, часто. Однажды Джейс и вовсе прожил в одиночестве больше года: принял перспективное предложение работы, и между ним и Виктором легла растянутая в пространстве пустота. Тогда он думал, что всё кончено. Что разрыв отношений и переезд должны означать начало "новой жизни". И он пытался жить, действительно пытался: заводил знакомства, строил успешную карьеру, путешествовал. Забывал есть. Много спал. Кажется, пил тоже много. Воспоминания об этом периоде без Виктора теперь казались температурным сном — ярким и неправильным одновременно, как будто он год барахтался в тёплой, покрытой бензиновыми растворами воде, стараясь делать вид, что не задыхается. Что цветные пятна нового, якобы ценного опыта действительно его интересуют. Но потом они встретились снова, выбрали новый маршрут, по которому пойдут вместе, и Джейс без сожалений оставил эту так и не начавшуюся "новую жизнь" позади.
Да, они уже расставались прежде, и Джейс никогда не пытался удержать партнёра рядом. То, с каким постоянством Виктора приглашали на всевозможные научные симпозиумы, вызывало у него искреннее восхищение — ровно такое же, какое он видел в глазах мужа, когда его, Джейса, очередной инженерный проект воплощался в жизнь. Они гордились друг другом, поздравляли с успехами, и Джейс всегда с восторгом встречал новости о новом съезде учёных, где Виктора хотели видеть ключевым докладчиком. Он помогал планировать поездку, проверял погоду в месте назначения, осторожно интересовался темой и содержанием выступления — Виктор не любил делиться подробностями до того, как текст презентации будет завершён.
Но когда слова прощания оказывались сказаны, жадный поцелуй у порога обрывался, а дверь за возлюбленным закрывалась, на Джейса наваливалась такая тоска, что горло сдавливало спазмом. Ещё несколько дней всё напоминало о Викторе: смятое и отброшенное в сторону одеяло, забытая на столе кружка с кофейными разводами, домашняя футболка на подлокотнике дивана. Джейс зарывался в неё носом и, как полицейская собака, пытался уловить отзвук родного запаха. Не улавливал — и ужасно расстраивался.
Но Виктор возвращался. Всегда возвращался. Вернётся и сегодня.
Весь день Джейс провёл в хлопотах. Закончил работу пораньше, чтобы навести порядок в квартире: за две недели одиночества он и за собой-то следил кое-как, что уж говорить о чистоте полов и куче грязного белья в корзине. Жизнь медленно просыпалась и в разуме, и в теле. Распределить время, чтобы успеть пропылесосить, пока на плите тушатся овощи. Не забыть развесить постиранное. Выбросить мусор и заказать такси прямо на улице, чтобы не выходить из дома дважды. Когда Джейс наконец опустился на заднее сиденье автомобиля, ладони вспотели сами собой. Словно это он едет выступать перед учёными, не подготовив доклад. Словно он был ребёнком, не выучившим стишок к празднику. Но подарок всё равно ждал его. Скоро, совсем скоро.
Когда машина выехала за город и понеслась по шоссе, Джейс с облегчением подумал: хорошо, что взял такси. Хорошо, что не он за рулём — иначе сейчас вдавил бы педаль газа в пол, лавируя между рядами. Не смог бы ехать так законопослушно медленно. Теперь оставалось только напряжённо следить за движением машинки на карте в приложении и всматриваться в проносящиеся мимо знаки. Только бы таксист не пропустил поворот: тогда пришлось бы ещё несколько километров тащиться по автостраде, разворачиваться, возвращаться, снова разворачиваться… Когда впереди показался указатель с надписью "Аэропорт", Джейс заёрзал на месте. Почему этот сукин сын не перестраивается? Правильно ли указан пункт назначения в приложении? А что если сейчас…
Но автомобиль плавно съехал с шоссе и, разрезая тьму раннего осеннего вечера, понёс его к длинному футуристичному зданию, над которым как раз заходил на посадку самолёт. Джейс проследил за движением огоньков в чёрном небе и нервно проверил время. Слишком рано, но что если воздушному судну удалось сократить время в полёте?
Он вбежал в зону прилёта, обошёл встречающих, чтобы встать ближе к ограждению, впился взглядом в раздвижные двери из матового белёсого стекла. Люди как раз выходили: одинокие путешественники с рюкзаками за плечами, пары и целые семьи с колясками и тяжёлыми чемоданами, молодые и пожилые, смеющиеся, потерянные, сосредоточенные. Виктора не было среди них. Когда поток прилетевших иссяк, Джейс ненадолго оставил свой пост — метнулся к табло. Заветные цифры на экране уверяли: самолёт сядет без задержки. Через двадцать минут. Джейс вернулся к дверям, опёрся плечом о колонну с выцветшей рекламой обмена валют. Оставалось только замереть и дождаться.
Он вновь, как и накануне в церкви, обнаружил себя немым наблюдателем. Перед глазами разыгрывались сцены из чужих жизней. С разных сторон слышались радостные возгласы, громкие хлопки рукопожатий, знакомая и чужая речь. Джейс не мог не улыбаться, когда перед его глазами встречались влюблённые, друзья качали друг друга в крепких объятьях, едва научившиеся ходить малыши неловко спешили к родителям. Совсем скоро и он присоединится к этому празднику жизни, к этому манифесту любви, не стесняясь своей радости и не скрывая её.
Он снова занял освободившееся место у ограждения, опёрся на него локтями, всмотрелся в матовое стекло. Телефон мигнул новым сообщением: "Сели". И ещё одно, спустя мгновение: "Как же я рад быть дома". Улыбаясь так широко, что свело скулы, Джейс быстро напечатал ответ и вновь уставился на выход, будто возлюбленный мог телепортироваться из салона самолёта прямо сюда, в его объятия. "Очень устал. Иду на контроль". Конечно устал: Виктор провёл почти сутки в дороге. А ему ещё снимать чемодан с ленты. Джейс нетерпеливо переступил с ноги на ногу — будь его воля, он ждал бы прямо за будками пограничников, чтобы взять и сумку, и чемодан, и самого Виктора на руки, если потребуется.
В зал один за другим выходили безликие незнакомцы. Джейс боялся даже моргнуть, твёрдо уверенный, что узнает мужа по силуэту сквозь мутное стекло ещё до того, как двери распахнутся. Но Виктор всё не появлялся. Неужели задержали на контроле? Или потеряли чемодан? Взгляд нервно метнулся к тёмному экрану телефона — всего лишь на секунду. В следующее мгновение он поднял голову и увидел его. Увидел — а Виктор уже спешил навстречу, измождённо, но счастливо улыбаясь; трость в одной руке, ручка чемодана в другой, сумка через плечо, слегка помятое пальто. Волосы, обычно трогательно торчащие в разные стороны, теперь устало обрамляли лицо, любимое, красивое, светящееся искренней радостью лицо.
Кажется, Джейс издал какой-то странный высокий писк. Возможно, даже подпрыгнул на месте от восторга. Он плохо контролировал себя в этот момент, протискиваясь мимо других встречающих, боясь отвести взгляд от Виктора, будто стоит чужой спине заслонить его — и он исчезнет, как при монтаже на киноплёнке. Но Виктор не исчезал, и вот Джейс уже чувствует его в своих объятиях, чувствует ответные объятия, чувствует, как набалдашник трости больно упирается куда-то в поясницу, — но это ничего, это ничего: главное, что Виктор здесь, что он вернулся, что он живой. Он пахнет Виктором, он говорит, как Виктор:
— Привет, привет, мой хороший!
И Джейс суетится, и смеется, и отнимает сумку, и хватается за чемодан, и снова тянется за объятиями, за поцелуем, спешит отойти с прохода и снова радостно смеется, обхватывая острые плечи одной рукой:
— Боже, я так рад! Наконец-то! Привет, привет! Это ты, я так рад!
Слова выходят неуклюжими, бессмысленными, но Виктор прекрасно понимает их смысл. Он тоже крепко держит Джейса поперёк талии, заглядывает в лицо блестящими глазами, трётся носом о небритый подбородок. И ничего не существует вокруг них в этот момент, люди пропадают, мир останавливается. Остаётся только оглушающее, щенячье счастье от долгожданной встречи.
Им приходится ненадолго отлипнуть друг от друга у эскалатора. Джейс смотрит на Виктора сверху вниз — теперь их разделяет чемодан на ступеньке, — смотрит и не может насмотреться. Виктор очаровательно, потрясающе красив. Джейс слишком изголодался по этому лицу, по этой улыбке, по родинкам над губой и на скуле, по заправленным за уши непослушным прядям, по голосу, который весело и немного смущённо спрашивает:
— Ну что?..
Джейс только трясёт головой и продолжает смотреть. Пить его глазами. Пропитываться.
На улице какой-то мужчина обращается к нему с вопросом, как пройти к автобусной остановке. Джейс хватает Виктора за руку, переплетает пальцы, чтобы чувствовать тепло прикосновения, пока объясняет незнакомцу маршрут. Автобусы ещё никогда не казались ему такими волшебными и раздражающими одновременно.
— Заказывай такси, — Виктор опускается на лавочку, опираясь на трость. — Хочу скорее домой.
Джейс падает рядом, притягивает его к себе за затылок, целует лоб, глаза, губы — поспешно, не наглея. Пока что. На секунду замирает, прижавшись щекой к щеке.
— Джейс, такси, — беззлобно фыркает Виктор, не отстраняясь.
С обеих сторон от лавочки останавливаются путешественники, оккупируют мусорные ящики, закуривают. Джейс хмурится, чувствуя резкий запах сигаретного дыма, снова суетится:
— Пересядем? Давай пересядем!
— Всё в порядке. Плевать. Я очень устал. Сиди.
Рука Виктора успокаивающе ложится на колено. Они могут говорить только короткими предложениями, отрывистыми фразами, точно кислорода слишком много, и они захлёбываются, настолько увлечённые друг другом, что на речь просто не остаётся ресурсов. Виктор пристраивает голову у Джейса на плече, гладит по бедру, снова переплетает пальцы в замок. И Джейс постепенно успокаивается. Виктор вернулся. Виктор здесь, с ним. У них впереди целая жизнь.
Наконец в длинной веренице брендированных машин появляется нужный номер.
— Осторожно, очень тяжёлый, — предостерегающе хмурится Виктор, держась за дверь и наблюдая, как Джейс открывает багажник. — Мне пришлось заплатить за перевес.
— Ого, — Джейс пыхтит, но всё же поднимает чемодан за обе ручки. — Что там у тебя?
— Да разное. Мои вещи, книги, кое-какие подарки.
Книги, конечно. Джейс мог бы догадаться.
Он опускается на заднее сиденье рядом с мужем, смотрит на того восторженными, влюблёнными глазами. Виктор откидывает голову на спинку, снова обхватывает ладонью его колено, гладит сквозь ткань большим пальцем.
— Как впечатления? — спрашивает Джейс, не зная, о чём именно он хочет спросить. Ему просто нужно слышать этот бархатистый голос с мягким акцентом. Он слишком по нему соскучился.
— …Это как две не сообщающиеся между собой колонии микроорганизмов. Как будто две отдельные популяции инфузорий, и я могу наблюдать сразу за обеими через микроскоп, находить различия и сходства, устанавливать взаимосвязи, — Виктор насмешливо щурится. — Понимаешь, о чём я?
Джейс качает головой, улыбается, едва сдерживая искренний смех:
— Да. Да, Вик, понимаю. Инфузории.
— Ничего ты не понимаешь, дурной, — Виктор тихо смеётся вместе с ним, и свет проносящихся мимо фонарей делает его глаза ещё ярче, ещё выразительнее на худом лице.
Они ненадолго затихают, измотанные бурей выплеснувшихся через край эмоций. Джейс не может оторвать взгляда от любимого лица, от бликов света на скулах, от тонких морщинок в уголках глаз.
— Хорошо посидели со Скай вчера, кстати, — Виктор будто бы продолжает прерванный рассказ. Хотя, так оно и есть: он писал Джейсу об этом. — Поиграли в настолки. Познакомился с её молодым человеком.
Джейс понимающе выпячивает нижнюю губу.
— И как он?
— Приятный, смешной, — большой палец продолжает чертить мягкие круги по коленной чашечке. — А от Скай тебе большой привет. Передала в подарок свою новую книгу, с подписью. Созвонись с ней как-нибудь, она будет рада.
— Ты же знаешь, как плохо у меня получается дружить на расстоянии.
— Знаю. Но она правда соскучилась. Не будь таким интровертом.
Джейс только беспечно пожимает плечами в ответ. И правда, кто бы мог подумать, что из “золотого студента”, любимца преподавателей и надежды университета он превратится в домашнего, выбирающего добровольное затворничество мужчину? Возраст, когда покорение недоступных вершин и гонка за достижениями казались соблазнительными, давно прошёл. Теперь ему хотелось уюта, спокойствия и — как там говорят? — простого, человеческого счастья. Тем более, что вот оно, сидит рядом, смотрит золотыми глазами, гладит по коленке. Зачем тратить драгоценное время на кого-то ещё, если Виктора было более чем достаточно: и для близости, и для нового опыта, и для разговоров.
И Джейс пускается в эти самые разговоры, чтобы заполнить наступившую тишину. Болтает о Рио, о книгах, о своём детстве, о событиях, о которых по какой-то причине не упомянул в сообщениях. Виктор внимательно слушает, улыбается одними глазами, вставляет короткие комментарии. Его ладонь всё ещё мягко, машинально поглаживает колено, и это движение, это ощущение тёплой кожи через ткань кажутся Джейсу самыми правильными и естественными во всей вселенной.
Такси останавливается на знакомой тихой улице, у их дома. Пока Джейс вытаскивает из багажника тяжёлый чемодан и перекидывает через плечо ремень сумки, Виктор постукивает пальцами по ручке трости. Он спешит вперёд, к двери подъезда, прихрамывая, оглядываясь по сторонам, подгоняя Джейса укоризненными взглядами через плечо. Стоит им оказаться в тесной кабине лифта, как их синхронно швыряет друг к другу. Спотыкаясь о чемодан, задыхаясь от любви, Джейс обхватывает ладонями тёплые щёки, целует горячо, глубоко, прижимает хрупкое тело спиной к стенке, грудью к себе, и целует, целует, не может перестать целовать. Лифт останавливается слишком быстро — через мгновение после того, как их губы встретились. Они вываливаются из него, хихикая, как подростки, пошатывающиеся, хмельные. Звенят ключи, и они заходят в квартиру. Домой.
— Рио! Папа вернулся! — кричит Виктор в темноту коридора, но Джейс уже снова льнёт к нему, едва успев втащить чемодан на порог и захлопнуть дверь.
Теперь они спотыкаются друг о друга, путаются в стоящей тут же обуви и рукавах пальто. Джейс целует жадно, требовательно, бесстыдно скользя руками под свитер, под рубашку, вверх по тёплой, покрывающейся мурашками коже живота, вдоль по рёбрам и снова вниз, к пояснице.
— Ты меня сейчас сожрёшь, — задыхаясь, смеётся Виктор ему в губы, выпутывается из объятий, громко втягивает ноздрями закончившийся воздух. — А вообще-то, есть хочу я. Но сначала в душ.
Он румяный, растрёпанный, пьяный от ласки. Джейс помнит его таким десять лет назад, когда они целовались в университетском общежитии, боясь быть застуканными. Когда не могли насытиться близостью, навёрстывая годы, прожитые порознь, не зная ещё, как это прекрасно — любить друг друга. Как это правильно, как естественно. Ничего не изменилось с тех пор, только багаж опыта за плечами. И мешающийся под ногами чемодан.
Джейс не знает, за что ему хвататься. Вкатить чемодан в зал, кинуться в кухню и разогреть ужин, успеть заглянуть в ванную, взглядом оторвать кусок от полураздетого Виктора, не удержаться — упасть на корточки, обхватить ладонями тонкую талию, уткнуться лицом в обнажённый живот.
— Ты хорошо сходишь в душ? — и прошептать хриплым, голодным голосом.
— Джейс, я еле на ногах стою. Помоюсь, поем и спать, — в голосе Виктора сквозит добродушный упрёк. — Сделаешь чай?
— Чай! Да, конечно!
Когда Виктор выходит из душа, всё словно встаёт на свои места. Он снова тот самый Виктор, который оставил на столе кружку недопитого кофе, Виктор в боксерах и закрывающей худые бёдра футболке, которая не пахнет ничем, кроме чистоты. Как будто и не было этих двух недель одиночества — он дома, он никуда не уезжал, он заполнил собой пустоту в квартире и в сердце. Они едят молча, и Джейс не может устоять — протягивает руку, ласково проводит пальцами по линии челюсти, замирает на несколько секунд, прислонив ладонь к тёплой щеке, чувствуя, как под кожей ходят желваки.
Виктор своего обещания не сдерживает: после ужина берёт приступом неподъёмный чемодан, раскладывает вещи прямо на полу, который Джейс с таким усердием пылесосил несколько часов назад. Грязная одежда летит в одну кучу, книги кочуют из рук Виктора к Джейсу и обратно, Рио самозабвенно шуршит упаковочной бумагой и пупырчатой плёнкой.
— Это тебе, — улыбается Виктор, протягивая позолоченную коробочку. — Ты говорил, твои закончились.
Джейс срывает прозрачную плёнку, взвешивает резной флакон в руках, нюхает крышку. Они оба любят духи, любят сложные, глубокие ароматы. Джейс предпочитает те, что пахнут костром, кожей, дымным деревом, кофе и вагоном метро ранним утром. Он пшикает немного парфюма на основание ладони. Они впервые купили его несколько лет назад, в другой стране, перенюхав весь ассортимент магазина. С тех пор Джейс всегда носит этот аромат осенью, когда хочется согреть не только тело, но и душу.
— Я и себе взял новые, попробовать, — Виктор уже тянет к нему своё запястье, дурманяще пахнущее деревней, нагретым солнцем сеном, чёрной землёй и хвойным мёдом. Невероятно подходящий ему запах.
Они сидят так, на полу, ещё около получаса, перебирая привезённые Виктором подарки, листая книги, рассматривая сохранённые на память билеты в музеи и проездные карты. Остаток вещей Джейс складывает уже в одиночестве, то и дело шикая на разыгравшегося кота, пока в ванной шумит вода и Виктор готовится ко сну.
— Джейс, подойди, пожалуйста, — доносится его голос из спальни через несколько минут, и Джейс поспешно бросается на зов, оставляя Рио бушевать в забытых на полу бумажных обёртках.
— Мог бы хоть для приличия прибраться.
Виктор поворачивается к нему, держа в руках чистое постельное бельё и с улыбкой кивает на прикроватный столик. Джейс и без того знает, что оставил на нём лубрикант и пачку салфеток, чтобы каждый раз не шарить в выдвижном ящике.
— Я, вообще-то, воздерживался последние три дня. Специально, — говорит он с напускной важностью, окидывая мужа недвусмысленным взглядом.
— Повоздерживаешься и четвёртый, — Виктор вручает ему охапку белья и прислоняется плечом к дверце шкафа. — Поменяй постельное, пожалуйста, раз пришёл.
Нет в мире человека, кто меньше Джейса любил бы заправлять одеяло в пододеяльник. И нет человека, кто больше него любил бы Виктора. Поэтому он повинуется беспрекословно.
— А может всё-таки? — с надеждой тянет он, бросая снятую с матраса простыню на пол. — Тебе даже ничего делать не надо будет. Полежишь, отдохнёшь…
— Завтра. Будешь делать со мной, что душе угодно. А сегодня — спать.
Джейс скрипит зубами, смотрит жалобно, театрально вздыхает. Но предвкушение обещанного на завтра стоит того. Поэтому он просто опускается на колени у кровати, пока Виктор окукливается в одеяле, блаженно прикрывая глаза.
— Как же хорошо дома. А ты когда спать? — сонно бормочет он, и Джейс замечает, как тяжелеют его веки.
— Через пару часов, — шепчет Джейс в ответ, убирая непослушные прядки волос с любимого лба. — Хочу немного поработать над статьёй.
— Вдохновение появилось?
— О да.
Джейс гладит его по волосам, не в силах отстраниться и выключить свет. Хочется продлить это мгновение хотя бы ненадолго. Взгляд скользит по коротким коричневым ресницам, по горбинке носа, по седым волоскам у висков. Джейс мягко проводит по ним кончиком пальца, чувствуя что-то настолько оглушительное и бескрайнее, что кровь гудит в ушах. Этих волосков не было десять лет назад, и их будет становиться всё больше с каждым новым прожитым вместе годом — и он станет свидетелем каждой новой седой прядки, и полюбит их, как любит время, проведённое с Виктором. Как любит самого Виктора.
— Возвращайся. Я буду ждать тебя здесь, — сквозь дрёму мурлычет Виктор, не открывая глаз.
Джейс снова тянется к нему, осторожно касается губами виска, мочки уха, скулы и, в конце концов, губ.
— Спокойной ночи. Я вернусь, конечно, я вернусь.
Он поднимается на ноги, выключает светильник, прикрывает за собой дверь. Проскальзывает в свой кабинет, открывает ноутбук и находит файл с недописанной статьей на рабочем столе. Слова льются сами, и Джейс приходит в себя далеко за полночь, когда работа оказывается законченной. Текст получился отличным. К нему и правда наконец-то вернулось вдохновение.