Work Text:
Он сидел на жестком полу, прижавшись спиной к каркасу кровати, окруженный хаосом-результатом его взрывного гнева. Перевернутые столы, сломанные стулья, порванные занавески, разбитые вдребезги лампы и вазы – весь пол был покрыт разноцветными стеклянными осколками, словно причудливым витражом. У его ног валялись свежие цветы – прекрасные розы, теперь обреченные погибнуть от жажды. В стене напротив него, чуть выше уровня глаз, красовались несколько вмятин формы его кулака. Он смотрел на них, а они таращились на него в ответ, словно глумились, презрительно насмехались над его печальной неспособностью контролировать себя.
Его брови застыли, сведенные к переносице, а уголки губ перманентно смотрели вниз. Он гипнотизировал взглядом собственные костяшки, опухшие и темно-красные от засохшей на них крови. Он экспериментально пошевелил пальцами, тут же непроизвольно сжимая челюсть, когда от запястья до предплечья прострелила жгучая боль. Он сокрушенно вздохнул, опуская руки, перекидывая их через собственные колени, так, чтобы они болтались безвольно, как у марионетки.
Он всегда чувствовал себя так после взрывных вспышек агрессии – пусто. Холодно. Глупо. Как полный идиот, в сущности. Потому что каждый раз, сколько бы он ни швырял вещи, сколько бы ни мутузил картонные стены, сколько бы ни кричал до хрипоты – это оставляло его ни с чем. Злость всегда отступала, но и ожидаемое чувство удовлетворения, облегчения не приходило. Но раз за разом, на протяжении всей своей жизни, он продолжал поддаваться этому животному импульсу, этому исступленному чувству, ведь не знал, как по-другому. Не знал, как еще заставить эти мысли уйти.
Раньше снять напряжение помогал секс, но сложно было настроить себя на то, чтобы кому-то присунуть, когда в тебе бурлит целый котел необработанных, сырых эмоций, угрожающих в любой момент выплеснуться в самом уродливом виде и потопить всех в непосредственной близости. Еще сложнее, когда даже некогда самые близкие люди уже давно избавились от тебя, выбросили, словно старую, надоевшую игрушку, слишком изломанную, чтобы осталась хоть какая-то надежда ее починить.
Горькая мысль заставила сжать зубы крепче, до боли, и на секунду, злость начала снова подниматься где-то внутри, прежде чем не испарилась так же резко, как и появилась, не оставляя после себя ничего, кроме тупого отчаяния. Внезапно, в горле возник знакомый, болезненный ком, и он с остервенением протер глаза, которые уже начало щипать от подступающих слез.
Горячих, жгучих слез гнева.
Он усилием воли соскреб себя с пола, поднимаясь в стоячее положение на трясущихся ногах. Он сделал пару неуверенных шагов к балкону, аккуратно обходя битое стекло – хотя, может, стоило пройтись прямо по нему. Так, для разнообразия.
Стоило ему отворить стеклянную дверцу, как поток холодного ночного воздуха хлынул в лицо, но, вопреки его ожиданиям, это не помогло освежить голову. Руками, которые едва слушались, он похлопал по карманам, чувствуя в левом очертания сигаретной пачки. Почему он положил ее в левый?
Не отвлекаясь на эти мысли, он извлек помятую пачку, трясущимися пальцами вытягивая одну тонкую, длинную сигарету. Ему нравились такие, потому что курились дольше. Он зажал ее между зубов, заставляя себя расслабить челюсть, чтобы ненароком не раскусить фильтр, и потянулся в другой карман за зажигалкой...
Черт. Он же отдал ее Стюарту, когда навещал их с Эми в последний раз. Когда их мать... да блядь!
Он взвыл от отчаяния и резким движением вырвал сигарету изо рта, со всей силы швыряя ее с балкона. Та не издала ни звука, лишь тихо рассекая воздух и падая на землю внизу.
Может, ему стоило последовать за ней.
Так, для разнообразия.
Полупустая пачка отправилась следом. Затем он, не думая, схватил один из стульев, так уютно расположившихся на балконе, и тоже перебросил его через край с диким криком. Через секунду послышался треск пластика о твердый асфальт, который мог запросто переломать не только пластик, но и все его кости.
Не думай об этом, не думай, не думай. Подумай о чем-нибудь другом. Ну же, о чем угодно! Кроме того, о чем думал полчаса назад... из-за чего сейчас этот дорогой номер выглядел, как ожесточенное поле битвы.
Музыка? Да, он мог включить музыку. Что-нибудь из новых пластинок, которые ему прислали пару недель назад. Подарок, не его собственное приобретение. Сам он давно уже не проявлял инициативу в покупке пластинок, хотя когда-то это было его любимым хобби. Теперь он просто плыл по течению, позволял ему себя нести, словно кусок прогнившей древесины в обмельчавшей реке. С каждым днем в нем все сильнее закреплялось мнение, что этой реке осталось совсем недолго, что вот-вот она окончательно иссохнет, и одним прекрасным, солнечным днем от нее не останется ничего, кроме влажного грязевого рва.
Он зло плюнул с балкона напоследок и зашел обратно в номер, захлопывая дверь за собой с такой силой, что толстое стекло затряслось в раме. Он механически обернулся на звук, чтобы проверить, не появилось ли где трещины, но тут же случайно наступил на довольно крупный осколок, и весь воздух разом вырвался у него из легких с болезненным шипением.
— Сука... — процедил он, опираясь рукой на стену и поднимая раненую ногу, чтобы ее осмотреть. Из тончайшего пореза посреди стопы сочилась ярко-красная жидкость, пятна от которой уже успели запачкать пол, по которому он прошелся.
Он прижался спиной к стене, закрывая глаза и позволяя голове завалиться назад с глухим стуком. Стоны, скулеж и прочие звуки мучения застряли в горле вместе со слезами, выжигая его изнутри. Его кадык дернулся от тяжелого глотка, пока острая, пульсирующая боль продолжала заполнять его мозг, вытесняя и расталкивая все остальные мысли.
Ха. Зато он хотя бы на секунду забыл об этом ублюдке.
Еще с минуту он простоял на одном месте у стены, собираясь с духом и смиряясь с болью, прежде чем отлепил себя от стены и прошел в соседнюю комнату, оставляя за собой на полу блеклые кровавые следы. Здесь стоял истертый проигрыватель, уже видавший десятки, а то и сотни пластинок – может, ему стоило заменить его на более новый. Хотя, какой смысл? Его игла не износилась, он не сломался и все еще вполне исправно производил звук. Но почему-то, он не мог вынести вида старого предмета, утратившего свой первоначальный цвет и блеск. Почему-то, один взгляд на него вызывал желание сорвать с себя кожу в отчаянной попытке вернуть свой собственный былой блеск.
Он повернулся к дивану, заваленному смятыми упаковками, пустыми бутылками и прочим мусором. Его руки все еще дрожали от боли и напряжения, но он заставил себя разгрести завал, нащупывая обернутые в шероховатую бумагу пластинки. Он поднял квадрат знакомой формы, буравя тяжелым взглядом черные нитки, держащие всю конструкцию вместе, не позволяющие ей развалиться. По центру, там, где нитки скрещивались, крепилась записка со знакомым почерком.
Он даже не пробежался по ней глазами. Не хотел. Эти пластинки его ассистент принес пару недель назад, и, вручая их, назвал как отправителя того, с кем он давно не хотел иметь ничего общего. Он планировал изломать эти драные пластинки на осколки пластика, как только останется один, но их спасло то, что тогда у него не было сил на очередную истерику. Так этот сверток и пролежал на его диване, под грудой барахла, две недели.
Это была их традиция. Иззи дарил ему пластинки почти каждый год – редко когда только пластинки, но всегда пластинки. Зачастую это были новинки того же года, реже – старая классика, о любви к которой он мог случайно упомянуть в разговоре с ним. Он знал, что должен был быть благодарен. Иззи не имел склонностей к щедрости, часто забывал о подарках вовсе, часто не заботился о человеке настолько, чтобы вспоминать о нем лишний раз в году. И когда-то, он испытывал эту благодарность – много лет тому назад. Много? Как много уже прошло? Казалось, будто еще вчера пока-что-живая группа осталась без ключевого участника.
Он стиснул зубы, сдерживая внезапный импульс, говорящий ему швырнуть упаковку в другой конец комнаты. Вместо этого он мягко опустился на диван – на единственный его незахламленный участок – и потянул за нитку. Та не была туго завязана и поддалась довольно легко, и ему даже не пришлось отправляться на поиски ножниц.
Ему не следовало сейчас брать в руки острые предметы.
Он развернул упаковку, и та с тихим шелестом порхнула на землю, к нитке. Перед его глазами предстала обложка «Self Destruction Blues», Ханои Рокс. Третий альбом одной из их с Иззи любимых групп. Один взгляд на изображение с намалеванными под ультра-глэм финнами напомнил ему о том, как давно он не виделся с Майклом. Обрадовался бы тот, если бы он позвонил сейчас, поздравил с Рождеством?
Какое-то время, он просто таращился на диск пустым, невидящим взглядом, размышляя над идеей. Затем, с брошенным под нос «К черту», отложил его в сторону, бегло перебирая остальные пластинки. В стопке лежало еще две – новые, трендовые, не представляющие особого интереса. Ханои же...
Он тяжело поднялся с дивана, поддерживая себя ладонью о колено, и подошел к проигрывателю с пластинкой в руке. Он провел по прозрачной крышке даже с каким-то благоговением, собирая пыль на кончиках пальцев, прежде чем аккуратно поднять ее. Проигрыватель был одним из немногих предметов в его доме, к которым он все еще относился бережно – не потому что эта музыкальная коробка несла в себе какую-то особую сентиментальную ценность, а скорее из-за того, что она олицетворяла.
Он вынул пластинку из конверта, укладывая пустой кейс на край комода, куда был водружен проигрыватель. Затем он аккуратно положил ее на вращающийся диск, и, посомневавшись долю секунды, наконец опустил иглу.
Слегка тревожные начальные ноты «Love’s An Injection» заполнили комнату. Знакомая, в некотором смысле грандиозная мелодия не приносила особого комфорта или удовольствия, зато она создавала фоновый шум для неприятных мыслей, слегка приглушая их. Но стоило дойти до первого куплета...
I can't get, get any closer,
You're so distant,
So far away, am I losing you...
Он замер, ощущая вес этих строчек, как кусок скалы у себя на плечах. Он закрыл глаза, заставляя себя дышать медленно, глубоко, успокаивая неожиданно участившийся пульс. Но все усилия были насмарку, потому что когда он разлепил веки, его взгляд уже был направлен на кусок мелованной бумаги, лежащей в куче осколков на полу соседней комнаты. Стоило закрыть дверь, чтобы случайно не напомнить себе, но что сделано, то сделано. Он не мог отвести глаз от открытки, мысленно представляя, как бросает ее в чан с кислотой, как обливает бензином и поджигает, как стреляет в нее из дробовика в упор, как...
Это был просто кусок бумаги. Он ничего ему не сделал. Но одно лишь имя адресанта, которое он прочитал на внутреннем поле около получаса назад, вызывало у него такое тошнотворное чувство внутри, что ему хотелось сунуть два пальца в рот, лишь бы избавиться от него.
Он отвернулся от вида открытки так резко, что только каким-то чудом не свернул себе шею. Он начал отсчитывать канавки с начала стороны пластинки до последней песни, затем поднял тонарм и медленно переместил иглу. Раздался тихий треск, и через несколько секунд, зазвучало задорное вступление «Dead by Xmas». Возможно, не самая любимая с пластинки, но самая близкая ему по духу.
I’ll be dead by Christmas now anywa-a-ay...
У него было чувство, что в этот раз так и будет. Что он будет мертв к Рождеству. Что его бездыханное тело пролежит, позорно гния, еще дней тридцать, пока кто-нибудь не решит его проведать, вспомнив, что был такой человек — Эксл Роуз. Когда-то самый известный рокер, самый неукротимый, яркий как молния... Нынче сдохший как собака. Может поймал передозировку, может вскрыл вены, может оставил включенной плиту и задохнулся угарным газом. Тихо, бесславно, жалко.
Но было и одно единственное утешение в таком конце – мертвых любят больше, чем живых. А значит, есть шанс, что после смерти люди наконец перестанут его ненавидеть.
Он стоял напротив проигрывателя, опершись ладонями о поверхность комода, и прожигал взглядом крутящуюся пластинку. Слова песни отдавались в груди тупой болью, но она помогала ему оставаться в реальности.
Tell me, will you remember me that day
When you've found a new one
Who's better than I ever was?
Он усмехнулся, даже как-то по злому. Интересно, была ли его новая подружка лучше, чем он когда-либо был? Были ли все его подружки лучше? Поэтому они перестали делать это чаще, как только стали по-настоящему знаменитыми? Потому что он решил двигаться дальше, не пятнать свою репутацию, но ни на секунду не задумался о том, что, возможно, не всем это дается так же легко. Отпускать.
— Whatever happened to the promises that you gave, — он попытался напеть, но вышло чересчур монотонно, чересчур... уныло.
Он не желал и думать об этом. Хотел выбросить его из головы снова. Он неплохо справлялся с этим последние несколько недель — пока этот урод не решил напомнить о себе с этой... с этой...
Его взгляд снова скользнул в сторону соседней комнаты, где на полу лежала невинно-выглядящая открытка с двумя котятами, выглядывающими из подарочной коробки. Его челюсть сжалась так сильно, что мускул задрожал. Он пытался отвести глаза, пытался силой мысли заставить дверь закрыться, чтобы спрятать от себя же манящий кусок бумаги, но тщетно.
Секунду спустя, он уже сокращал расстояние широкими шагами, проходя обратно в соседнюю комнату с манерой бульдозера, готового смести на своем пути все, что угодно. Он рывком схватил открытку, поднимая злосчастную перед лицом, и почувствовал, что та была слегка влажной в углу. На полу рядом по-прежнему покоились цветы из разбитой им вазы, как дары на могилу убитого. Он уже даже не помнил, от кого они были, и сейчас это было последнее, что волновало его неспокойное сознание.
Он начал разворачивать открытку дрожащими пальцами, но быстро захлопнул обратно. Нет. Было ощущение, что ему придется присесть для этого.
Вернувшись в гостиную, он рухнул на диван на все то же место. Последние строки «Dead by Xmas» разносились по комнате, как жуткое пророчество.
Dead by Christmas, dead and gone
Christmas is forever...
Он уже не контролировал собственные руки, когда они взялись за края открытки и потянули в стороны. Он сглотнул, сомневаясь, действительно ли хотел знать, что там написано. Может это было бы признание в любви. Может угроза смерти. А может простое, дружеское поздравление с праздником. Казалось, любой вариант сейчас довел бы его до ручки.
Но все его догадки были мимо, и истина оказалась, возможно, в несколько раз хуже, чем все они вместе взятые.
На левой стороне открытки скрепка бережно придерживала пожелтевший полароид. Его фото из далекого прошлого. Огненно рыжие волосы, кривозубая улыбка, глаза, полные какого-то неописуемого, чрезмерного чувства. Он знал это фото. Знал, что это чувство было вызвано тем, на кого он здесь смотрит.
Правая сторона была исписана полувысохшей синей ручкой, неровным, пьяным почерком. Надпись читала:
«С Рождеством.
Не звони, пожалуйста.
— Слэш»