Work Text:
Хорошо. Допустим, Кирилл не был искренним другом, образцовым братом и послушным сыном. Эти ярлыки он называл мелочами и пренебрежительно отмахивался, не думая, что это как-то характеризует его. Даже если взять это, то все равно той отметки, за которую должно перевалить, чтобы произошел карающий акт высших сил не набралось.
Всего лишь плохой. Это благословение. Быть всего и навсего плохим.
Явно что-то другое должно было этот карающий акт вызвать. Потому что это серьезно. Даже естественная смерть иногда предупреждает! А тут природа смело решила держать свой рот на замке до последнего.
Не подготовила. Тем, что врачи пожалуются на его плохие анализы, не сообщат о неожиданно обнаруженной склонности, или просто не начнет с тупых болей где-то по центру живота.
Сегодня было плохое утро. Или день. Или неделя. Или просто еще неудачная жизнь, которую нужно было закончить прямо тут и сейчас. Часики-то тикают. А это означает, что нет времени звонить и прощаться с близкими. Нет времени объяснять матери, что ему все-таки стыдно.
Он просто почувствовал...
Рывок.
Все внутри пошатнулось, и дрожь прошлась от пищевода до нервов в зубах. Голова закружилась так, что Гречкин чуть не упал в обморок. Но это было бы слишком милосердно. Тут, в правильном мире, такого не происходит. Его тело мельком трясет и кидает в тремор, словно ему было холодно.
Гречкин попытался сглотнуть, и это была ошибка. Спазм прошелся от живота к гортани, заставив его давиться рвотным позывом.
Он заученно переворачивается на кровати к краю, чтобы проблеваться. Но не то чтобы это можно было назвать "облегчением".
Это никогда таковым и не являлось. Кроме как еще одного несчастного дня в несчастном мире с несчастными людьми.
Во рту появился вкус. Не кислоты желудка. Не рвоты. Вкус того, что не должно быть во рту никогда.
И потом он уже думает, что одной ногой находится в гробу. Нет, конечно, он не думал о смерти. О смерти размышляют, когда все слишком нудно течет, а сейчас происходит ровно противоположное.
Его вырывает несколько раз подряд. Рот раз за разом наполняется содержимым его желудка, но не задерживается дольше, чем на одну секунду, так как грудная клетка безжалостно продолжает спазмироваться до последнего, пока его желудок не опустошается и из его рта не начинает выходить вода.
Он просто не может сейчас думать о чем-то, кроме этих мерзких толчков внутри его тела, но свободная часть мозга, раньше без перерыва занятая ложью, грубостью и ненавистью ко всем окружающим, сейчас смогла ненароком подкинуть ему мысль, что он, считай, труп.
А если подумать, Гречкин тоже не соответствовал чужим ожиданиям. Не соответствовал? Максимально отходил от положенной ему задачи! Даже если эта задача состояла в том, чтобы быть человеком, а не куском дерьма.
Грубость, присущая в его преступлениях, уже не удивляла его. Других, конечно, удивляло просто то, что ему никогда ничего не было за ежедневное зверство на глазах у общественности, но какое ему дело до остальных? Да и молчать проще, чем начать говорить, не так ли?
Челюсть заныла. Острый отклик боли прошелся от лица до паха, заставив его выгнуться, как струна. От любого другого движения становилось невыносимо больно, и все эти нервны сходились в одном большом сжатом комке, находящимся где-то в определенной точке живота.
Толкнуть женщину в метро ближе к коленям другого человека. Трепет в сгибаемых коленях, сменяющийся извиняющимся и судорожным выдохом. И пока все ее нутро пытается извиняться за то, что ее толкнули, он схватит ее, прижимая к себе. Затем, когда начнет чувствовать взывающую справедливость у тела перед собой, ну и чтобы специально было больнее, снова толкнет. И повторит это с несколькими в день.
Гречкин шипел участковому, доставая из кармана по-настоящему большие деньги, вяло тыча в лицо: "Это же мелкие преступления".
В течение маленькой жизни?
А природа ответила, что тоже любит похулиганить.
Кирилл бы возмутился: "Это же не должно выглядеть так!"
"Почему... Если им не было больно? Я же их не бил!"
Конечно же, ответа не последует. Не последует потому, что его некому было давать. Закон тяготения не объясняет, почему падает яблоко. Закон равновесия не оправдывается, когда весы выходят из равновесия. Внутри него сработал другой закон. Важнее тех, что пишут в учебниках и читают, не вдумываясь.
Прекрати винить всех вокруг, и если умираешь, умирай достойно. Гречкин бы выбрал рыпаться, умолять и скулить, ползая на коленях от боли. Но природа снова предугадала это и не оставила выбора. Кричать хотелось уже на тошноте, которая шла прямиком из грудной клетки.
Содержимое желудка уже давно вышло, но что-то еще оставалось. Оставались внутренности. Те самые, про которые мама в детстве говорила: "Крепко-накрепко приварены изнутри". И щелкала пальцем по носу, чтобы глупых вопросов не задавал. Те самые "крепко-накрепко" все-таки сейчас дернулись и затолкались изнутри.
Те самые органы, не какие-то, а его! Разве их нужно сравнивать, добавлять детали, чтобы описать масштаб трагедии? Два слова. Его органы. Его. Органы. И от этих слов накрывает леденящий душу холод. Его органы.
Гречкин упал с кровати на пол, дергаясь. Не моргал. Рука инстинктивно сдавливает грудь, приказывая: "Оставайтесь на месте". А они в протест накачиваются, как насос, и неравномерно шевелятся, двигаясь выше.
Он не мог думать. Все, чем он являлся, был факт: "Мне больно". Его нервная система ревела без перерыва, но ничего не могла сделать. Или могла, но была умнее.
Поднимаясь по пищеводу горячим комом. И Гречкин впервые осознал масштаб боли не как вечное предупреждение: "тебе стоит заняться спортом, Кирилл", "Кирилл, прекрати курить!" "Кирилл...!", а как констатируемый факт, когда твои же тяжелый и влажные кишки перестали помещаться внутри.
Кровь хлынула в его рот новым, мощным потоком. Он чувствует, как кровь просачивается ему в рот, но думает, что ее мало, так что будет просто достаточно разок сплюнуть, но при этой попытке она начинает буквально литься из его рта! Ему кажется, что какой-то из внутренних органов начинает свой протест и надавливает изнутри на что-то другое так, что ему просто не получается выпрямиться и кровь продолжает стекать в его ротовую полость.
Оставшиеся внутри органы, освободившись от петель, неправильно сместились и давили. Кирилл чувствовал, как его печень давит в диафрагму, а желудок сваливается ниже к тазу.
Перепланировка.
Следом кровь ударила в носоглотку и хлынула через нос, широкими каплями пачкая все под собой. Нет никакой интонации или скрытого смысла. Просто факт. Факт того, насколько ему больно, что он вырывает клочья своей кожи.
Глаза улавливают мощный красный поток где-то внизу. Его непрекращающейся крови так много!
Затем зрение начинает плыть, а поле зрения белеет, и он думает о крови, как о чем-то "большом и красном", и это становится действительно чем-то неважным, прежде чем вид льющейся крови из его рта и носа сменяется... Сменяется...
Крови так много, что ему кажется, что она сейчас польется из его глазниц.
И спазмы в его животе не прекращаются и даже когда после лужи крови он чувствует в глотке что-то твердое и склизкое.
Оно продолжает двигаться дальше, но для Гречкина это ощущение скорее не "проталкивания", а процесс надувания воздушного шара, растягивающего пищевод шире.
Гортань и желудок, уже превратившиеся в один растянутый канал, судорожно сокращались, пытаясь то ли поглотить собственный кишки обратно, то ли наоборот, быстрее их выплюнуть.
В ушах стоял звон, горло горело. Он почувствовал, как его собственное тело предательски размыкается, освобождая дорогу кишечнику.
Мощный спазм сменяется хрустом слишком широко открытой челюстью и часть его тонкого кишечника вывалилась так, что его кончик носа находится в сантиметре от собственных внутренностей.
Вывихнутая челюсть сейчас перестала быть частью его лица, став просто препятствием на пути выходящим органам. Собственный кишечник заполняет его рот, давит на корень языка.
Просто внутреннее стало внешним.
Он так сильно хватался пальцами рук за собственную кожу, что под его ногтями остались клочья кожи.
"Ты так тренируешься быть вовлеченным в обстоятельства? Или просто деградируешь?"
Вдох был свистом в пережатой глотке, а выдох — лопающимся пузырями в кровавой слизи на губах.
Кислородное голодание. Он задыхается.
Мощный выдох и поток гнилого воздуха врезается в его нос, но попытка вдохнуть не заканчивается ничем хорошим, потому что тонкий кишечник перекрывает доступ к кислороду, когда Гречкин чувствует свободу.
Он так хочет умереть сейчас.
Это единственная мысль, потому что все остальное перекрывает сильнейший шум на его уши.
Мозг отчаянно пытается вести борьбу с собственными органами, но те куски кишков решают и перекрыть ему возможность кричать, и вдыхать пахнующий рвотой и плотью запах. Как будто бы это было логичнее, если думать по логике кары и мнимой справедливости — дать понаслаждаться процесс умирания, но нет, сегодня ничего логичного не следовало.
А может в этом и не было даже ничего личного? никакого высшего смысла или карающего акта? Просто закон. Толкаешь — тебя толкают в ответ. Ломаешь — ломают в ответ.
Так и должно быть. Как для дерьма — вонять. Для Гречкина естественным состоянием было страдание.
Природа немного запоздала, но исправила главную ошибку, когда задыхающиеся всхлипы сменяются тишиной.
Так и должно было быть.