Chapter Text
Друзей у него не было, кажется, никогда. В школе все умудрялись разбиться хотя бы по парам, а то и по компаниям побольше — а он как-то незаметно оставался один у стеночки. А тот единственный раз, когда в универе на паре по физкультуре двое самых накаченных ребят из группы набирали себе команды на предмет «погонять в футбик», он не хотел вспоминать даже сейчас, в свои уже-не-двадцать восемь. Потому что это было даже унизительнее, чем обмочиться перед всеми. Стоять последним и наблюдать за переглядками капитанов, понимая, что ты даже как балласт никому не нужен. Он тогда махнул рукой и просто ушел с пары. И даже тренер его не задержал — а тот вообще-то был военным в отставке и фразу «Упал, отжался» говорил чаще, чем «Здравствуйте, студенты».
Общение онлайн могло оказаться спасением. Но не стало. За бездушными буквами у него отчаянно не получалось увидеть человека. Даже видеозвонки казались жалкой заменой реальности. Так что от этого тоже пришлось отказаться. А главное, он абсолютно не понимал, почему у него не получается! Он хотел общаться, хотел дружить. Правда. Очень. Но когда получал возможность — вечно говорил невпопад, смеялся слишком громко, не знал, куда деть руки, становился пресловутым «третьим лишним»… Или вторым. Или просто лишним. Тем, от кого отворачивались однажды — и стирали из поля зрения навсегда.
Удаленная работа, пусть и престижная и хорошо оплачиваемая, надежно заперла его в доме. Ограждение его от мира. Или мира от него? В любом случае, крепкая железная дверь сначала в съемной, а потом и в собственной квартирах стали непреодолимыми баррикадами, через которые он в какой-то момент просто перестал пытаться пробиться. Для коммуникации с миром вполне хватало передачи пакетов из рук в руки курьерами и недолгих прогулок — максимум до ближайшего парка. Просто чтобы не забыть, что Вселенная за окном в принципе существует.
Иногда ему казалось, что было бы правильнее все это закончить. Что он, ставший шестеренкой в системе, этой самой системе и мешал. И шаг вперед из открытого окна, превышенная — конечно же по случайности — доза таблеток или пара порезов вернули бы «Матрицу» вокруг в норму. Мешала трусость. Да уж, себе самому он мог в этом признаться: он боялся боли. Боялся смерти. А главное — боялся того, что будет после нее. Спасибо дорогим родителям за наше счастливое детство, как говорится.
Минусы взросления в религиозной семье можно было перечислять бесконечно. Вечные воскресенья в церкви, удушливый запах ладана, заполнявший носоглотку, разговоры с батюшкой… но к этому можно было приспособиться. Увернуться от исполнения, притвориться, что все принимаешь. Куда сложнее было справиться с вечными разговорами в духе «Бог тебя накажет». Бог его родителей, который, по их же словам, был всепрощающим, был готов карать за все. За беспорядок в комнате. За «не те» мысли. За мысли в принципе. И это была лишь сотая доля того. за что, по мнению мамы, Ярику уже было уготовано теплое во всех смыслах место в аду. В котле, где его бы пронзали вилами черти. И каждый раз описание разнообразных казней ей практически смаковалось.
Как он не чокнулся в такой семье? Риторический вопрос. Ведь именно это он и сделал. Превратился к очередному дню рождения в нервное, дерганое существо, которое ценили на работе — очень ценили, потому что с механизмами в компьютере он взаимодействовал просто филигранно — и существование которого отрицали в повседневной жизни.
— С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя…
Он напевал сам себе, сидя на полу у журнального столика, обняв колени руками и слегка раскачиваясь в такт. Получалось откровенно плохо, ведь и со слухом, и с голосом у него изначально были нелады. А тут еще и слезы катились по щекам, отчего голос то и дело прерывался всхлипами. Позорное зрелище. Если бы его кто-то мог видеть или слышать. Но чизкейку, стоявшему на столике с воткнутой и горящей свечкой, было откровенно пофиг. А добрый застройщик обеспечил хорошую звукоизоляцию, поэтому и о реакции соседей переживать не приходилось.
— Х-хочу загадать желание. — Кому он это говорил? Пустоте? Стенам? Постеру «Битлз» на стене? — Пожалуйста, пусть у меня будет хотя бы один друг. Один, я больше не прошу! Я все для этого сделаю! Ну что, что вы от меня хотите? Я душу продать готов!
Он все-таки сорвался, крича с перекошенным лицом в потолок. Можно было бы патетическим жестом порвать на груди рубашку, всплеснуть руками… но он же был не в театре, не на сцене. В обычной жизни оставалось просто и некрасиво плакать, чувствуя, как стягивает кожу на щеках подсохшими уже дорожками слез.
— Кхм.
Один звук сзади — и истерики как не бывало. Ярик застыл так же, как сидел — обнимая себя, прижимая колени куда-то, где теоретически находился желудок. Он. В квартире. Один. Никаких лишних звуков, никаких лишних слов не должно было быть. Да и в мистику он никогда особо не верил, даже после наставлений родителей. Бог и всякие там разные привидения находились в его голове по разные стороны баррикад. Тогда отчего шея буквально отказывалась поворачиваться, а рот внезапно пересох?
— Кхм, — повторил голос. — Меня интересует продажа души, если ты не возражаешь. Я многое слышал, не первый век живу. За деньги — было. За власть — было. За любовь — там вообще убиться и не жить. Но за дружбу? Парень, что, серьезно все так плохо?