Вознесение

Он появится посреди ночи на пороге ее квартиры, и дождь будет стекать у него по спине, цепляться мокрыми лапками за волосы и ресницы. И это будет уже не первый раз; не первый раз он будет отчаянно молотить в дубовую дверь, не первый раз будет прижиматься лихорадочно горячим – несмотря на дождь – лбом к маленькому застекленному окошечку.

Гермиона отворит дверь (Рон наверняка либо спит, либо просто валяется на диване), и Гарри махнет перед ней листком пергамента и, проведя измазанной чернилами ладонью по лицу, спросит, как ему начать. Какое слово, какое предложение сможет протолкнуть вперед все остальные (какое слово кроме: «простите, мне так жаль, простите, простите»).

- Как бы ты начала этот рассказ? Как вообще можно…

Позже он решит начать с своего двенадцатилетия, - но на самом деле это никакое не начало. Он мог бы вернуться раньше, к серебристой влаге острых, как стекло, воспоминаний в маленькой закупоренной бутылочке; или к брошенным проклятиям и «не смей называть меня трусом»; или еще раньше, к испуганному лицу Снейпа (паника-паника проклятаяпаника), в синяках и запекшейся крови, когда тот сталкивается с Гарри в дверях; или раньше и раньше (контр-заклятия, искалеченная нога, любовь к Темным Искусствам).

Он может вернуться еще дальше в прошлое…

Но не будет. Он начнет со своего двадцатого дня рождения: кровь наполнена алкоголем, желудок – едой, а самого Гарри переполняет любовь к Джинни Уизли. Они прекрасная пара, постоянно повторяют все («Вам двоим обязательно быть настолько неприлично счастливыми? Просто тошно становится…») Они постоянно касаются друг друга, переплетают пальцы, обвиваются плющом, льнут, жмутся. Потому что это и есть любовь, так ведь? Постоянная потребность, и страх, и пожалуйста не оставляй меня, руку на плечо, чтобы убедиться, что ты рядом, поймать взгляд, чтобы убедиться, что смотришь на меня. Любовь.

И какая разница, что большинство ночей они держат друг друга в объятиях, вместо того чтобы барахтаться в постели? Они уважают друг друга, это верно, а действительно крышесносного секса никогда не получалось. Все равно Гарри часто устает после целого дня уроков и, закрывая глаза, видит страницы из учебников, так что им остается только спать, свернувшись в один клубочек, как кошки, как дети.

Одурманенный любовью, алкоголем и двадцатилетием, Гарри получает подарок.

- Понимаете, это было оставлено в семейном хранилище Дамблдоров, - спокойно поясняет волшебник, крепко сжимая пакет загрубелыми пальцами. Гарри не успевает сообразить, когда тот пришел и кто впустил его, но теперь он здесь, что ж поделать. – Должно быть доставлено по этому самому случаю. Сложновато было вас отыскать, а то бы я прибыл раньше. Я-то думал, человек с вашим, мм, прошлым, оставит след везде, где побывает, но вышло все не так, совсем не так. Семье Дамблдор повезло, что есть такой, как я, которому подавай задачки потруднее…

- Да, конечно, - соглашается Гарри, не чтобы перебить, а просто желая ускорить процесс. Вступление затянулось, а он явно вправе провести день рожденья с друзьями, а не с незнакомцем, который все никак не уйдет из прихожей. – Я вам очень благодарен, правда.

- Конечно, конечно. Понимаю, это должно быть и вправду неожиданно – подарок из могилы, от человека, которым вы, несомненно, восхищались вплоть до его, гм, горькой кончины, чье имя вроде легенды даже сейчас, даже…

- Гарри, - в коридор выглядывает Джинни и тайком показывает ему глазами, удивляясь, что незваный гость еще не ушел. – О. Извините, я не хотела…

- Не беспокойся, - ухмыляется Гарри. – Это буквально на минуту.

Джинни улыбается ему – так она не улыбается больше никому в мире – и возвращается в гостиную. Пожилой волшебник морщит нос и серьезно смотрит на Гарри.

- Смотрю, вы занятой человек, не буду больше отнимать у вас время. Для меня большая честь вручить вам… подарок на день рождения. Знак внимания от некоего Альбуса Дамблдора. – Гарри в руки суют маленький бархатный сверток, в котором что-то подрагивает. Подарок не проклят, это он сразу может сказать (научился чувствовать эти проклятые штуки, как запах бензина в воздухе), но он… какой-то странный. Сквозь сверток ощущается магия, густая, пропитавшая бархат, кончики его пальцев и сам воздух. Он замирает, не сводя глаз со свертка.

- Ну, - хрипит рядом волшебник, обдавая Гарри несвежим дыханием. – Не хотите открыть его?

В его настойчивости есть что-то странное, сбивающее с толку, и Гарри будто не находит сил сказать нет. Он щупает темно-синюю ткань, наконец находит отверстие и запускает внутрь дрожащие пальцы. Ладонь натыкается на что-то холодное, и он поднимает это к свету, ожидая худшего. Однако…

Он находит часы. Потускневшие карманные часы на длинной золотой цепочке. Карманные часы, которые не идут.

- Это часы, - невыразительно говорит Гарри, глядя на посыльного.

- И какие часы, - замечает старый волшебник, - хорошее качество, отличное оформление…

- Да. Это… очень мило, - продолжает Гарри, изучая свой подарок. Хмурится. – Они не идут. – Он стучит по задней стенке, поворачивает ключик на макушке и ждет, когда раздастся тиканье. Но ничего не происходит и не меняется, и Гарри разочарованно трясет часы. – Я, кажется, не… Дамблдор не оставил никаких инструкций? Может, что-то еще… он не просил ничего мне передать или…

- Ой-ой. Можно подумать, вы не, гм, удовлетворены щедрым подарком, который Альбус Дамблдор счел нужным вам оставить. Нет, мистер Поттер, это все. А теперь, раз я завершил свою работу, пусть и не снискал благодарности, позвольте пожелать вам доброго вечера.

- Вы уверены? – останавливает Гарри волшебника, который уже готов повернуться к двери. – Вы уверены, что больше ничего не было? Записка, может быть…

- Мистер Поттер, - снова хрипит волшебник, снимая руку с плеча Гарри, - я всегда уверен. Работа у меня такая – быть уверенным.

Гарри растерянно хмурится, но потом трясет головой.

- Конечно. Извините. Большое вам спасибо. Просто все так… неожиданно. – Он провожает старика до двери и смотрит, как тот, хромая, спускается по лестнице. - Я так и не узнал, как вас зовут, сэр. Мне очень неловко.

- Мое имя не имеет ни малейшего значения. Ваше имя – вот что важно, и его я прекрасно знаю, - уже стоя на тротуаре, волшебник оборачивается и равнодушно поднимает в знак прощания костлявую руку. – Поздравляю вас с днем рождения.

Гарри кивает и закрывает дверь как раз перед тем, как раздается треск аппарации. На звук замка в коридор снова выходит Джинни, пропуская пальцы сквозь рыжие волосы.

- Так в чем там было дело?

Гарри сжимает часы в кулаке. На мгновение ему кажется, что они еле слышно тикают, но потом он понимает, что это бьется его пульс. Он кивает своей подруге и опускает часы в карман.

- Это был… друг Альбуса. Просто пришел поздравить меня с днем рожденья. – Ложь выходит слишком легко, и это немного обескураживает Гарри. Для этого нет никакой причины, никакого смысла не говорить ей о странном подарке. Гарри убеждает себя, что все расскажет, как только разберется, что к чему. В любом случае, у Джинни и без того хватает поводов для волнений. Пусть лучше ее не смущает угроза от непонятных магических объектов в доме.

И потом, иногда часы – это просто часы.

- Он мог бы зайти на кусочек кекса. Мерлин знает, он и так надолго задержался.

Гарри усмехается и легко приобнимает Джинни за тонкие плечи. Они вместе возвращаются в гостиную (идеальная пара), где Рон что-то кричит так, что его слышно сквозь стены, а Гермиона смеется, как она смеется, только когда выпьет, Билл и Флер уже снова ссорятся, а Невилл наверняка пытается украдкой смыться – все как обычно. Жизнь хороша.

Часы месяцами лежат в кармане Гарри мертвым грузом, сопровождая его во всех передвижениях. Большинство дней он и не помнит о них, но носит с собой, хоть и не в состоянии объяснить, почему. Пока однажды вечером, сразу после Рождества, Гарри не договаривается встретиться с Джорджем в каком-то сомнительном лондонском пригороде. Джордж постоянно проворачивает какие-то делишки, и обычно скорее пьян, чем нет (среди членов семьи растет беспокойство, но пока семена страха еще не начали прорастать). Разумеется, из-за дождя и позднего времени Гарри совершенно теряется, блуждает туда-сюда по улицам (сплошь многоквартирные дома и склады) с ворчащим желудком, проклиная Джорджа за то, в чем виновата лишь его собственная глупость. Повернув за угол, он замечает тусклые огни паба и на мгновение радуется, что наконец нашел это ускользающее место встречи, но, конечно, ошибается. Тогда Гарри клянется, что если местные завсегдатаи не знают, где находится «Собака и Грифон», он аппарирует домой и там придумает какое-нибудь подходящее объяснение. И вот, подойдя ближе к широким ярко освещенным дверям паба, качающимся под порывами ветра и будто излучающими тепло, Гарри чувствует это. Как биение сердца, или пульс, или легкое напряжение кожи.

Часы начинают тикать.

И прежде чем понять, что происходит, он исчезает.

Часть первая: Одиннадцать десять

Когда в свой первый год в Хогвартсе Гарри Поттер входит в Большой зал, Снейпу хочется ударить его.

Это ужасно, но это правда. Северус Снейп – мужчина тридцати с лишним лет, мужчина, крайне высоко ценящий остатки своего достоинства – хочет ударить одиннадцатилетнего мальчика. По крайней мере, дать пощечину. И это желание настолько велико, так захватывает его, что он чуть не поднимается с места и только ценой невероятных усилий удерживает себя. И без того его ногти оставляют полукруглые отметины на дереве Высокого стола, царапают темный дуб, обнажая светлую сердцевину – белую, как слоновая кость, как руки самого Снейпа. Ему хочется этими руками сжать Поттеру горло, хочется протащить за волосы по залу, выкручивать руку, пока она не сломается, трясти его, бить, плеваться и рычать, как ты посмел сделать это со мной, показать ему, что значит, когда тобой манипулируют и унижают, когда тебя выставляют на посмешище снова, и снова, и снова…

Он даже не вспоминает про палочку. Ни разу. Никакого Смертельного проклятия, никакого Круциатуса, в этой злобе нет ничего магического; она вещественна, тосклива и тяжела, как мертвая конечность.

Остаток пира он кусает язык и дрожит под слишком просторной мантией, представляя собой то еще зрелище. Когда все заканчивается, он очень вежливо извиняется и спускается в подземелья спокойно и молча. Отмеряет каждый шаг, контролирует глубину каждого вдоха, тщательный даже в своей ярости. Добравшись наконец до своих комнат и наложив различные запирающие и защитные чары, он застывает, как статуя. И стоит так долгое время, пока не чувствует, что пульс начал замедляться, ему уже хватает воздуха, а руки, ноги и некрасивое лицо медленно, но верно превращаются в камень.

А потом его рвет прямо на парадную мантию, потом – еще раз – в руки, прежде чем он успевает добраться до туалета. Он блюет в унитаз, скрючившись от боли, в ярости и замешательстве, извергает скудное содержимое своего желудка, пока глаза не застилают слезы и во рту не появляется привкус жженой бумаги. Не зная, что делать, он возвращается в гостиную, быстро накладывает очищающие чары и выпивает полный бокал огневиски, после чего его снова рвет на диван. А потом он уже не может остановиться. Он очищает себя и блюет, пьет и разбивает стеклянную посуду. Кромсает пачку отложенных сочинений первокурсников, дрожащими пальцами яростно рвет их на мелкие клочки, шипит, задыхаясь, и жаждет еще выпивки. Он бросает стул через всю комнату – просто потому, что может это сделать; сметает со стола пузырьки, потом перья и, наконец, чернильницу, которая разбивается вдребезги о каменный пол, оставляя темное, как кровь, пятно, с таким звуком, будто кто-то плачет.

Он не может спать.

В последующие годы он получает свои маленькие радости, делая жизнь мальчика в Хогвартсе настолько неприятной, насколько это допустимо в рамках закона. И постепенно узнает, что сын Лили Эванс столь же безрассуден, высокомерен и упрям, как и его отец. Снейп узнает, что Гарри неспособен к зельям, имеет дурной характер, не может сконцентрироваться, даже если на кону его жизнь, не уважает вышестоящих и давным-давно был бы убит, если бы не помощь друзей и чистой воды везение. Снейп знает все это.

И все равно любит его.

*****
(Январь. Северусу 25, Гарри 20)

В первый раз это случается в день рожденья Северуса.

Рождество давным-давно прошло, но со стен убогого бара до сих пор свисают безобразные клочки мишуры и помигивающие гирлянды. Вдобавок к этому непотребству стереосистема, на которую никто уже не обращает внимания, продолжает наигрывать рождественские песенки (наверное, кто-то поставил чертову кассету и начисто забыл о ней). Северус одинок, ему двадцать пять лет, а на дворе, с какой стороны ни посмотри, – Рождество, будь оно проклято.

Он уже успел выпить.

У него нет никакой причины быть здесь. И все же он не смог сдержаться, пусть и не особо того желал; хотя вполне мог бы употребить свою обязательную пинту (или десяток) в Хогсмиде и не рисковать аппарацией в пьяном виде. У него нет ни малейших причин находиться вблизи Спиннерс-Энда, в компании с теми же безработными чумазыми мужчинами и женщинами, с которыми он рос вместе. Мужчины, сидящие за столом в углу, наверняка пили с отцом, в один из тех вечеров, когда он потом возвращался домой и избивал до полусмерти мать. Выпитого эля было пока недостаточно, чтобы Северус начал думать о том, как бы убить их всех, но он был явно на верном пути.

Да, Хогсмид определенно был бы лучшим вариантом. И если бы изрядная часть магического сообщества чуть меньше ненавидела Северуса, он выбрал бы его. И уж конечно, есть маггловские пабы получше, более тихие, темные и неприметные, где можно посидеть с несчастным видом в одиночестве, не привлекая к себе внимания, не выделяясь из толпы тем, что ты не орешь ругательства, не пристаешь к официанткам, не расплескиваешь везде пиво и не встаешь частенько, чтобы поссать у главного входа.

А может, бывают даже маггловские пабы со сравнительно приличной музыкой.

("Это был Сочельник, детка, и в вытрезвителе...")

Эта песенка находит благодушный прием у подвыпившей общественности даже в середине января. Какой-то хам хлопает Северуса по спине, что-то горячо и неразборчиво шепчет в его сторону, прежде чем, покачиваясь, отойти. Северус жмется к своему маленькому столику, алкоголь, который ему до сих пор удавалось удержать в себе, от гнева и отвращения приобретает мерзкий привкус. Он наказывает сам себя и знает это. Наказывает себя, не соглашаясь забыть, откуда он родом и что он на самом деле за человек. И если бы не магия, возможно, через пару лет он стал бы одним из этих парней, работал бы на фабрике, проводил время в пабе и лупил жену, если ей что-то не нравится. А так он сбежал в другой мир, где успел оказаться в неоплатном долгу перед могущественным и лукавым стариком, а также убить единственную…

Он останавливает себя, не успев додумать. Так и есть, конечно, в его чертов день рожденья, тот самый чертов день каждого чертова года за чертовых двадцать пять…

Он уже успел выпить.

Выпить так много, что не обращает внимания, когда дверь паба распахивается, впуская влажный порыв ветра. Люди приходят и уходят весь вечер, и Северус не слишком опасается, что это может быть кто-то знакомый. Он допивает остатки из своей кружки и кричит бармену, чтобы принесли еще одну, а комната блаженно покачивается. Почти то, что надо (это ж его чертов день рожденья).

И вот тогда, за всей этой руганью, криками, рождественскими мелодиями («У них тачки здоровы, как коровы, у них денег без счету») вопреки всякому здравому смыслу Северус слышит, как кто-то резко ахает, судорожно вдохнув, как от боли. И он (вопреки всякой логике, какого дьявола его это касается, в его чертов день рожденья) поворачивается со свирепым взглядом на стуле, поворачивается, чтобы посмотреть позади себя, и видит…

Собственно, никого. Во всяком случае, никого особенного. Позади него стоит молодой человек, промокший от дождя до нитки, и под ногами у него на грязном полу растекается лужа. Он худощав, странно одет, у него зеленые глаза и необычной формы губы; его нельзя назвать особенно красивым, но в нем есть что-то необычное, что притягивает и удерживает взгляд, заставляя смотреть на него независимо от того, хочешь ты этого или нет.

Северус понимает, что пялится, а еще через мгновение – что молодой человек пялится на него в ответ. Пялится заворожено, с выражением ужаса и ошеломления, и Северус чувствует внезапное желание затеять ссору. Он пережил войну, и уже довольно давно здесь обретается, и кое-что повидал в этой жизни, и уж определенно он не самый большой урод из всех, кого этот парень видел. В первой пятерке, может быть, конечно, но этого явно недостаточно, чтобы заслужить такого рода внимание. У Северуса на языке уже вертится какое-то оскорбление, почти оформившееся, и сегодня его чертов день рожденья, и он выпил слишком много, а зеленоглазый парень просто раздевает взглядом, заставляя чувствовать себя так, будто его препарируют, изучают и аккуратно поглощают, и у него тяжело бухает сердце, комната вертится и…

Парень одним неловким движением разворачивается на каблуках и направляется прочь, под дождь. Когда за ним захлопывается дверь, до лица Северуса долетают капли тумана.

Ох.

Северус поворачивается к своему столику, все еще дрожа от возмущения и злости. Пить он никогда толком не умел – много шума, мало толку. Хорошо еще, что он сам признает это, даже сейчас. (Трус, трус! – звенит у него в голове, как детский смех, и он крепко сжимает поставленный перед ним стакан).

Остальные в баре продолжают свои разговоры, и Северус заставляет себя расслабиться. К нему никто не обращается – разве что сказать, сколько он должен; на него никто не смотрит – разве что когда он прочищает горло, чтобы заказать еще. Вот это другое дело. Вот жизнь, к которой Северус привык: обыкновенная, тихая, незаметная (разве что кто-то отпустит замечание про его омерзительность); «боже, ну и урод же ты», - отец вытирает рот тыльной стороной ладони, от него несет виски, картошкой и пивом; «так сходу и не поймешь, что в тебе самое уродское, Снивви», - шипит Сириус Блэк через несколько парт, он ослепителен, как маяк, как звезда.

Заняв голову подобными мыслями, он уничтожает очередную пинту гораздо быстрее, чем стоило бы. Ему отчаянно хочется курить (ведь сегодня его проклятый день рожденья), так что он тут же набрасывает толстую куртку и, спотыкаясь, выходит на улицу. Дождь почти прошел, но очень холодно, и его пальцы, сжимающие сигаретную пачку, дрожат. Внезапно он испытывает острое желание оказаться в Хогвартсе, в своих комнатах, укрытым за толстыми каменными стенами. Он пьян и торопится – ты вполне справишься с аппарацией, серьезно, вполне справишься – так что слегка невнимательнее обычного. Как бы там ни было, он не замечает их, пока они не нападают на него.

- Эй, ты смотри-ка. – (Ему дают подзатыльник). – Северус, мать его, Снейп. – (Его впечатывают в кирпичную стену дома). К тому моменту, когда широко ухмыляющиеся губы произносят: «Пожиратель Смерти», у него уже нет палочки. Северус чувствует, как она выскальзывает из его пальцев, повинуясь произнесенному шепотом заклятию, тонкий полированный стержень, так подходящий к его руке; на мгновение он успевает удивиться, что его обнаружили.

Конечно, к тому моменту уже слишком поздно.

*****
(Оборотень приближается, он огромен, в его шкуре гнилые проплешины, шерсть свалялась от грязи и крови, и у него изо рта льется свет, зеленый-зеленый свет, цвета проклятия, а Лили Поттер где-то вдали кричит и кричит, и Снейп разводит руки, пусть волк нападет на него, не двигайся, не тянись за палочкой и не пытайся сопротивляться, пусть волк приблизится, а зеленое-зеленое-зеленое льется и льется, как кровь, ему на кожу…)

- Снейп…

(Оборотень погружает в него клыки, а он даже не чувствует, они исчезают внутри его тела, как вода, тепловатая мыльная вода в ванной, полная рук, клыков, проливается, зеленая, накатывает волной, зеленая, зеленая, зеленая…)

- Ну давайте. Откройте глаза.

(Пусть оборотень придет, пусть…)

- Снейп! Открывайте глаза.

Северус открывает глаза: он не мертв. От осознания этого его накрывает привычной смесью удивления и разочарования. Однако и то, и другое проходит, постепенно сменяясь болью. Северус закрывает глаза. Кажется, он в кровати. В кровати, живой, хоть голова у него, должно быть, медленно раскалывается, расщепляясь ровно посередине.

Дерьмо, какое же дерьмо!

- Не… не пытайтесь… говорить или еще что-то, - произносит голос, который он не опознает. Северус снова открывает глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Но очень быстро успевает пожалеть об этой ошибке. Глаза сами собой захлопываются.

- Вы… вы в порядке, надеюсь, - продолжает голос. – Если бы вы не пришли в себя в ближайшее время, я бы… я позвал бы кого-нибудь. Думаю, ваша рука была… - голос внезапно замолкает, будто кто-то не может заставить себя произнести это.

- Сломана? – с хрипом выдавливает Северус.

- Эмн. Да. Но я вылечил ее.

Так, значит, его спаситель – волшебник. Это могло бы послужить хоть каким-то утешением. Только почему-то не утешает.

- Где… где я…

- В вашем доме. Поверить не могу, что я доставил сюда нас обоих невредимыми, я ведь никогда не был здесь. Я просто… ну…

Оказаться в своем доме в Спиннерс-Энде, в окружении мрачных стен, посеревших занавесок и пропитавшем все запахе нищеты – это уже слишком. Северус открывает глаза и заставляет себя не закрывать их, пытаясь сфокусировать взгляд вне зависимости от того, слушается его тело или нет. В поле зрения возникает кто-то, неловко усевшийся на краешек кровати, - это молодой человек. Он не кажется знакомым, но и совершенно незнакомым – тоже, Северус подавляет рвотные позывы, перед глазами все плывет…

- Вы парень из бара, - выдыхает он. Язык при этом касается нижней губы, и он чувствует вкус крови.

Тот в свою очередь внимательно смотрит на него, будто ожидая, что Северус скажет. Наконец он кивает.

- Да, - мрачно говорит он. Руки у него сцеплены на коленях.

Парень из бара. Парень, который пялился на Северуса, будто никогда раньше не видел живого человека, пялился так, что Северус пришел одновременно в ярость и в ужас, парень из…

- Какого гребаного… - шипит Снейп, он не расположен придерживать язык, - откуда вы знаете, где я живу?

Незнакомец на мгновение замирает, и Северус чувствует, как у него в горле поднимается толстый горький комок паники. Он тянется к его разуму, толкается в череп парня, но его тут же отбрасывает на волне тошноты и боли. Что ж, легилименция позже.

- Какого гребаного… - повторяет он громче, потому что больше все равно ничего сделать не может.

- Я… я знаю вас, - перебивает его незнакомец. – Я знаю вас… вроде того. Эмн.

- Вроде того. Эмн, - ухмыляется он, не в силах скрыть, что он еще пьян.

- Я… - парень открывает и закрывает рот. – Я знал… Лили Поттер.

В комнате воцаряется громкая тишина, тишина, ворвавшаяся болезненно и внезапно, как вода сквозь разбитое окно. (Ты волшебница. Я немного наблюдал за тобой…)

- Я ее… кузен.

Тишина становится странной.

- Убирайтесь из моего дома, - выпаливает Снейп, дрожа от напряжения, нужного, чтобы так повысить голос. Он пытается поднять руку, чтобы яростно махнуть ей, но это слишком больно, и от движений приходится отказаться. Парень с ошеломленным видом открывает было рот, но Северус не собирается его слушать.

- У вас какие-то проблемы? Убирайтесь. Из. Моего. Дома.

Молодой человек встает, защищаясь, поднимая руки.

- Я не…

- А я не нуждаюсь в помощи от проклятых родственничков Поттера! Как вы нашли… нет, не отвечайте, я не хочу слушать это, я не хочу видеть вас в своем доме, убирайтесь… - С его губ капает слюна (в ярости он совершенно не может себя контролировать), но ему наплевать. Чертовы глаза такие зеленые, странно, что он не опознал мальчишку немедленно!

- Что? Погодите…

Северус сбрасывает простыню, поднимается, не обращая внимания на ноющую боль в руке и голове, и, шатаясь, подходит к парню.

- Мне не нужна ваша помощь и мне не нужна ваша жалость, и это мой гребаный дом, вам понятно? Где же, черт, моя чертова палочка… - Он отчаянно охлопывает себя, прежде чем вспомнить, что ее забрали, ее забрали, о господи…

- Вот, она у меня, она…

Его палочка внезапно оказывается у мальчишки в руках; Северус выхватывает ее и мгновенно утыкает в горло незнакомцу, сильнее, чем это необходимо. Он мог бы убить его. Мог бы.

- Это мой гребаный дом, - шипит он, и парень смотрит ему в глаза. Он не кажется и наполовину столь испуганным, сколь должен быть. Северус снова тычет в него палочкой.

- Послушайте, - молодой человек хрипит и слегка отстраняется, - я понял, что вам не нужна моя помощь, хорошо? Я знаю, это просто случайность, что я оказался там, что я… заметил вас…

- Я могу позаботиться о себе сам, я был совершенно…

- Я знаю, - снова повторяет парень. – Я знаю это. И я не собирался вас искать. Я просто… знаю о вас. Лили… она мне про вас рассказывала.

- И что же конкретно она говорила? – шипит Северус, ощущая, как в нем вновь закипает гнев, несется по венам с горячим красным потоком, сжимает горло.

- Она рассказывала… что вы были друзьями. – Парень сжимает губы и внезапно замирает. – Вы Северус Снейп.

Перед глазами Северуса внезапно встает образ рыжеволосой девочки с широкой улыбкой («черт подери, Сев, есть хоть что-нибудь, чего ты не знаешь?»), белые пальцы убирают за ухо прядь волос, нервная привычка, зубки прикусывают нижнюю губу («куда ты смотришь?»)

- Лили… Эванс не была моим другом, - заикается Северус; желудок у него ноет от вины, и ненависти, и пива. В этом доме слишком жарко.

Парень хмурится.

- Ладно.

- Проваливайте.

Внезапно лицо парня меняется, печальная опаска сменяется печальным страхом, Северус смутно слышит, что он что-то бормочет, но слов не разобрать. В этой комнате слишком жарко, и сердце у него бьется слишком быстро, пол накреняется, потолок опускается, а потом нет больше ничего, совсем ничего.

*****
Он вздрагивает, и просыпается со сдавленным криком, и обнаруживает, что он не один.

Зеленоглазый парень следит за ним, сидя на краю кровати, и рука Северуса ныряет под подушку в поисках палочки; перед глазами у него все еще стоят белые маски и гладкие лица из ночного кошмара. Палочки под подушкой нет, он сжимает дрожащие пальцы в кулак и пытается вспомнить, что же этот незнакомец делает в его комнате.

И вспоминает все слишком быстро.

- Что вы здесь до сих пор делаете? – Северус пытается вложить в вопрос свое негодование, но на самом деле он слишком устал для этого.

Парень изумленно моргает.

- Ой. Вы проснулись, - в его голосе явственно слышится облегчение, и Северус скептически поджимает губы.

- Мне повторить вопрос?

- Ну, - парень снова принимается выкручивать руки, совершенно дурацкая привычка. – Дело в том… я не знал, совсем ли вы… пришли в себя. Вас здорово стукнули… я просто не был уверен… мне не хотелось, чтобы вы спали слишком долго, и неизвестно, как вы отреагируете на лечебные заклинания… в смысле…

- Вы когда-нибудь дойдете до сути, или я могу спать дальше? – Он ожидает, что парень огрызнется в ответ, дернется или хотя бы нахмурится. И совершенно не ожидает, что тот совершенно очаровательным образом покраснеет, залившись краской от скул и до воротника.

Вот этого он не ожидал.

- Вам пить не хочется? – спрашивает молодой человек вместо ответа.

Еще как хочется.

- Все нормально. – Черта с два он потерпит еще какую-то благотворительность от кузена Лили Эванс. Кстати говоря. – Как вас зовут?

Парень открывает было рот, но не издает ни звука. У Северуса нет времени на идиотов, пусть даже полезных, и (поскольку ему чуть лучше) он повелительно поднимает бровь. Одним движением брови он мог довести ребенка до слез даже в свои двадцать два.

- Г-Гарри. Эванс. Гарри Эванс.

Гарри.

Гарри чертов Эванс.

Северус жмурится от внезапно забившейся в виске боли.

- Что… в чем дело?

- В вас, - выдавливает Северус. – Они… они назвали ребенка в вашу честь? Не так ли? Черт подери, конечно, да, черт подери…

Он не может найти слов. Легкие судорожно сжимаются, ребра длинными бледными пальцами сдавливают грудь, так что не вдохнуть. Непонятно, почему, но то, что парня зовут Гарри, в сто раз хуже, чем если бы его звали Уилл, или Джордж, или Генри. Гораздо, гораздо хуже.

Превозмогая боль, он перекатывается на бок, голова протестующе ноет.

- Я… - начинает Северус и замолкает. – Я хочу поспать.

- Вы в порядке? – в голосе парня слышатся нервные нотки.

- Я хочу поспать, - шипит Северус, пощипывая себя за нос. – Уходите.

- Хорошо. Эм… может, вам чего-нибудь принести?

- Уходите, черт вас подери, - снова произносит Северус, вжимаясь лицом в подушку. Ему наплевать, если парень обшарит дом, или украдет столовое серебро, или убьет его во сне – лишь бы тот наконец убрался из комнаты. Ему хочется уснуть, уснуть и забыть этот проклятый кошмар, но вместо этого он ждет, пока тихое дыхание сзади не прекратится, не утихнет, не исчезнет.

Он ждет. Рука болит.

Наконец он слышит, как скрипит пол, когда Эванс идет к двери. Когда замок тихонько щелкает, Северус понимает, что не дышал. Он не знает, почему. Знает только, что у него болит голова и все тело, а в комнате витает странный запах: пахнет чаем, дождем, мылом и полузабытыми вещами, вещами калечащими, причиняющими боль, которые лучше позабыть вовсе. («Куда ты смотришь? Я смотрю на тебя»).

Он закрывает глаза; ему снятся высокие кирпичные здания.

*****
Его будит зима.

Через изношенные шторы просачивается холодный свет; Северус сонно моргает, трет лицо руками, удивляясь тому, что чувствует себя вполне сносно. Рука тупо ноет, но это не так уж и больно, и, покрутив ее так и сяк, он радуется, что (как ни странно) Эванс оказался вполне компетентным меди-магом. Он нерешительно пытается сесть на кровати, а потом, когда выясняется, что пол не уходит из-под ног, встать. Выходит вполне хорошо, удивительно хорошо, и Северус заворачивается в грязный халат. Обнаружив на комоде палочку, он сует ее в карман, потом натягивает пару толстых шерстяных носков (чертов Спиннерс-Энд, как в холодильнике) и выходит в коридор.

В ванной он плещет себе в лицо водой и чистит зубы, не бросив в зеркало ни единого взгляда. В этом он и вправду достиг совершенства и может по несколько дней кряду избегать своего застывшего ухмыляющегося отражения. В любой другой день он бы вымылся, оделся и вернулся в школу. В любой другой. Но какая-то странность в этом утре, а может, утихшая боль под кожей заставляют его спуститься на кухню.

Спиннерс-Энд – его дом, и это странное место. Дом принадлежит ему с тех пор, как четыре года назад умерла его мать (отец давным-давно куда-то сгинул, и скатертью дорога, жаль, что ему потребовалось так много времени, чтобы убраться). Северус садится за кухонный стол, уставившись в поношенную деревянную поверхность. Он бывает здесь только на Рождество (предпочитая вежливым и вызывающим неловкость коллегам холод и плохие воспоминания), но дом до сих пор удивляет его. Он водит по отметинам на столе, будто никогда раньше их не видел. Убрать все эти царапины и выемки не составит труда, всего один взмах палочкой, но почему-то это кажется неправильным. Царапины, шрамы – все это подходит Спиннерс-Энду. На диване выжженные пятна от выроненных отцом сигарет. На стене гостиной – выбоина от какого-то тяжелого предмета, брошенного в пылу ссоры. Несколько цепочек маленьких точечек на кухонном столе оставлены зубцами вилки, когда спор еще только начинался. Кажется неправильным произнести несколько слов и заставить все это исчезнуть, стереть прошлое, отметины, оставленные дому отцом, как синяки.

Отметины на коже могут пройти, но дома не забывают.

Все, до следующего Рождества воспоминаний с него хватит. Северус поднимается, поджимая пальцы ног от холода, и направляется к буфету. Он не собирался возвращаться сюда некоторое время, и это заметно; есть несколько пачек печенья, какие-то консервы, но ничего напоминающего мало-мальски приличный завтрак. Он включает плиту, чтобы вскипятить воду, достает заварочный чайник и чашку со сколами, а потом понимает, что в доме нет чая. Нет чертова чая. Утро после его дня рождения, утро после покушения на его проклятую жизнь, а у него…

- Доброе утро, - раздается голос из прихожей. Северус вздрагивает и инстинктивно хватается за халат, запахивая его посильнее вокруг своих костей. Он не понимает, почему делает это – почему мгновенно чувствует себя помертвевшим и раздетым, легкой добычей…

- Есть кто? – в кухню заглядывает взъерошенный Гарри Эванс. Северус заставляет себя оставаться спокойным.

- Какого дьявола вы тут…

Молодой человек вздрагивает, Северусу кажется, сегодня утром он нервничает больше, чем прошлым вечером.

- Я знаю, знаю, я должен был уйти. Я просто… я искал кое-что утром и…

- Вы ночевали здесь? – у Северуса от возмущения отвисает челюсть.

- Да, на диване. Простите, что не спросил, я просто подумал, не стоит оставлять вас одного после удара по голове, а потом я заметил… у вас не особо много… на завтрак… и вот… - он показывает коричневый сверток.

- Вы заметили, что я… вы ходили за покупками? – запинается Северус, заливаясь краской от стыда и гнева. Последние остатки здравого смысла исчезли. – Вы купили… да как вы посмели? Вы… не надо оскорблять меня в моем… в моем проклятом доме. Я совершенно способен… я только что… и почему вы думаете, что это ваше дело?..

- Я знаю это! Перестаньте. Мне просто хотелось это сделать. В ответ на то, что вы позволили мне переночевать тут…

- У вас нет права…

- Мне больше некуда было пойти, - пылко заканчивает молодой человек. Я подумал, что должен вам хотя бы это. Это… я не собирался оскорблять вас.

Северус хмуро смотрит на него, вооружившись своим самым злобным выражением, как мечом, пока Эванс не опускает глаза в пол. Когда он наконец снова смотрит на Северуса, на его губах мелькает странная полуулыбка.

- Я принес вам чай, - говорит он, и Северус понимает, что Эванс победил, и тот понимает это тоже. Невыносимо. Одно дело – когда тебя просто унижают, а другое – когда тебя унижает незнакомец в твоем собственном доме.

Ради чая, однако, можно и принести маленькую жертву.

- Вы должны понимать, что мы с вами не «друзья» или еще какая-нибудь подобная глупость, - ворчит Северус, жалея, что хоть раз в жизни не может не говорить, как старикашка. – Я не понимаю, почему вы настаиваете на…

Эванс, позади него выкладывающий покупки на кухонный стол, бросает через плечо озабоченный взгляд.

- Это значит, вы мне не скажете, омлет или яичницу?

Северус колеблется. Он не привык, чтобы для него готовили.

- Я правда… Я бы не… - он замолкает.

- Тогда я сделаю омлет, если вы не против, - и молодой человек поворачивается к своей бакалее, оставив Северуса сидеть со слегка приоткрытым ртом. Он не знает, что теперь говорить, а Эвансу, кажется, вполне комфортно работать молча. Следующие минут двадцать Эванс готовит завтрак, а все попытки Северуса помочь мягко, но решительно отвергает. Чай заваривается. Хлеб поджаривается. Северус сидит за кухонным столом, гадая, в какой момент после завтрака можно будет попросить гостя уйти. Будет ли невежливо съесть то, что он приготовил, а потом выкинуть его на улицу? И с каких таких пор он сам начал волноваться о том, что вежливо, а что нет? Решено, после завтрака парень уходит, и скатертью ему дорога…

- Ну вот. Полный английский, - Эванс ставит на стол перед ним до смешного наполненную тарелку и нервно улыбается в ответ на явное изумление Северуса. Именно эта полуулыбка говорит Северусу: что-то не так. Эта полуулыбка заставляет его желудок неприятно сжаться, а кровь - прилить к щекам.

- Все в порядке? Вы совсем красный, - невзначай замечает Эванс, доставая тарелку для себя.

- Это все чай. Очень горячий, - выдавливает Северус, пряча глаза.

Кажется, Эванса это устраивает, и некоторое время они ничего не говорят. Каким-то странным образом завтрак оказывается съеден, посуда помыта и высушена в неестественно короткое время, и прежде чем Северус успевает подумать, или пожаловаться, или просто повести себя как обычно, они уже сидят на крылечке Спиннерс-Энда. Была какая-то причина, Северус уверен, была какая-то причина, что они оказались здесь, вопрос, на который нужно было ответить, или показать направление, или еще что-то совершенно логичное. Он не может вспомнить, что именно, но причина наверняка была. Точно так же, как должна быть причина тому, почему Эванс до сих пор не ушел.

- Давно вы здесь живете? – спрашивает тот самый Эванс, ерзая на пошедшем трещинами бетоне.

- Почти двадцать пять лет, - отвечает Северус, не желая разглашать больше информации, чем необходимо, или задавать встречные вопросы. Это уже больше напоминало бы разговор, а есть вещи, которые… и с кузеном Лили…

- А где сейчас ваши родители? – рассеянно продолжает Эванс. – Их здесь больше нет?

- Можно сказать и так.

Эванс не отвечает, и Северус ощущает, как тишина тяжело ложится ему между лопатками. Почему-то это заставляет его злиться, и ему хочется столкнуть Эванса со ступенек, вернуться в дом и захлопнуть дверь у парня перед носом. Вместо этого он говорит:

- Мой отец ушел, когда мне было пятнадцать. А мама умерла.

Эванс отвечает не сразу. Он открывает рот, будто чтобы что-то сказать, потом закрывает его. Открывает опять.

- Я… я очень сочувствую.

- Ну, да… она сильно болела. Это было не… это… - Северус не знает, как закончить предложение. Он и так слишком много уже выболтал. – Вам нужно уходить, - выдавливает он через некоторое время.

- Ага, - Эванс делает глубокий вдох, и Северус не может понять, почему. Запахов бетона, мусора и рабочего класса явно достаточно, чтобы вызвать тошноту. – Как ваша рука?

- Хорошо. Правда… она совсем меня не беспокоит.

- Ну и отлично. Я не мог полностью сконцентрироваться, когда лечил ее прошлым вечером. Я был немного слишком… я был изрядно взволнован.

- Тем не менее, вы вылечили ее очень хорошо, - отвечает Северус прежде, чем понимает, что говорит. И вздрагивает.

- Это было ужасно похоже на комплимент. Лучше вам быть осторожнее, а то я начну думать, что вы терпите меня не только из-за продуктов, - парень резко замолкает. – Чтобы не сказать… в смысле… я не пытался…

- Как вы думаете, если на кону будет ваша жизнь, вы сможете составить связное предложение?

Эванс смеется, явно благодарный за помощь.

- Что-то я сомневаюсь. Это должно быть что-то более важное, чем просто мое презренное существование. Ваша рука, например.

От этих слов Северусу становится неожиданно приятно, и он думает о своей руке, кость в которой еще ноет от недавнего перелома. Думает о своей руке, бледной до белизны, с закатанным рукавом, палочка чертит магические узоры по коже, по бледной до…

У Северуса пересыхает во рту. Сердце пропускает удар.

- Моя рука, - со свистом выдыхает он, не в силах взглянуть на парня рядом.

- Да?

- Вы… вы наверняка, - кровь бросается ему в лицо.

Эванс откуда-то знает, о чем он говорит, хоть Северус и не договорил, и поджимает губы.

- Да.

Северус не может придумать, что сказать. Он встает, быстро и оттого неуклюже, и поворачивается, чтобы уйти в дом. Гарри поднимается следом и крепко хватает его за руку.

- Послушайте…

- Пустите…

- Да послушайте! – кричит Эванс, дергая его.

- Убирайтесь! – рычит ему в лицо Северус, показывая зубы, как готовый к драке зверь.

- Нет! – кричит в ответ молодой человек, и Северус открывает рот, чтобы сказать что-нибудь ужасное, но Эванс успевает раньше. – А теперь слушайте меня, Северус чертов Снейп, невозможно сейчас быть волшебником в Англии и не знать, что вы были Пожирателем Смерти! И это не такое уж потрясение для меня, знаете ли…

- Не трогайте меня! – бросает Северус, выдергивая руку и отталкивая Эванса. Эванс отвечает с удивительной силой, схватив Северуса за плечи и приложив его о входную дверь так, что выбивает из него воздух.

- А теперь заткнитесь и послушайте меня хоть чертову минуту! Это не потрясение, я сказал, я знаю, что вы были… Что вы были, Снейп, вы меня слышите? Но ведь все, с этим покончено – все, кто читал про суд, знают, что вы были… были на самом деле за Дамблдора, так?

- Вы не знаете ничего…

- Что ж, может, и нет, но у меня чертову семью убили, понятно, так что, будьте добры, перестаньте орать на меня посреди чертовой улицы, я вполне могу справиться с тем, что видел вашу чертову Черную Метку, и это ничего. Ничего, ясно? О боже, - внезапно Эванс глубоко и резко выдыхает, и Северус ощущает, как этот выдох задевает корни его волос (запах чая и средства для мытья посуды держится на Эвансе, как прилипший).

Они стоят так молча, пока Эванс не замечает, что все еще прижимает Северуса к двери, и не отпускает его. А Северус, несмотря на то, что он только что собирался ворваться в дом, запереть дверь и покончить с этим, как прирос к месту. Он не двигается.

Эванс запускает дрожащую руку в свою и без того взъерошенную шевелюру.

- Простите, - мягко произносит он; Северус никак этого не ожидает. Он чувствует, как и внутри него самого зарождается какое-то извинение, но останавливается. Краснея от замешательства, он уставляется в бетонный пол под своими изношенными туфлями.

- Все в порядке.

- Я не должен был кричать на вас. Я не должен… точно не должен был так сильно хватать вас за руку. Как она?

Северус коротко кивает.

- Все в порядке. – Ему нужно возвращаться в Хогвартс, действительно нужно. Вечер он посвятит выставлению оценок, а оставшееся воскресенье – планам уроков, и присутствие Гарри Эванса только заставляет вести себя все более и более странно. Их встреча – или визит, или что вообще это было – должна была закончиться несколько часов назад.

- Я должен…

- Не хотите выпить? – перебивает его молодой человек, глядя куда-то вдаль. Северус полностью сбивается с мысли и глядит на парня, который очень явно избегает смотреть на него, как будто нервничает. Что, конечно, просто смешно.

- Я… - Северус раздумывает, как лучше сказать «нет», - не против.

И едва не зажимает себе рот рукой, поняв, что сказал. Но сдерживается, когда Гарри Эванс смотрит на него с широкой улыбкой, сияя на Северуса Снейпа, как свет небесный, как широкий блеск вечной молодой луны.
Что просто смешно.

Разумеется.

*****
- Вы собираетесь напиться? – спрашивает его Эванс после второй пинты – или после третьей? Северус качает головой.

- Нет, естественно. Еще только… сколько, черт возьми, времени?.. Полседьмого. Слишком рано, чтобы напиться. Слишком. Рано.

- Конечно.

- Тогда заключаю, что это моя неотразимая харизма подняла вам настроение. А не пиво.

- Давайте не будем заходить так далеко. Подобные штуки никогда мне особо не давались.

- Это потому, что вы такой тощий. Барменша подняла бы вас одной рукой.

- Извини, мама. Мне надеть свитер на случай, если я замерзну?

Эванс фыркает, и нет ничего проще, чем усмехнуться тоже. Северус с трудом сдерживается.

- Сколько вам лет? – спрашивает он через мгновение.

- Двадцать. А что?

- Вы выглядите… гораздо моложе. Я бы сказал, вам где-то семнадцать… Разве что…

- Что?

- Ничего. – (Ваши глаза). – Это… не важно. Вы просто кажетесь очень молодым.

Что-то странное мелькает в глазах у Гарри, но потом он трясет головой и делает еще глоток пива.

- Наверное, цветение моей юности.

- Больше похоже на глупость, - бормочет Северус, и тут же жалеет об этом. Жалеть ему приходится недолго: Эванс издает короткий удивленный смешок.

- Это тоже может быть, - с улыбкой говорит он, - или, скажем, моя прическа. Она всегда была немного… ну, знаете…

- Дурацкой?

- Вы можете остановиться, когда захотите. Со мной будет все в порядке, обещаю.

- Не сомневаюсь, - Снейп допивает свою кружку и тоскливо заглядывает на донышко. Эванс, должно быть, замечает это, потому что снова смеется.

- Еще одну?

Северус резко поднимает голову и смотрит на него.

- Уверен, вам есть чем заняться, кроме этого. – Он потерял счет тому, сколько раз говорил это на протяжении дня. А также забыл, в какой момент из этого утверждения исчезло явственное искреннее желание, чтобы Эванс, черт подери, оставил его одного, и оно стало… чем-то другим.

- Не то чтобы. Если честно.

В ответ на это Северус только пожимает плечами и провожает взглядом Гарри, пробирающегося к бару. Тот возвращается слишком быстро; у Северуса было едва ли две минуты, чтобы собраться с мыслями. Молодой человек ставит кружки на стол и улыбается Северусу улыбкой, которая одновременно изумляет и тревожит. Как будто они – давно потерявшие друг друга друзья или близкие родственники, только что встретившиеся после болезненной разлуки. И это совершенно озадачивает его (хоть и не сказать, чтобы было совсем неприятно).

- Хорошо здесь, - говорит Гарри через шум бара, оглядываясь вокруг.

- Не понимаю, с чего бы. Ненавижу это место.

- А мне нравится все больше и больше, - ухмыляется в ответ Эванс, и Северусу нужно несколько раз сглотнуть, прежде чем он может заговорить. (Воздух в пабе и правда очень сухой). – Я хочу, чтобы вы знали: я рад был встретить вас. Правда, рад.

- О чем это вы там болтаете?

- Не разговаривайте, просто пейте, - Гарри с наигранным неодобрением смотрит на него. – Вы должны знать, вы были важны. Для моей кузины. Действительно…

- Я не собираюсь обсуждать Лили Эванс, - Северус старается сдержать резкий тон, но ему это не удается. Не то чтобы он сильно пытался.

- Понимаю. Простите, - Эванс вздыхает и проводит рукой по лицу. – Я просто подумал, надо сказать, что было приятно… встретиться с вами. Удивительно приятно.

- Так вы наконец отваливаете, а? Это типа прощание?

- Да нет. Я только что принес еще пива, не знаю, заметили ли вы, и не собираюсь никуда уходить, пока оно не закончится. А может, и еще одно на дорожку.

- Это может стать проблематичным.

- Мне нужно как-то убить время.

- Никаких срочных встреч?

- Ну… можете меня хоть пытать.

Северус едва не улыбается снова, но предпочитает этому бессмысленному выражению привычную ухмылку. Но мальчишку это, кажется, ничуть не волнует; его неизменная бесящая идиотская улыбка – вот что будет погибелью Северуса. Внезапно ему становится нехорошо, его руки и рот дергаются, как от боли, и он, не сдержавшись, говорит:

- Эванс, - едва слышно бормочет Северус. – Прошлой ночью. Я… это ценю, - он не знает, почему ему так трудно сказать «спасибо», будто само это слово отягощено какими-то обязанностями и долгами, будто «спасибо» подходит только веселым и щедрым людям, которые даже не подозревают, что значит всегда быть не таким. Однажды Северусу пришлось сказать спасибо Джеймсу Поттеру в комнате, где было полно гриффиндорцев, а также оборотень и подлый Сириус Блэк. И теперь при одной мысли об этом слове он ощущает привкус желчи и страха.

Эванс изучающее смотрит на него и, очевидно, приходит к какому-то решению.

- Вы слишком много выпили.

- Может, вы и правы. Тем не менее, я ваш должник.

Эванс некоторое время молчит, проводя языком по губам. Северус не понимает, почему это имеет такое значение.

- Вы ничего мне не должны, - медленно произносит молодой человек, - вы никогда не будете…

- Мать вашу, - шипит Северус, начиная закипать. – Не смейте говорить мне, что я должен.

Эванс встречает его разъяренный взгляд, и Северус опускает остаток своей обличительной речи. Комната начинает кружиться, и внезапно Северус явственно слышит их тяжелое дыхание в унисон, они не отводят друг от друга глаз, а все остальные посетители сливаются с серым фоном. Во взгляде Эванса появляется какая-то жесткость и тоска, которых там не было раньше. Этот взгляд говорит о темных днях и темной магии, у человека настолько молодого не должно быть такого взгляда.

Северус уже не так молод.

- Мне нужно кое-что вам рассказать, - мягко произносит Эванс. – И вам это не понравится.

- Меня сложно удивить.

- Это просто… - парень глубоко вздыхает, аккуратно кладет руки на стол. Открывает рот и потом закрывает его. Открывает снова. – Я сейчас вернусь. Будьте здесь, ладно?

Снейп бросает взгляд на недавно наполненную кружку.

- Куда я уйду.

Эванс кивает и поднимается из-за стола. Улыбается уголком губ (очень по-кошачьи) и направляется в сторону туалета.

Северус ждет. Он потихоньку пьет, но и на дне кружки все еще может различить легкую, кошачью улыбку, трепещущую в янтаре, а потом исчезающую в толпе.

Парень не возвращается.

*****
Это был Сочельник, детка,
И в вытрезвителе
Старик сказал мне,
«Уже не будет по-другому»,
А затем он начал петь
О чистой горной росе
Я отвернулся от него
И подумал о тебе.

The Pogues "Fairytale of New York"

Часть вторая: Одиннадцать двадцать

Гарри Поттер пробирается по шумным улицам Хогсмида, прилагая некоторые усилия, чтобы его не затоптали. Он давно здесь не был; городок здорово изменился. Хогсмид, и правда, начал превращаться в настоящее место туристического паломничества, чему способствовала и близость к Хогвартсу, и связь с событиями Второй Войны. Он стал значительно больше, чем помнит Гарри, на узких улочках выросла череда магазинчиков, в которых торгуют всякой всячиной из Хогвартса и историческими сувенирами. Есть даже мелкий обшарпанный музейчик, но Гарри решает обойти его стороной (восковые фигуры Гарри Поттера всегда делают выше или мускулистее, чем он есть сейчас или будет когда-нибудь, так что они неизменно приводят его в легкое уныние). Он замечает Кабанью Голову – мрачную, как и всегда, и на мгновение его сердце радуется (только на мгновение он вновь оказывается в школе, рыщет под плащом-невидимкой, шутит с друзьями по поводу сочинения или экзамена, глупо страдает по Чжоу Чанг или Джинни Уизли…)

Пройдя мимо этого старинного заведения, Гарри резко возвращается к действительности. Он предлагал провести встречу здесь, но Глава Департамента был категорически против (будучи уверен, что ни в каком пабе не поймут и не примут его жесткой диеты). Когда Гарри подходит к «Accio Flavour» (он заставляет себя не закатывать глаза, пусть даже только ради серьезного нервничающего метрдотеля), ресторанчик оказывается именно таким, как он и представлял. Стены увешаны современной живописью и копиями известных магических картин, у персонала – одинаковая униформа и приклеенные улыбки. Гарри замечает в дальнем углу Чармайндер Синх, новую директрису Хогвартса, а с ней, видимо, как раз Главу Департамента. Собравшись с духом (ты справишься с этим, Гарри Поттер, мальчик-который-выжил, двадцати семи лет, отец двоих детей), он направляется к столу.

- О, мистер Поттер, - Синх с широкой улыбкой поворачивается к нему. Хотя ей уже далеко за пятьдесят, она все еще невероятно хороша (но вместе с тем слишком умна, чтобы всем нравиться). – Рада вас снова видеть. Присаживайтесь.

Сидящий напротив директрисы мужчина нетерпеливо вскакивает и протягивает руку прежде, чем Гарри успевает сделать хоть что-то.

- Эдмунд Ханикатт, глава Департамента по связям с общественностью, к вашим услугам, сэр. Надеюсь, это не слишком нагло с моей стороны, но, смею сказать, для меня большая честь наконец-то встретиться с вами лично. – Он средних лет, худощавый, с волосами неопределенного каштанового оттенка и аккуратно подстриженной бородкой. Почти все в нем можно охарактеризовать как «среднее», почти все в нем заставляет немедленно забыть его. – Надеюсь, когда-нибудь в обозримом будущем вы предстанете перед публикой в стенах самого Министерства; мы постоянно ищем мужчин и женщин вашего уровня, которые проявляли себя снова и сн…

- Вы аж слюной брызгаете, мистер Ханикатт, - перебивает его директриса Синх, и Гарри испытывает одновременно облегчение и досаду.

Ханикатт фыркает и заливается краской; Гарри становится жалко его, и он крепко пожимает ему руку.

- Нет, это для меня честь, сэр. И я не уверен насчет Министерства. Мне еще осталось несколько лет учебы, и этот долг для меня только в радость. Не знаю, смогу ли я заставить себя расстаться с этим.

Ханикатт тоненько и гнусаво смеется и садится. Гарри усаживается напротив пожилых мужчины и женщины, чувствуя себя как на собеседовании. Они делают заказ усталой официантке, и едва та успевает отвернуться, как Ханикатт выкладывает на стол большой конверт.

- Прошу вас, взгляните, мистер Поттер. Уверен, вам это понравится.

Гарри открывает конверт, и на мгновение его пробирает холодок, будто он на восемь лет моложе, будто это вечеринка в честь его дня рождения и он ощупывает сквозь бархат таинственный подарок, не имея ни малейшего представления о том, что его ждет…

- Ну? – брови Ханикатта едва не заползают на лоб. – Что скажете?

Гарри проглядывает извлеченные из конверта листы, и ему приходится сдержаться, чтобы не вздрогнуть. Это рисунки. На каждом из них, несмотря на различное освещение и угол зрения, изображено одно и то же: огромная рука, поднимающаяся из земли. Рука вздымает палочку прямо в небо, ее окружают и поддерживают другие руки поменьше, помогающие держать палочку.

- Это… - Гарри пытается найти слова, избегая смотреть на улыбающегося Ханикатта и непроницаемое лицо Синх, - это… что это?

Выражение лица Ханикатта меняется только на одно мгновение, почти неуловимо.

- Что это? – недоверчиво переспрашивает он. – Это, дорогой мой, мемориал. Это ваш мемориал! Чтобы увековечить десятую годовщину вашего триумфа над тьмой и в память тех, кто пал, помогая вам в последней битве. Не один художник работал у меня над ним, но это – мой любимый проект, знаете ли, все держат одну палочку вместе, помогая, пусть не прямо, а…

- Где это… где это будет? Вы собираетесь его воплотить? – у Гарри в висках стучится паника.

- Воплотить? Господи, да его закончили несколько недель назад: двадцать футов в высоту, твердый гранит, и директриса Чармайндер любезно выделила место во дворе Хогвартса, которое отныне будет именоваться Хогвартскими Мемориальными Садами. Это будет красивым знаком, что думаете?

- Он должен стоять в… Хогвартсе?

Синх наконец удостаивает Гарри взгляда.

- Мы принимаем у себя празднование грядущей десятой годовщины, уверена, вы в курсе. И, я должна признать, Министерство было весьма щедро в последнее время.

- Школа обязана принять участие, - с жаром прибавляет Ханикатт. – Ведь именно в ней все и свершилось, это, образно говоря, сердце событий, и в Министерстве необычайно рады, что директриса Синх с таким пониманием отнеслась к нашей идее. Только вообразите, мистер Поттер, сотни магов и волшебниц со всего мира съедутся, чтобы вместе праздновать, и вы, мальчик-который-выжил, во главе всей церемонии, произносите подходящие слова перед этой великолепной скульптурой… - Ханикатт похлопывает рукой по столу рядом с набросками, - а потом «ввжжж»…

Гарри таращится на него, отчаянно пытаясь понять, что значит это «ввжжж». Выгнутая бровь Ханикатта явно предвещает беду.

- Мы выпускаем голубей.

- Господи.

- Я знал, что вы воодушевитесь, и я так рад. Все остальное пройдет без помех; осталось только заручиться вашим участием. – На него внимательно смотрят две пары глаз, и взгляд Гарри мечется между ними, как испуганная рыбешка.

- Я… - Гарри облизывает губы. – Я не уверен. Вся эта публичность кажется… мне не хотелось бы отвлекать внимание от самого события. И вы поставили меня в известность достаточно поздно, ведь осталась буквально пара недель. Я буду там, разумеется, но не уверен, должен ли я… - он беспомощно указывает на наброски. – И мои дети будут там, так что…

- Не волнуйтесь об этом. Там будет полно авроров, лучшей охраны, какую можно достать за деньги, ваша семья будет в безопасности. Ох, ну согласитесь же. Праздник будет без вас не таким. Блистательным, да, но ему будет не хватать чего-то, что не заменить.

- Я…

- В духе мира и сотрудничества…

- Я…

- В честь тех, кто пал на поле великой битвы…

- Я…

- Министерство готово выдать Хогвартской библиотеке дотацию в четверть миллиона галлеонов, - встревает директриса. – При условии вашего участия, разумеется.

Господи. В этот раз Гарри заставляет себя не произносить это вслух. Перед ним маячит вежливое лицо Ханикатта.

- Я подумаю об этом, - вяло бормочет Гарри, и мужчина хлопает в ладоши.

- Изумительно, изумительно. Вы не пожалеете об этом, мой мальчик. Ни на секунду.

Гарри не добавляет, что он уже успел пожалеть, хотя и не сомневается, что Синх услышала непроизнесенные слова.

- Вы почтите их память, - тихо произносит директриса, и Гарри едва слышит ее за шумом внезапно окруживших стол официантов с тарелками.

Он не возвращается к этому, пока не добирается домой, в маленькую квартирку, где живет с Джинни и детьми. Джинни забрала мальчиков в гости к какой-то своей коллеге (у которой есть лошади или еще что-то подобное. И ее зовут как какой-то фрукт – Пич или Черри, Гарри не может вспомнить точно). Ноги несут его по узкой лестнице в маленькую спальню, занятую книгами, столом и односпальной кроватью («Что будут думать дети, когда подрастут? - умоляла миссис Уизли. – Они захотят знать, почему их родители спят в разных комнатах». Гарри пообещал, что он вырастит детей на сериалах пятидесятых годов, и расклад жизни родителей не будет их удивлять. Миссис Уизли не нашла в этом ничего забавного).

Оставшись в одиночестве в своей маленькой комнате, Гарри садится за стол, и его руки тянутся к сверточку ткани прежде, чем он успевает осознать это.

Он держит часы в руках, они холодные и тяжелые, как камень. Забавно, что такая маленькая вещица может полностью перевернуть чью-то жизнь. Забавно, что такая маленькая вещица может разбить чье-то сердце. А поначалу он думал, что все будет так просто, думал, что за неделю проникнет в их магию. Думал, ему дали ключ – как спасти Фреда, и Люпина, и Тонкс, и Хмури, и даже Дамблдора. И десятки, сотни других, возможно, даже полностью остановить Вторую Войну, вызволить всех тех, кто напрасно был искалечен или погиб от палочки Волдеморта.

И, конечно, Снейпа.

Ну.

Северуса.

В конце концов, что такого произошло? Ничего.

«Я не могу помочь тебе, Гарри, - грустно произносит Гермиона, сидя за столом напротив. – Что, если в конце концов ты погибнешь сам? Что, если погибнут Рон или Джинни? Что, если вы-знаете-кто победит в войне, потому что ты пытаешься изменить вещи, которые менять нельзя?»)

- Ты сама меняла прошлое раньше, - возражает Гарри. Часы лежат на столе между ними, и Гарри подавляет желание схватить их и убежать.

- Не таким образом. Не настолько. Изменить ход войны? Ты не можешь этого сделать.

- Рон, дружище, поговори с ней, а.

Взгляд у Рона становится решительным и жестким – как и всегда, когда речь заходит о Войне. И Гарри знает, что так нельзя говорить, но все равно делает это, пусть теперь ему нехорошо не от одного только подгорелого пирога с почками.

- Подумай о Фреде…

- Не манипулируй им так! – кричит на него Гермиона, и Рон бросает на нее грозный взгляд.

- Я могу справиться сам, спасибо. Я не слабоумный ребенок.

- Думаю, тебе нужно отказаться от этого, Гарри, - тихо произносит Джинни, впервые включаясь в разговор. Гарри внезапно испытывает такое непреодолимое желание сказать ей не лезть в это дело, что сам ужасается. Он сглатывает, трясет головой и предпринимает еще одну попытку.

- Разве вы не понимаете: зачем Дамблдор оставил мне часы, если не хотел, чтобы я сделал это? Он хочет, чтобы я спас всех, я знаю, что хочет…

- Дамблдор уже достаточно потребовал от тебя, - бормочет Гермиона, но Гарри не обращает внимания. – Может, он просто хотел, чтобы ты встретился с профессором Снейпом – будучи взрослым. Чтобы ты мог понять, чем он пожертвовал.

- Все это только затем, чтобы я подружился со Снейпом? Не будь смешной, должно быть что-то еще…

- Я любил своего брата, - внезапно произносит Рон, и все за столом затихают и поворачиваются к нему, а он смотрит в тарелку, нервно теребя салфетку. – Я любил Фреда. Он не должен был умереть. Жаль, что это я остался… - он замолкает на мгновение. – Но я думаю, Гермиона права. Я думаю, это уже слишком, Гарри. Дамблдор не мог бы этого хотеть. Он желал бы, чтобы ты прожил свою жизнь, а прошлое пусть останется в прошлом.

- Рон…

- Погибшие… что ж, на то была причина. Они умерли ради чего-то, они хотели умереть ради чего-то. А пытаясь спасти их… ну, кто знает, что еще ты можешь случайно изменить? – он бросил извиняющийся взгляд на Джинни. – Я любил Фреда.

- Я знаю. Знаю, что любил.

Долгое время никто ничего не говорит. Гарри за столом гоняет по тарелке пирог, злясь все больше и больше. Неужели никто из них не понял? Ну разумеется, нет, откуда бы им? Никто из них не видел Снейпа неуверенным гневливым двадцатилеткой. Никто из них не напивался с ним в пабе, не видел его опухшего лица после того, как банда «союзничков» всыпала ему по первое число. Если бы только Гермиона видела это, если бы видели Рон и Джинни – они не стали бы сейчас, сидя здесь, говорить, что нужно оставить парня умирать. Кроме него никто ничего не понял; что ж, если он должен сделать это в одиночку – сделает в одиночку.

- Если вы не поможете мне, - резко заговаривает Гарри, прерывая молчание, - я справлюсь со всем сам.

На него с тревогой смотрят три пары глаз.

- В прошлый раз что-то вернуло меня в настоящее. Что-то, что я сделал, или просто вышло мое время там, или… что-то еще. Я собираюсь это выяснить, а потом я собираюсь все рассказать Снейпу.

Рон уставляется на него.

- Да он тебя убьет на месте.

- Нет, не убьет, он… - Гарри замолкает. – Ладно, может быть. Но мне наплевать. Я собираюсь это сделать. И если вы трое не поможете мне, тогда… тогда… - от гнева у него перехватывает дыхание, перед глазами встает лицо Снейпа, в синяках и порезах («Взгляни на меня, взгляни на меня»). – Если вы мне не поможете, тогда идите вы все.

Он комкает салфетку и бросает ее в тарелку, со скрипом отодвигает стул.

- Ну зашибись, - бормочет Рон, и Гарри походя бросает на него мрачный взгляд.

Он не послушался своих друзей и до сих пор не добился ничего хорошего. Что у него теперь осталось? Только проклятые сломанные часы.

Проклятые сломанные часы и письмо. Непереданное.

*****

(Сентябрь. Северусу 25, Гарри 21)

Люциусу Малфою уже, наверное, тридцать один, но день ото дня он становится все прекраснее; волосы у него – такие же светлые и тонкие, как когда он был школьником. Отвратительно, право слово. Он выделяется в «Руке и Короне» так, будто у него крылья за спиной или две головы, и Северус ощущает, что все глубже замыкается в своем молчании. Он ненавидит Малфоя, искренне ненавидит еще с первого года учебы (с тех пор, как преодолел период раболепного поклонения, через который проходят все маленькие слизеринцы). Малфой – холодный жестокий манипулятор, но что самое страшное в нем – он очарователен, и это делает его опасным. По крайней мере, уродливые люди (например, как сам Северус) имеют приличие показывать миру свои пороки.

- Не могу понять, как ты это выносишь, - говорит Люциус так, что слышат все вокруг. – Право, Северус. Ты знаешь, я ценю твое общество, но в следующий раз место буду выбирать я.

Северус с трудом сдерживается, чтобы не возвести очи горе; Люциус может сколько угодно изображать взыскательность, никто из них все равно не поверит, что он пришел не только ради дела.

- Ты хотел встретиться на полпути.

- На полпути между школой и моим поместьем – да. На полпути между адом и Манчестером – нет, - Люциус кривит губы. – Быстрее, быстрее, пока не началось караоке.

Северус ставит на центр стола маленький пузырек, сопроводив его натренированным поднятием брови. Люциус мгновенно хватает пузырек, высокомерно оглядывая окружающих посетителей.

- Ты мог бы сделать это не так заметно, - фыркает он, когда пузырек надежно спрятан в его мантии.

- Да брось. И если кто здесь заметен, так это ты со своим параноидальным оглядыванием. Здесь по вечерам происходит кое-что похуже передачи нелегальных зелий.

- Тихо. Только скажи: это сработает?

- Ну разумеется, это сработает. Я же не идиот. Две капли в теплую воду, по крайней мере за полчаса до того, как ты… как тебе это понадобится. И больше у тебя не будет подобных проблем. – Северус не может удержаться. – Хотя я слышал, все и так совершенно нормально.

Люциус не удостаивает его взгляда, даже не морщится, его раздражение выдает только легкое подрагивание губ.

- Не могу представить, откуда у тебя, милый Северус, взялся опыт, чтобы судить о том, что нормально, а что нет. Поправь меня, будь добр, если я ошибаюсь.

Северус мог бы яростно отрицать это, поклясться всеми святыми и мамой в придачу, что уложил в постель половину второго курса Слизерина, и посмотреть, что Малфой на это скажет. Но он не станет. Он встречает взгляд Малфоя и не отводит глаз, пока тот не усмехается и первый не опускает глаза.

- Я так и думал. Какая досада. Ты знаешь, что в наше время можно получить секс за деньги? Может, тебе стоит задуматься над этим.

- Ха, чертово… - он останавливается. Слова утекают, как песок из пальцев, когда открывается дверь паба и внутрь нерешительно заходит темноволосый зеленоглазый парень. На нем немного другая одежда, и волосы у него подлиннее – свисают на лоб – но его нельзя не узнать. Гарри-будь-он-проклят-Эванс.

- Что? Что такое? – шипит Люциус. – Я что, попал по больному? Ты побледнел как простыня.

- Это… - Северус раздумывает, насколько можно открыться Люциусу, гадает, нельзя ли просто закончить встречу и избежать необходимости представлять своего спутника парню, который уже протискивается через толпу, как потерявшийся ребенок (или будто уже заложил за воротник). Подняв глаза и встретившись взглядом с Северусом, он улыбается такой широкой и дурацкой улыбкой, что у Северуса земля уходит из-под ног, а сердце маленьким неловким комочком – в пятки.

Никто никогда не улыбался ему так. Никто. Никогда.

Северус пытается поставить парня на место отработанной ухмылкой, которая обычно заставляет людей держаться от него даже на большем расстоянии, чем следовало бы. В конце концов, Эванс ему не друг. Эванс счел его общество настолько невыносимым, что даже не стал придумывать повод, чтобы уйти, а просто исчез из бара под предлогом похода в туалет. И, тем не менее, вот он, улыбается Северусу, как давно потерянный друг или чертов любовник…

Северус вздрагивает и поднимается, планируя быстренько улизнуть. Но уже поздно.

- Снейп, - кричит ему Гарри Эванс, перекрывая шум. – Снейп, не могу поверить…

Ну разумеется, Северус опоздал; Люциус мгновенно поворачивает голову и через плечо недоверчиво высматривает источник столь бурных приветствий. А молодой человек по мере приближения к столу бледнеет и открывает рот, будто в шоке. Будь это кто-нибудь другой, Северус решил бы, что тот ошеломлен прилизанной красотой Люциуса. Как бы там ни было, выражение лица парня больше всего напоминает ужас.

- Ну, Северус, - торжествующе улыбается Люциус, - куда же ты? Ты должен представить меня своему… дружочку.

Северус садится, как послушная собака (твою мать, Люциус Малфой). Эванс стоит перед их столом, открывая и закрывая рот, и с отчаянием глядит на Северуса, а взгляд Люциуса едва ли не раздевает его. Северус пытается сделать вид, что его все это не касается (не замечать буммм-буммм-буммм сердца, как чертовы литавры).

- Люциус Малфой. Гарри Эванс, - он не может придумать, что еще сказать, и тихо проклинает себя. Нужно было сделать вид, что он не помнит имени парня, чтобы чертов Эванс сам представлялся, будто он не более чем эпизод в жизни Снейпа, едва замеченное и тут же забытое знакомство.

Однако Люциус не забыл ничего.

- Конечно, конечно. Любимый кузен Лили. Какая честь наконец встретить вас лично. Наш Северус последние девять месяцев ни о чем другом и не говорит, - Люциус сжимает губы так, что на вид это напоминает улыбку, но на самом деле это предостережение. – Довольно грубо с вашей стороны было исчезнуть, даже не попрощавшись, что скажете? Когда Северус об этом рассказывал, можно было подумать, речь о сбежавшем любовнике.

У Северуса мгновенно пересыхает во рту, и он смотрит на Люциуса, побелев как полотно. Люциус снова поджимает губы, явно довольный собой.

- Эмн… - непохоже, чтобы Эванс способен был что-то ответить. – Ну…

- Разумеется, если мы собираемся еще посидеть и устроить вечер воспоминаний, нужна выпивка. В этот раз схожу я, а вы двое пока возобновляйте знакомство. Если, конечно, - Люциус изображает озабоченность, - вы никуда не торопитесь, мистер Эванс? Есть что-нибудь, что заставляет вас внезапно и немедленно исчезнуть?

Северус подчеркнуто смотрит в стол, не в силах перенести реакцию Эванса, не в силах терпеть больше общество этих двоих. Тем не менее, он удивляется, когда парень разражается смехом.

- Зовите меня Гарри, пожалуйста… От «мистера Эванса» мне кажется, будто я снова в школе и вы мой профессор. Конечно, принимая во внимание разницу в возрасте, возможно, это не так уж…

- Я принесу выпить, хорошо? – холодно прерывает его Люциус, поднимаясь на ноги.

Северус упорно смотрит на скатерть, не поднимая глаз и не говоря ничего, даже когда слышит, что Эванс тихонько усаживается рядом с ним.

- Мне очень жаль.

Северус не отвечает.

- Вы должны знать, что я правда очень сожалею. Я не знал, что мне придется уйти… так быстро. Если бы я мог вернуться… если бы я мог…

- Это не моя забота, уж поверьте, - каким-то чудом умудряется ответить ему Северус. – Я и не рассчитывал, что вы будете нянчиться со мной остаток вечера. Вы забыли, что я сам пытался избавиться от вас большую часть дня.

Ненадолго повисает тишина.

- Я не забыл этого.

- В любом случае, мой дражайший друг Люциус неизменно считает своим долгом смущать меня, насколько это возможно, так что не стоит особо верить в то, что он говорит, - Северус облизывает пересохшие губы. – И это было почти год назад.

- Я удивлен, что вы помните, как меня зовут.

- Я тоже.

Несколько мгновений Эванс молчит, только смотрит на Северуса, будто запоминая каждую черточку. Северус и сам не понимает, как он это выносит, его пальцы так и тянутся к палочке.

- Как у вас дела? – спрашивает парень, и Северусу, к своему стыду, хочется простить его.

- Отвалите, - бормочет он быстро, будто нужно просто перетерпеть боль.

Люциус все еще у бара, скрытый за какими-то дородными посетителями, и Гарри Эванс дергается, как подстреленная птица.

- Есть вещи, о которых вам нужно знать…

- Я не хочу ничего знать, - отрезает Северус, даже не успев задуматься об этом. – Ради бога, уходите, пока он не принес напитки.

Эванс все еще мешкает, и это так глупо и жалко, что Северус внутренне содрогается от ярости.

- Я сказал что-то непонятное? Могу разъяснить…

- Все в порядке, спасибо, - Эванс поднимается, проводит рукой по своей дурацкой прическе. Северус смотрит в другую сторону. – Вы не могли бы дать мне хоть одну…

Северус вынимает палочку совершенно машинально, и аккуратно кладет на липкий стол. Он не собирается размахивать ею в маггловском пабе, хоть искушение и сильно, и решает только напомнить Эвансу о ней, здесь, вот здесь, откуда ее можно легко схватить и послать любое из сотни проклятий.

Эванс переводит взгляд с палочки на столе на насмешливое лицо Северуса и обратно. На заднем фоне явственно слышен манерный голос Люциуса, презрительно покрикивающего на бармена. Что ж, времени немного.

- Для человека, который едва помнит мое имя, вы слишком уж расстроены, - наконец холодно, четко и убийственно прямо говорит Эванс.

- Прошу прощения, вы можете уйти, только если при этом лжете, что вернетесь? – огрызается Северус, ненавидя себя за то, насколько по-детски это звучит, но не в силах сдержаться. – В этом случае, будьте добры, скажите мне, что придете через пятнадцать минут.

- Вы не понимаете…

- Нет, не понимаю. И мне наплевать. Давайте, пока.

Эванс снова ерошит волосы (Северус начинает понимать, что это нервный жест. Не то чтобы ему было не наплевать).

- Отлично, - выдавливает Эванс. – Отлично. Но это не все.

- Блестящи и оригинальны, как всегда, мистер Эванс.

Закатив глаза, Эванс уходит, проталкиваясь сквозь толпу и, к счастью, избежав блуждающего взгляда Люциуса. Северус следит за ним, и на мгновение у него перед глазами встает улыбка, которой тот наградил его, едва войдя в этот паб. Широкая, теплая и открытая, будто и сам он…

Хватит, Северус.

Люциус, разумеется, совершенно выходит из себя, потом злится, потом мрачнеет. («Нельзя мне хоть маленько развлечься?») Запланированный вечер психологических и эмоциональных пыток пошел псу под хвост, так что он быстро пьет вино и через пять минут аппарирует, едва попрощавшись. Северуса это не задевает, он рад побыть один. Северус медленно потягивает собственный напиток, снова и снова возвращаясь в мыслях к Гарри Эвансу («это не все») и тому последнему вечеру, когда он пил в одиночку в сомнительном пабе. Гарри Эванс и сердце Северуса, как паршивая побитая собака – так жаждет теплоты, что готово жаться к первому встречному. И правда, отвратительно.

Наконец Северус уходит, горько сожалея; иногда он забывает, каково это – быть окруженным взрослыми, а не вопящими детьми. Как бы там ни было, на улице ливень, и Северус ускоряет шаг (он всегда терпеть не мог дождь и сопутствующий ему пронизывающий холод. Очевидно, он существо, не созданное для Англии). На глаза ему попадается особенно тенистая аллея, прекрасное место, чтобы незаметно аппарировать. Войдя в нее и украдкой оглядываясь на предмет влюбленной парочки или нетерпеливого наркомана, Северус слышит тихий стон.

Он мог бы особо этому не удивляться. Правда, мог бы.

На земле лежит Гарри Эванс, едва в сознании, из глубокой раны у него на лбу течет кровь. Его очки сломаны, а карманы – вывернуты наружу. Однако его палочка (чертовы маггловские бандиты, Люциус был, пожалуй, прав насчет этого района) как ни в чем ни бывало валяется рядом. Пальцы Северуса касаются его собственной палочки, сила аппарации уже тянет его прочь. И поделом Эвансу за то, что караулил его в темной аллее. Он что, никогда не видел чертовых фильмов, все эти криминальные истории по телеку?

Идиот.

Он проходит мимо молодого человека, кривя губы в ухмылке и даже не обернувшись на слабый стон. Удостоверившись, что он один, Северус уже готовится аппарировать, когда его руку болезненно дергает (короткое мгновение паники, Метка, Метка, но потом он понимает, что это не кожа, а кость). Рука всегда ноет, когда идет дождь или особенно холодно, и Северус вращает плечом, чтобы приступ скорее прошел.

Эта рука была сломана. Кость переломлена ботинком, или от удара о кирпичную стену, или как-то еще. Рука была сломана, и кто-то вылечил ее, тот, кто лежит сейчас в грязи на залитой дождем аллее в полуобмороке.

Северус ждет. Сглатывает. Тихо шепчет проклятия.

Через несколько минут он уже на границе хогвартских земель. Через несколько минут Гарри Эванс уже бесцеремонно размещен на маленьком неудобном диванчике.

- Утром тебя здесь не будет, - обращаясь к самому себе, бормочет Северус, убирая волосы со лба парня, чтобы применить лечащее заклятие. – Ты не бездомная кошка, а я не добросердечная старушка.

Бесчувственное тело Эванса не высказывает возражений, и Северус продолжает.

- Одна ночь, ты слышишь? И все.

Почему-то он и сам не особо в это верит.

*****

А наутро нужно идти вести уроки. Северус проверяет Эванса, чтобы убедиться, что дурак спит, а не умер, и уходит в Большой зал на завтрак (он редко завтракает там, но сейчас не может придумать, чем бы еще заняться. Он не может спать, когда Эванс в соседней комнате, и не хочется слоняться слишком долго: если тот проснется, неловкого разговора не избежать. Нет, лучше уйти немедленно в надежде, что Эванс самостоятельно встанет и уберется отсюда еще до чая).

Вернувшись к себе после ланча, Северус обнаруживает, что ему не настолько повезло.

Эванс сидит на том же диване, умывшийся и одевшийся. Когда дверь открывается, он вскакивает на ноги.

- Ох! Привет. Доброе утро… э-э, день, наверное, - он запускает пятерню в волосы.

- Я вижу, вы встали. Замечательно. Я покажу вам, где выход.

Эванс мгновенно меняется в лице, потом овладевает собой и нервно улыбается.

- Это ваши комнаты в Хогвартсе? – он оглядывает старую мебель, вереницы полок с книгами, с которыми Северус никак не может расстаться (одежду или фотографии он легко готов сжечь или закопать, но книги – это книги).

- Да, ну, ничего особо выдающегося. Ни цепей, ни кнутов – вопреки мнению моих студентов, - Северус замолкает, осознав, что это может быть воспринято как попытка пошутить. С Гарри Эвансом? Немыслимо. – Пойдемте? – он делает движение по направлению к двери.

Эванс, кажется, не замечает этого. Он прохаживается по комнате Северуса, разглядывая фотографии над камином, тисненые корешки нескольких разваливающихся книжек. Северус невольно наблюдает за ним несколько мгновений; несмотря на нервическую прямоту, в движениях Эванса есть и легкость, и грация. Нечто неявное заставляет смотреть на него, заставляет забывать, что ты смотришь на него, пока он не заговорит или не сделает какую-нибудь глупость, возвращая тебя к действительности.

- Музыка? – Эванс садится на корточки перед коробкой пластинок (явно слишком плохо запрятанной). – Э-э, маггловская музыка? Никогда бы не подумал…

Северус ощущает на языке привкус страха.

- Что бы вы не подумали?

- Что вы… слушаете музыку.

Северус незаметно делает резкий вдох-выдох. О нем могли думать как о человеке, который… не слушает музыку. У него в голове звучит Шекспир («игр не любит, как ты, Антоний; музыке он чужд»*).

- Я слушаю музыку, - отрезает он, и Эванс кивает, явно ошеломленный его горячностью.

- Я вижу, - он кусает губы. – The Clash… Боуи! Просто великолепная пластинка! Дилан, конечно…

- Если вы не догадались, у меня еще есть уроки. Я не могу тут простаивать, сравнивая наши вкусы в маггловской музыке. И я полагал, события прошлой ночи будут больше вас заботить. У вас украли бумажник.

Кажется, это только забавляет Эванса.

- Сомневаюсь, что это принесет кому-то много пользы. Мои кредитки слегка просрочены.

Северус гадает, не получил ли молодой человек сотрясение мозга во вчерашней стычке. Он сносно залечил рану на голове, но теперь подозревает, что стоило проконсультироваться с Помфри.

- Как бы там ни было…

- Как давно вы преподаете здесь?

- Почти пять лет, хоть это и не ваше…

- И вам нравится?

Северус фыркает.

- Не то, чтобы. Но у меня не было особого выбора, верно? – он останавливается, понимая, что нет ни малейшей причины выдавать такую информацию практически незнакомому человеку. Эванс ведь не держит у его горла палочку. Эванс не подливал Веритасерум ему в чай. Нет никакого оправдания, ни малейшего.

- Что? Что вы имеете в виду? – Его гость слишком неаккуратно держит «Blonde on Blonde», и Северус ловит себя на том, что стискивает зубы.

- Побыть кровожадным Пожирателем Смерти – не лучшая строка в резюме. И как бы ни был приятен наш разговор, есть и другие формы пыток, которые я не могу оставить без внимания.

Эванс внезапно поднимает голову, кривя губы в какой-то странной улыбочке.

- Вы знаете, вы… и правда… очень… забавный. Я не ожидал.

- Не слушает музыку, нет чувства юмора, - учитывая ваше мнение обо мне, Эванс, стоит задуматься, что вам наговорили… - Северус запинается и замолкает. Он не упоминал Лили Эванс при ее проклятом кузене и не собирается, нет и нет!

Эванс быстро заполняет паузу.

- Хорошие вещи. Всегда – и только – хорошие вещи, – он останавливается, пробегая пальцами по корешкам пластинок. – Как бы там ни было, спасибо. За прошлый вечер. Вы могли бы оставить меня истекать кровью там в аллее.

- Вы не будете мне благодарны, когда заглянете в зеркало. Я боюсь, останется еще один шрам.

Руки Эванса замирают. Он бледнеет еще больше, если это вообще возможно.

- Что?

- У вас на лбу была рана, от какого-то тупого предмета. Не уверен, помните ли вы. Я полностью залечил ее, но кожа все еще тонкая. Может остаться отметина.

- Ох, - Эванс неуверенно поднимает руку к линии волос. – Ох, - снова произносит он.

- Я заметил… у вас на лбу… - Северус сам не понимает, отчего ему вдруг стало так неловко, будто странная тревога парня заразна. Он ведь не сделал ничего неправильного. Он ведь не раздевал мальчишку догола и не устраивал ему тотальный досмотр. Он ведь не…

- Ага, - перебивает Эванс, - это… старый шрам. Ударился головой, когда был маленьким.

- Это кое-что объясняет. – Черт, снова похоже на шутку. Возьми себя в руки, Северус. – А теперь, если вы уже закончили рассыпаться в благодарностях, я буду признателен, если вы уберетесь.

Эванс несколько мгновений не двигается, продолжая водить рукой у лба. И Северуса охватывает необъяснимое чувство, что он наблюдает нечто очень личное, тайное. Жаль, что Эванс до сих пор не поднялся; он ведь знает, где здесь выход, может, ему нужен еще какой-то стимул.

Эванс облизывает губы.

- Я знаю, вы до сих пор злитесь…

- Не смешите меня…

- … но я не думаю… может, сходим куда-нибудь? И поболтаем чуть-чуть? Наедине?

- Эванс, - вздыхает Северус и закатывает глаза, - а чем, по-вашему, мы занимаемся?

- Ох. Ну да, - Эванс снова краснеет. Северус очень удивлен, что он не забыл того, как краска медленно заливает кожу, - будто он видел это с тех пор, как они расстались, представлял себе, или это ему снилось, или…

О боже.

- Выметайтесь, - шипит Северус, проклиная внезапно бросившуюся в лицо кровь. – Я все сказал… я надеюсь, вполне ясно… - он не может не заикаться (как подросток, честное слово). Гнев или смущение всегда оказываются сильнее его, и он становится беспомощным, неуклюжим и смешным.

- Простите, простите. – Эванс подходит к нему, и Северусу непонятно почему хочется закрыться руками (пусть он не тронет меня, пусть), вытолкать незваного парня за порог и вон по чертовой лестнице. – Есть вещи, которые вы должны знать. Я должен поговорить с вами.

- Мне надо вести уроки, если вы еще не заметили…

- Дайте мне пять минут, только пять минут…

- У меня нет времени для…

- Слушайте меня, - Эванс надвигается слишком близко. Так Северус может разглядеть маленький шрамик у него на лбу, все еще розоватый на фоне безупречно белой кожи, и у Северуса невольно подергиваются пальцы.

- Я… - парень останавливается. Открывает рот. – Я… - снова начинает он.

- Да? Я слушаю.

- Ох… боже… - выдавливает Эванс, прежде чем сложиться пополам. Северус успевает подумать, что мальчишка смеется, прежде чем понимает, что его бьют судороги, а тяжелое дыхание и дрожь вызваны болью.

- В чем дело? – спрашивает Северус, совершенно позабыв о своем гневе, будто того никогда и не было (только призрак, тень).

- Послушайте… меня… - выдавливает Эванс, держась за голову. – Вам… надо… - на фоне темных волос видно, как побелели костяшки его пальцев.

- В чем дело? – снова повторяет Северус и тянется к нему, не успев остановиться.

- Не трогайте меня, о боже… - Эванс дергается, уворачиваясь от руки Северуса, - моя голова, боже…

- Episkey, - произносит Северус, взмахнув палочкой. – Restituo, - делает он еще одну попытку. – Restituo!

- Слушайте, - хнычет Эванс, - я знаю…

- Я пойду за помощью, - шипит Северус, направляясь прочь из комнаты. От паники, адреналина в крови и еще чего-то неизведанного у него трясутся руки.

- Не… уходите…

- Я приведу помощь, - снова повторяет Северус, и его уже нет в комнате, он уже несется по подземельям. Он идет быстро, благо длинные ноги позволяют шагать широко, а иногда даже переходит на бег. Когда Северус наконец добирается до лазарета, у него слишком сбивается дыхание, чтобы что-то объяснять, и он может выдохнуть только: «Идемте… прошу…» - пораженной мадам Помфри, прежде чем броситься обратно в свои комнаты.

Которые оказываются пусты.

Северус делает по ним несколько кругов, доходит даже до того, что заглядывает под диван и под собственную кровать, распахивает дверцы шкафа и гардероба, пока мадам Помфри не спрашивает: «Все в порядке, дорогой?» - голосом, каким она обычно разговаривает с поранившими голову детьми.

- Уйдите, - огрызается Снейп, заливаясь краской от ужаса и стыда. Пофри хмыкает и уходит, не слишком вежливо захлопнув за собой дверь. Оставшись в одиночестве, Северус стискивает зубы, а потом зовет в пустоту.

- Эванс? Куда, черт подери, вы делись?

Ответа нет. Он переходит в спальню и зовет снова.

- Эванс? Эванс! – и, наконец. – Гарри!

Ответа нет. Северус выдыхает, и его выдох проносится по пустым комнатам, как гром.

*****

Ты сказала, что любишь и думаешь обо мне,
Но знаешь, ты можешь ошибаться.
Ты сказала мне, что хочешь прижимать к себе,
Но ты знаешь - ты можешь сломаться.
Я просто не могу делать то, что раньше,
Я не могу умолять тебя дальше.
Я хочу отпустить тебя
И отправиться вслед;
И когда время пройдет,
Кто-то из нас упадет,
А кто-то останется позади,
Когда ты пойдешь своим путем, а я своим.

Bob Dylan "Chances Are, You'll Go Your Way and I'll Go Mine"

* Шекспир. Юлий Цезарь, перевод И.Б. Мандельштама

Часть третья: Половина

Департамент Квантовой Магии – крошечный, но и сам Университет Магического Лондона (который Гарри предпочел значительно более крупному и популярному Университету Волшебных Искусств в Йоркшире) невелик. Разумеется, все его друзья (и больше всех Гермиона) были в шоке, когда он решил продолжать обучение вместо того, чтобы стать аврором. В Хогвартсе учеба никогда его особенно не привлекала, но после войны все изменилось. Гарри объяснил им, что это только пока он не выяснит, чем хочет заниматься, но на самом деле он просто не хотел больше сражаться. И не знал, будет ли он готов сражаться когда-либо еще.

- Доктор Холл? – Гарри с пачкой проверенных сочинений стучит в дверь своего руководителя.

Больше всего Элеанор Холл напоминает Луну Лавгуд – будь той далеко за тридцать, обзаведись она дюжиной кошек и начни одеваться в черное. Она со своими чуть вытаращенными глазами выглядывает из офиса, из открытой двери сочится дымок ладана.

- Гарри! Как я рада тебя видеть. Заходи.

Он кладет сочинения ей на стол и убирает со стула стопку книг, чтобы сесть.

- Ну, как у тебя дела? Не слишком загружен, надеюсь?

- Относительно, - признает Гарри. – Годовалый малыщ найдет, чем тебя занять.

- Ах, ну конечно. Как я могла забыть? А мальчики хорошо ладят?

Гарри невольно улыбается – как и всегда, когда думает о своих детях.

- Как ни удивительно, да. Нам невероятно повезло.

- Так это замечательно. Но раз уж ты пришел, должна сказать, что мне очень понравились кое-какие твои проекты. У тебя есть пара по-настоящему уникальных идей по поводу магических путешествий во времени.

(«Это уже похоже на одержимость, - хмурясь, говорит ему Джинни, показывая на стопку книг. – И ради чего? Часы перестали идти, Гарри. И ты не знаешь, сможешь ли еще когда-нибудь вернуться туда».

В ту ночь они страшно ссорятся; по правде говоря, это единственная их ссора за все время. И из-за чего? Из-за одержимости).

- Я рад, что вам понравилось, - возвращается в реальность Гарри. – Это все только наброски, но я сейчас много читаю. Я доведу это до ума, думаю.

- Твоя идея относительно привязанности путешествия к слову или мысли… я никогда не встречала ничего подобного. Интересно, почему это пришло тебе в голову?

(- Это очевидно, верно? – вздыхает Гермиона, не в силах сдержаться. Гарри не перестает говорить о своей второй встрече со Снейпом, и хотя еще несколько месяцев назад Гермиона клялась, что не будет помогать, теперь она чуть не тянет руку, как в классе. – Часы не позволят тебе рассказать ему о будущем. Вот почему тебя утащило и в первый раз, и во второй, как раз прежде чем ты что-то сказал.

- Но эта боль… почему…

- Потому что ты не мог просто исчезнуть у него на глазах. Он бы понял, что что-то не так. Тебя могло унести, только когда вы не были вместе.

Гарри с открытым ртом пялится на нее. Гермиона закатывает глаза.

- На этом все, хорошо? Я не собираюсь ничего тебе больше говорить).

- Гарри? – доктор Холл с любопытством наблюдает за ним. Он снова возвращается в реальность, во второй раз (Гарри готов поклясться, что витает только в этом кабинете, может, дело в том, что его руководитель курит не только ладан). – С тобой все в порядке?

- Да. Я… в порядке. Извините… просто задумался.

- Ну, это можно понять. Я слышала, ты будешь говорить на грядущем Дне Памяти?

- Э-э, возможно. Теоретически, - Гарри еще не согласился окончательно, а чертово Министерство уже разрекламировало. Даже думать об этом было невыносимо.

- Это очень мило с твоей стороны. Мы с родителями всегда бойкотируем это событие – по личным причинам. Но я уверена, что ты отлично справишься.

Гарри улыбается ей машинально - в этом он все больше совершенствуется.

В тот вечер дети у бабушки с дедушкой, а Джинни гуляет с какой-то коллегой. Оказавшись в своей комнате, Гарри пытается читать, но у него не идет. Он достает чистый лист бумаги в надежде начать речь, которую его буквально заставили произносить, но слова кажутся неискренними. Пустыми. Гарри комкает бумагу, швыряет в угол. Потом ложится на постель, включает радио.

«Из-под моего окна уйди, уезжай на скорости…»

Он выключает радио.

Вспоминает, как вернулся в настоящее после второй встречи со Снейпом. У Гарри становится сухо во рту, мир начинает кружиться, и он осознает, что если упадет, то не сможет подняться. Потому что Снейп (который краснел, когда пил чай), Снейп (который слишком легко напивался), Снейп (который скорее подавился бы смехом, чем позволил себе рассмеяться) мертв. До сих пор мертв. И неожиданно это разбило сердце и самому Гарри.

Он знает, что должен был бы пожалеть о смерти Снейпа, еще когда увидел воспоминания в Думосборе. Когда понял, что тот любил его мать и посвятил всю свою жизнь попыткам остановить Темного Лорда и спасти мальчика-который-выжил, раз за разом рискуя собой ради тех, кто относился к нему, как к грязи. Гарри должен был бы пожалеть о смерти Снейпа, и он пожалел, о, да; она лежала камнем у него на сердце, ярмом на шее. И все же…

Она не жгла так больно прежде. Прежде чем Гарри увидел потертую мебель в его гостиной. Прежде чем узнал, насколько старой и исцарапанной была его пластинка "Young Americans" или как Снейп начинал скалиться, когда кто-то брал его альбомы Дилана.

Она не жгла так больно прежде. Как рана, которая не затянется никогда.

Отметина, после которой останется шрам.

*****

(Октябрь. Северусу 26, Гарри 22)

Нагруженный чемоданом, переносным лабораторным набором и охапкой книг Северус не замечает молодого человека, пока не сбивает его с ног.

- Смотрите, куда вы… - рычит он, а упавший человек начинает извиняться.

- Простите, я…

Из-за очков с тяжелой оправой на Северуса глуповато моргает Гарри Эванс. Северусу требуется пара секунд, чтобы осознать это. Он роняет все, что нес.

- Вы… - заплетающимся языком выдавливает он.

- Снейп! – вскрикивает Эванс, расплываясь в широкой заразительной улыбке. Он быстро оглядывается, будто внезапно перестал узнавать местность. – Это… правда вы. Сто лет прошло.

Эванс быстро поднимается на ноги, обтирая ладони о джинсы. С каждой их встречей парень одет все страннее. Сейчас он кажется мокрым, будто в одежде зашел под душ или попал под проливной дождь. Смех, да и только, учитывая, что большую часть дня было совершенно безоблачно. Не в первый раз Северуса посещает странное ощущение, что Эванс появился из какого-то совершенно другого мира. Разумеется, Северус не говорит этого. Похоже, он вообще не в состоянии ничего сказать сейчас.

- Простите, что так врезался в вас, - продолжает Эванс, подбирая несколько упавших книжек Северуса. – Я очень спешил. Не думал, что встречу кого-то знакомого… в этом районе.

- Ох, - Северус теряется. – Ну.

Эванс не перестает улыбаться, это слегка неприлично. Кажется, он даже и не собирается дать Северусу пройти.

- Как у вас дела? Как… школа?

- Как и всегда, - Северус собирает свой багаж и пытается продолжить путь. Эванс встает у него на дороге.

- Извините меня за нашу последнюю встречу. Я понимаю, от меня одни проблемы. И потом исчезнуть так внезапно… я…

Северусу кажется, что парень придумывает эту историю на ходу.

- У меня головные боли. Когда они случаются… мне нужно специальное лекарство… так что остается немедленно пойти и достать его.

- У меня встреча, - перебивает Северус, направляясь мимо молодого человека. Он не собирается стоять тут и позволять себя дурачить. Несколько мгновений Северус слышит только собственные шаги и злорадно улыбается, представляя оставшегося позади Гарри Эванса – оставшегося в пыли. А потом раздаются шум и шаги – и вот парень (как всегда, изящный) уже поравнялся с ним.

- Ваши книги.

- Я же сказал вам, что иду на встречу и у меня нет времени на всякую… - Северус останавливается. Эванс продолжает держать книги, которые он подобрал с дорожки после их столкновения.

- Ваши книги, - повторяет Эванс снова, и Северус вырывает их из протянутых рук. При этом он роняет две другие книги, которые до этого с трудом удерживал под мышкой, и Эванс немедленно наклоняется, чтобы поднять их.

- Будьте любезны не хватать мои вещи. Я вполне могу…

- Где будет эта ваша встреча?

- Разумеется, это не ваше дело…

- Мне некуда податься. Я мог бы проводить вас туда, если не слишком далеко. Помочь вам со всеми этими… вещами.

«Ты мог бы взять и отвалить, вот что ты мог бы сделать». (Слова звучат у Северуса в голове, но у него недостает ярости озвучить их. Неделя была длинной и изматывающей).

- Я не нуждаюсь с вашей помощи, благодарю, - отрезает он, выхватывая оставшиеся книги из рук Эванса. Удерживая всю пачку подбородком (он вполне осознает, насколько смешно выглядит), он коротко и резко кивает Эвансу, прежде чем снова развернуться и пойти своей дорогой.

Эванс догоняет его за один удар сердца. Или за несколько ударов (сердце Северуса почему-то бьется слишком быстро). Они оба склоняются над дорожкой. Северус пытается собрать вещи как можно быстрее, отчего его руки становятся еще более неуклюжими.

- Куда вы направляетесь со всем этим?

- Еще раз: у меня нет ни малейшего желания или намерения обсуждать это с вами.

- Но вы наверняка могли… я не знаю… уменьшить все? И унести в чемодане.

Северус закатывает глаза и распрямляется.

- У вас на все готов ответ, не так ли, Эванс? И как только я без вас обходился двадцать шесть лет?

- Двадцать шесть? Вам двадцать шесть. Ну конечно же. Тогда… - парень замолкает с рассеянным видом. У Северуса нет времени, чтобы тратить его на имбецилов.

- В любом случае, я выяснил, что родственники-магглы очень не любят магически уменьшенные книги. Особенно…

- У вас есть родственник-маггл? Я и не знал, как его зовут?

Вот проклятие. «Маггловские болезни: Справочник» начинает выскальзывать у него из пальцев.

- Послушайте. Я и так уже достаточно опоздал. Если вы обещаете обращаться с моими книгами хоть с некоторым уважением и – бога ради – молчать, так и быть, можете сопровождать меня, - Северус рассчитывает, что выйдет оскорбительнее. Если уж придется терпеть общество молодого человека, размышляет Северус, Эванс может попробовать быть полезным. Северус не ожидает, что это неохотное предложение вызовет разлившееся по лицу Эванса блаженство.

- Нем как могила, - обещает Эванс, и его широкая улыбка тепла, будто нагретый солнцем камень.

- Этого мало, - огрызается Северус, но улыбка Эванса не тускнеет.

*****

Он твердо намерен спровадить своего спутника, когда они придут на место. Северус и врага не подвергнет обществу своей двоюродной бабки и грязи и вони ее муниципальной квартиры. Однако Эванс остается с ним: открывает входную дверь бетонного многоквартирного дома, молча поднимается позади него по лестнице. Эванс не делает ни одного из ожидаемых Северусом замечаний: ни про обветшалость здания, ни про смесь кухонных запахов от всех жильцов, ни про отваливающуюся с пожелтевших стен краску. Он даже не язвит о наличии у Северуса маггловских родственников, хотя, возможно, он уже знает об этом от Лили. И все же общество Агнеты Снейп – это совсем другое дело.

- Вы можете просто положить книги здесь, - бормочет Северус, когда они подходят к квартире бабушки (номер 412, железная «4» давным-давно исчезла, и ее тень едва различима на потускневшей краске двери).

- Хотите, я подожду где-нибудь? Если вы, конечно, ненадолго. Ну, или если вам нужна компания…

- Не обсуждается, - отвечает Северус резче, чем собирался. – Вы сделали вполне достаточно. Не тратьте больше своего…

Его перебивает голос, резкий, как скрежет ногтями по стеклу.

- Северус? Это тебя черти принесли? Как всегда, не даешь мне посмотреть сериал, - из квартиры 412 выглядывает маленькая ссохшаяся старушка. Агнета сегодня в форме, ее черные волосы торчат во все стороны, а на одежде пятна от еды. Голос – другое дело, открыв дверь, она начинает жутко кашлять, а потом сплевывает на пол что-то ужасное. Северус смотрит под ноги.

- Господи боже, да ты как ходячий труп. Еще кого-то притащил с собой? Не знаю, чем ты думал, у меня тут, черт возьми, не гостиница. Ну чего стоишь как пень, заходи, заходи, - и не успевает Северус возразить, как бабушка хватает Эванса за руку и втягивает его в внутрь. Прежде чем исчезнуть в недрах квартиры, Эванс бросает на Северуса взгляд, полный изумленного ужаса. Северус вздыхает, уже не удивляясь тому, что Эванс вновь сумел проскользнуть тайком в его жизнь. Однако идет следом.

Бабушка уселась в гостиной на единственное кресло точно напротив орущего телевизора (изображение то и дело пропадает). Квартира завалена стопками журналов едва ли не в рост Северуса, конвертами с газетными статьями и вырезанными купонами, просто всякой всячиной, найденной на улице. Окно закрыто связанными и склеенными вместе картонками. («Это небезопасно, - как-то сказала ему бабка, - небезопасно, когда все эти люди смотрят на тебя. Они могут увидеть что угодно, просто что угодно». Вскоре после этого он принес ей шторы, за что она зло посмеялась над ним, а затем запечатала их в пакет, который добавился к ее «штабелям». Агнета была как дракон, свернувшийся на золоте).

Эванс неуклюже застыл посреди комнаты, явно стараясь ничего случайно не свалить, а Северус отступает в смежную кухоньку. Открыв маленькую сумку, он достает разные мясные и сладкие пироги и замороженные продукты – бабке хватит на какое-то время. Северус заказал домовым эльфам «маггловскую еду, которую легко хранить», и вот что они смогли предложить. Особой благодарности они явно не получат.

- Какого черта ты там делаешь, гремишь! – хрипит Агнета. – Я не слышу свой проклятый сериал! Сама не знаю, зачем я это говорю – некоторые люди настолько тупые, что слов не понимают! Да у нее интрижка, ты, засранец! – последнее было обращено трещащему телевизору. Когда Северус оборачивается на Эванса, у того глаза в пол-лица.

Северус выкладывает остаток продуктов и возвращается в гостиную. Двоюродная бабушка не проявляет интереса ни к чему, кроме телевизора, пока не начинается реклама, так что они с Эвансом просто молча ждут. Когда актер начинает восторженно вопить про жидкость для мытья посуды, Агнета смотрит на них своими черными птичьими глазами.

- Так и кого это ты привел ко мне? Своего голубенького дружочка? – она по-крысиному смеется.

Северус застывает на месте. Наедине он еще может терпеть эту женщину, оскорбления ему не в новинку. Но когда кто-то становится всему этому свидетелем, куда тяжелее. Эванс покраснел, как рак, и у Северуса сжимается все внутри.

К его удивлению, Эванс заговаривает первым.

- Вообще-то, Северус и моя… кузена знакомы со школы. Я предложил помочь ему донести сюда книги, - Эванс говорит спокойно и уверенно, и Северус гадает, может, тот не понаслышке знаком с такими мерзостными родственниками.

Агнета рассматривает их оценивающим взглядом.

- Непохоже, чтобы ты на него запал, это точно, - она снова кашляет и колотит себя по груди. Потом кивает в сторону Северуса. – Он на редкость странный. Ты поберегись, парень. Не знаю, зачем я впускаю его в дом, еще заражусь чем-нибудь.

Как всегда, подавленный, Северус оглядывается, чтобы посмотреть на реакцию Эванса на последнюю часть. Удивительно, но тот не кажется смущенным – скорее, взбешенным. Эванс отрывает рот, и Северус заблаговременно перебивает его.

- Как твои легкие? – спрашивает он бабушку, открывая лабораторный набор.

- Ни черта дышать не могу. И головные боли снова. И я не собираюсь есть то, что ты мне принес. Мне от таких, как ты, благотворительности не надо, и знать не хочу, что вы там кладете в пироги. Еще отравишься.

Она всегда так говорит, но всегда ест его еду. Северус стискивает зубы, когда снова начинается сериал Агнеты.

- Дышать сложнее утром или ночью?

- Ночью. Заткнись, а? Гемма, должно быть, беременна.

- Головные боли… обычно бывают в какое-то определенное время?

- Обычно после обеда. Жуткая вещь.

- А что с желудком? Были еще проблемы?

Эванс наблюдает за их разговором молча, и Северус благодарен за это.

- Нет, после той гадости, что ты мне дал, все нормально. Поди отравить меня, старушку, пытаешься.

- Дай я быстро посчитаю твой пульс?

- Я не настолько дура, чтобы позволять тебе к себе прикасаться. Господь знает, где твои руки были до этого, - однако Агнета протягивает руку, Северус берет пальцами ее запястье и медленно считает. Наконец удовлетворившись, он отпускает ее. Листает одну из книжек, сверяясь с оглавлением, потом с недовольным видом откладывает ее. Новые издания – одна трата времени. Он берет одну из своих любимых книг, «Займемся маггловской медициной», и просматривает главу о заболеваниях дыхательных путей.

- Я собираюсь приготовить средство от этого кашля. Полагаю, это займет несколько часов, так что я вернусь завтра. Твоим легким оно тоже должно помочь. И ты должна сходить к врачу…

- К врачу? Чего это ради? Они тебя в гроб сведут, а еще они в основном иностранцы. Ужасные люди. Это небезопасно.

- Хорошо, - Северус поднимается, собирает сумку. Кивает Эвансу, который продолжает с ошеломленным видом смотреть на все это. – Тогда на сегодня хватит. Я зайду завтра примерно в… десять? Половине одиннадцатого?

Агнета, кажется, едва замечает его.

- Когда захочешь. Ей-богу, ты всегда так делаешь.

Северус направляется к двери, и Эванс идет следом, сжимая кулаки. У него явно есть что-то на уме, но Северус не хочет об этом слышать. Слава богу, они оба выходят прежде, чем Эванс успевает хоть слово сказать (а Агнета на заднем фоне бурчит: «Да, выметайтесь. Думала, уж никогда не уйдете»). Собственно, Эванс ничего не говорит, пока они не оказываются на улице на пути к центру города.

- Она не должна так с вами разговаривать, - тихо бормочет он, снова нагрузившись книгами. Северус фыркает.

- Есть много вещей, которые она не должна делать. И тем не менее.

- Вы ее единственный родственник? – спрашивает Эванс, не желая оставлять эту тему.

- Единственный, который с ней разговаривает, это да, - Северус хочет замолчать, он по горло сыт этим разговором, но слова льются из него неудержимым потоком, как желчь. Должно быть, это Гарри Эванс на него так действует. Наверняка он. – Агнета сестра моей бабушки. Она редко была дружелюбна с нашей семьей, но однажды она… повела себя очень хорошо… с моей матерью. – Он помнит это даже сейчас: его мама, в синяках и с разбитым носом, в углу, а Агнета, его злобная невежественная бабка, вышвыривает внука из дома («ты держись от нее подальше… видела б тебя твоя мать, она бы сгорела от стыда… ты жалкий трус…»), с сумасшедшим бесстрашием закрывает дверь перед носом пьяного отца Северуса, хоть он и сыплет проклятиями и в ярости колотит по тонкому дереву так, что оно грозит сломаться.

Ублюдок не возвращался домой почти две недели. И Северус начал надеяться вопреки всему, что он не вернется никогда.

- А чем, по ее мнению, вы занимаетесь? – спустя мгновение спрашивает Эванс, отрывая Северуса от воспоминаний.

- Она думает, что я химик.

Гарри издает короткий хриплый смешок, и пару минут они идут в дружелюбном молчании. Северус не может не думать, когда Эванс исчезнет в этот раз. Будто прочитав его мысли, молодой человек говорит:

- Куда вы идете сейчас?

На город начинают спускаться сумерки, багровое облако закрывает обычно серое небо. Северус ежится: не по сезону холодно.

- У меня есть комната в городе. У бабки – что очевидно – нет ни места, ни желания предложить мне остаться, но я должен поставить зелье на огонь на несколько часов.

- Почему вам просто не аппарировать обратно в Хогвартс?

Северус не находит, что сказать. У него нет какого-либо осмысленного ответа даже для себя самого. С учительской зарплатой было бы куда лучше не платить за гостиницу каждые несколько месяцев, но номер в отеле кажется нужным. Ему надо разделять ту и эту части своей жизни. Вот почему он редко возвращается в Спиннерс-Энд по выходным и праздникам; ему нужно удерживать эти два мира настолько далеко друг от друга, насколько это возможно.

В ответ на вопрос Эванса он бормочет что-то про время, и того, кажется, это удовлетворяет.

- Вы… не хотите выпить по кружечке, или чего-нибудь перекусить, или… не знаю? – тихо спрашивает Эванс. И снова у Северуса создается четкое впечатление, что молодой человек нервничает. У него начинает слегка ныть затылок.

- Я обнаружил, что после посещений бабушки у меня нет особого аппетита. Может, в другой раз.

- Хорошо. Конечно. – Они продолжают идти по улице. До гостиницы, в которой обычно останавливается Северус, всего несколько домов; по всем параметрам это подозрительное местечко, но он очень привык к нему. Северус незаметно начинает перекладывать сумки, в надежде упростить передачу книг.

Должно быть, Эванс что-то заметил, потому что он внезапно заговаривает:

- Я мог бы пойти с вами, если хотите. Просто чтобы занести книги в ваш номер. И, если надо, я могу помочь с зельем. Не знаю, правда, сколько от меня пользы – асом в этом я никогда не был – но если вам нужно…

Северус не отказался бы от помощи с этим зельем, хоть и не произносит этого вслух. Несколько ингредиентов нужно добавлять одновременно, а чистить и резать сног-корень просто немыслимо долго. Он размышляет.

- Это не была попытка заигрывать, - поспешно объясняет Эванс, и Северусу едва удается не разинуть рот. Он даже не думал… никогда бы не подумал… - Это прозвучало как намек? Простите, я не пытался…

- Нет, конечно, нет, - не думая, перебивает его Северус, смущенный из-за них обоих. – Я не льщу себе надеждой, что… - он захлопывает рот, лязгнув зубами и чуть не прикусив себе язык. Северус не осмеливается даже смотреть на Эванса – вдруг тот покраснел. От этой мысли у него внутри все сжимается.

- Ладно, - спустя мгновение выдавливает Эванс. – Я просто не хотел, чтобы вы… оскорбились.

Они продолжают идти. Вечерний поток наполняет улицы, молчаливые парочки торопятся домой из пабов, на их лицах написано напряжение. Изредка мужчины и женщины смеются и пьяно целуются, но в основном все явно предпочитают оказаться в каком-нибудь другом месте.

- То, что говорила ваша бабушка, это правда? – продолжает молодой человек. – О…

Господи. Это невыносимо.

- О… вы понимаете.

- О чем? – Северус останавливается и оборачивается к нему в бешенстве оттого, что вынужден вести этот разговор с кузеном Лили Эванс. – Что я пытаюсь ее отравить? Что ходить к профессиональному врачу небезопасно? Или что я отравляющий пироги недолеченный педераст?

- Эм… - Эванс дергается. Повышенный голос Северуса привлек внимание не одного прохожего. – Последнее.

- Так что, убежите в ужасе? Позвоните в полицию? Должен вам сказать, что любого, кто не женат, не обручен или не чист, как свежевыпавший снег, моя бабка считает педерастом или коммунистом. – Северус не собирается продолжать; это не дело Эванса, и ничье вообще, так это или иначе. Хотя он уверен, что ответ вполне очевиден. (Люциус знал еще в Хогвартсе, когда Северус был на первом курсе. И повел себя на удивление порядочно, однажды жутко закляв мальчишку, который назвал Северуса «маленьким грязным альфонсом». Порядочно для Слизерина, по крайней мере).

Это было давным-давно, и Северус почти перестал рассматривать «сексуальность» применительно к себе. Не считая нескольких шокирующих снов и случайной мастурбации (виноватой, отчаянной и ужасающе эффективной), у него мало опыта в этом вопросе.

Не то чтобы это было чертовым делом Эванса.

- Я заберу книги, спасибо вам, - огрызается Северус, хоть в его тоне недостает ярости.

- Ох, ради бога, - Эванс уворачивается от протянутой руки Северуса. – Вы выходите из себя из-за таких мелочей.

- Мелочей? Да как вы смеете…

- Нам обязательно постоянно об этом спорить? Если вы не заметили, это я предлагал зайти к вам в номер меньше тридцати секунд назад.

(Электричество как тошнота, жар как ужас).

Северус не может придумать ответа.

- И это не имеет для меня значения, - мягко добавляет Эванс, - в любом случае.

Гнев Северуса высыхает, как листья, внезапно и быстро, сжимается в маленькие обрывки желтого и оранжевого. Никто из них не двигается. Предложение застывает у него на языке с привкусом страха и сухого воздуха. Дьявол, да это просто смешно. Пригласи парня в свой номер – и к рассвету будешь убит и обобран до нитки. Северус чертов Снейп. Даже не смей.

- Мне действительно… по правде… нужна сегодня помощь в варке зелья. – (Глупость, какая глупость) – Если вы все еще хотите. Это будет не очень занимательно, и быть терпеливым к некачественному исполнению я тоже не могу пообещать.

- Я потрясен. Вы всегда казались таким терпеливым и понимающим…

- Дурак. – Северус поворачивается по направлению к отелю, усмехаясь уголком губ, когда внезапно ощущает это. Просто легкое прикосновение к своему рукаву, меньше, чем на мгновение, за которым не скрыто ни страсти, ни особого значения.

Эванс подталкивает его. Добродушно пихает, как мог бы сделать друг. Так легко и быстро, что Северус не чувствует тепла его кожи, но какой-то причине это кажется очень важным. И рука Северуса теплеет и начинает покалывать (тошнота и страх забыты); он невольно сжимает ручку своего чемодана.

Эванс оборачивается и ухмыляется ему.

- Вы в порядке?

- Это… сюда, - бормочет Северус, направляясь по мощеной улице и пытаясь избавиться от странного ощущения. Гарри Эванс идет рядом с ним. Это удивительно, как и всегда.

*****

Позже, гораздо позже зелье кипит на маленьком огне (Северус наложил на номер несколько заклятий для проветривания), а Гарри Эванс с сонным видом сидит в кресле, подперев голову рукой. Северус постоянно бросает на него короткие беспомощные взгляды (как глотки слишком крепкого напитка), очищая свои инструменты. На пальцах молодого человека до сих пор виноградные кожурки, и несколько кусочков застряло в бровях, когда он потирал лицо. Рана на лбу с момента их прошлой встречи отлично затянулась, не оставив и следа (Северус льстит себе, что это его заслуга), но странный шрам у линии волос Эванса до сих пор заметен.

Северус всегда считал шрамы очаровательными. Бледные шрамы, гладкие на ощупь и отражающие свет свечей, а не выпуклые розоватые, похожие на маленькие детские пальчики на коже. У него были и те, и другие, но против бледных он ничего не имел, а в подростковом возрасте (ну и глупость) считал, что они придают ему флер загадочности. Он тогда еще не понял, что загадочность или что угодно странное или выдающееся – менее чем желательны в глазах его сокурсников.

- Сколько ему нужно стоять? – сонно спрашивает Эванс, равномерно моргая.

- Добрых четыре часа, - Северус делает вид, что не замечает кожуру в бровях Эванса. Он накладывает сохраняющее заклятье на последние пару колб и ставит их в саквояж. Удивительно, Эванс и вправду оказался полезен. Способности у него явно средние, но он подходит к каждому заданию с энтузиазмом и не особо обижается на едкие замечания Северуса. В целом, его можно было бы считать почти достойным партнером по лаборатории, хоть Северус никогда не стал бы в этом признаваться.

- Хммм, - тихо бормочет Эванс. Еще только полночь, и Северус останется на ногах следующие несколько часов, а потом встанет с рассветом; по правде, он терпеть не может сон и неизменные кошмары. От слишком долгого сна он становится вялым, будто много выпил, пальцы распухают, как после горячей ванны. Гораздо больше Северус нравится себе в тощем костлявом состоянии (всегда на тонкой грани истощения, но, по крайней мере, он знает, где эта грань).

А Эванс же, кажется, вот-вот заснет. Явный признак легкой жизни; наверное, он никогда не лежал без сна всю ночь, наверное, он засыпает в тот момент, когда голова касается подушки, и ему снятся пироги и чай со сливками.

- Знаете, вы милый, - рассеянно произносит Эванс, помаргивая.

Северус позволяет себе дернуться.

- Ничего подобного.

- Нет, милый. С вашей бабушкой. Хоть она и ужасная.

С этим трудно поспорить.

- И со мной, - продолжает Эванс, клюя носом. Северус надолго замирает, пока не понимает, что молодой человек уснул. Плечи Эванса поднимаются тяжело и плавно, как бывает только во сне.

Северус следит за кипящим зельем. Воздух наполнен густым пикантным запахом цветов и трав, напоминающим вино с пряностями. Он не мил с Гарри Эвансом. Парень ему даже не нравится, он с трудом может выносить его общество больше часа подряд. Слава Мерлину, им не нужно видеться часто. Слава Мерлину, парень появляется и снова исчезает прежде, чем кто-либо успевает заметить.

- Я не милый, - огрызается Северус на спящего. По крайней мере, у Эванса хватило приличия заснуть в кресле; Северус без особой благосклонности отнесся бы к перспективе делить постель в комнате, за которую платит он, и страшно представить, что Эванс подумал бы утром. Если бы они разделили постель. Чему не бывать. Только не это.

- Я не льщу себе… - бормочет Северус, потом обрывает себя. Иногда он забывает, что не один и не может злобствовать вполголоса без того, чтобы его сочли сумасшедшим. Он забирается в постель и вытягивается, изо всех сил стараясь не обращать внимания на доносящееся с другого конца комнаты тихое дыхание. Наверное, Эванс уйдет утром, может (если Северусу повезет), даже до того, как он проснется.

Зелье тихонько, успокаивающе побулькивает – колыбельная для любого мастера зелий. Не считая того, что теперь ему вторит тихое размеренное дыхание, и от этого странного созвучия руки Северуса начинают выделывать неизвестные вещи, сжиматься, хвататься за воротник, закрывать лицо.

Он успокаивает себя, снова думая об Эвансе и его неизбежном грядущем уходе. Это работает; мысль так приятна, что у Северуса все сжимается внутри, и он переворачивается на бок, чтобы уменьшить боль.

Неожиданно острую.

*****

Утро наступает, как и должно.

Северус просыпается раньше Эванса (неудивительно, учитывая, что он знает о его характере), умывается и одевается прежде, чем гость успел даже пошевелиться. Придя в сознание, Эванс кажется совершенно ошеломленным тем, что уснул, при этом имеет наглость выглядеть так, будто не провел ночь в кресле. Северус был бы помятым, в плохом настроении, с ноющей шеей и торчащими волосами. Эванс же, напротив, выглядит освежившимся, скорее очаровательным, и взволнованным, и…

…не важно.

Северус фильтрует зелье, пока парень безостановочно ходит по комнате, нервно жестикулируя.

- Хотите, я пойду с вами? В смысле, к вашей бабушке?

Северус едва не ахает.

- Чтобы она заключила, что мы провели ночь вместе? Великолепное предложение. Можете хоть сейчас наложить на меня Смертельное проклятие, чтобы мне не пришлось делать это самому.

Эванс тихо смеется, но продолжает кружить по маленькой комнатке.

- Вы часто ее навещаете?

- Чаще, чем хотел бы. – Северус сжимает зубы, но остановиться не может. – Раз в пару месяцев.

- И она постоянно… она всегда… такая?

Северусу внезапно хочется поморщиться, но он сдерживается.

- Верно подмечено. – Он наполняет густой голубой жидкостью еще один пузырек. – Я испытываю искушение сбросить воспоминания о каждом визите в Думосбор. По крайней мере, так я не…

- Что? – резко и так взволнованно перебивает его Эванс, что Северус останавливается и поднимает голову. Молодой человек застыл на месте и смотрит на Северуса так, будто тот занялся пламенем. – Что вы сказали?

- Что я сбросил бы воспоминания в Думосбор. Тогда я не боялся бы так очередного визита. Это была попытка пошутить, я не…

- Думосбор.

- Ну да. У вас… - Северус запинается. – Ваше образование было настолько удручающе неполным, что вы никогда о таком не слышали?

- Мне нужно идти. Мне нужно купить Думосбор, - Эванс лихорадочно ищет куртку, хватает палочку с подлокотника кресла. – Мне нужно… ага.

Он быстро направляется к двери, и Северус вскакивает (в необъяснимом припадке глупости), чтобы проводить его. Эванс мешкает у двери, в его распахнутых глазах – нечто невыразимое.

- Послушайте, я… мы можем встретиться попозже, что скажете? Вы еще ненадолго останетесь в городе?

- Уверен, дольше, чем хотелось бы.

- Тогда я найду вас, да? Я найду вас.

- По правде, это совершенно необязательно.

Эванса явно захватила какая-то мысль, он говорит, не останавливаясь, и нервно крутит пальцы.

- Я найду вас и… угощу вас завтраком, может, или обедом, или…

- Господи, вы не обязаны. Это же не утро после…

Слова выскакивают, прежде чем Северус успевает остановиться и осознать, что говорит. Эванс, уже на пороге, внезапно смотрит ему в глаза, и их встретившиеся взгляды – как удар Северусу под дых; он чувствует, как что-то поднимается у него в горле, колени начинают подкашиваться, а сердце пропускает удар, колотится, будто он пьян…

- В смысле… - это все, что он может выдавить, прежде чем слова замирают на языке. Эванс открывает рот, но не издает ни звука; вместо этого он делает шаг вперед, маленький шажок – как удар сердца, и Северусу кажется, что его может вырвать, прямо здесь, прямо сейчас, на мантию и ужасный гостиничный ковер.

- Не… - едва слышно шипит он. Эванс останавливается, у него на лице, как на пергаменте, написан вопрос. Не – что, Северус? Он ничего не сделал.

- Я не… - начинает Северус, и Эванс делает шаг вперед (неуловимое, порывистое движение) и целует его.

И мир вспыхивает белым.

(На шестом курсе Гарри Поттер не появляется на пиру в начале семестра. Его нет, и Северус не может усидеть на стуле, сжимает зубы, и у него стучит сердце, пока Хагрида не вызывают. Разумеется, Хагрид поднимается и готов немедленно пойти за Поттером, но Северус настолько опьянен облегчением и отчаянием, что пролетает мимо этого олуха, бормоча никому не нужное извинение и все же ощущая, как холодный взгляд Дамблдора буравчиком впивается ему в спину.

Когда Северус добирается до ворот, ему с трудом удается не задушить мальчишку, о чем тот только думал, надевать этот плащ в поезде, и тысяча чертей, что, если бы его не нашли, что, если бы…

Лицо Поттера в крови.

Северус с трудом сдерживает проклятия, прижимает к бокам сжатые кулаки, грубит Нимфадоре Тонкс, но ему наплевать. Он ненавидит проклятого Гарри Поттера, и эту ненависть не остудить ни холодной водой, ни темной магией. Ненавидит, что Поттер способен заставить ужасного Северуса Снейпа паниковать и метаться. Но больше всего ненавидит то, что нельзя протянуть руку, и стереть кровь с его лица, и рассказать ему все.

- Мы были знакомы когда-то. Были знакомы. Ты нес мои книги.

Но поскольку он не может сделать этого, не может сделать ничего, ему остается только ненависть. И он ненавидит проклятого Гарри Поттера. Всегда).

Все заканчивается мгновенно: сладкое прикосновение горячих губ – и Эванс охает (будто ему больно или горячо) и отстраняется. Они невидяще смотрят друг на друга.

Северуса никогда раньше не целовали. Двадцать шесть лет – и его никогда раньше не целовали.

- Ох… боже, - мягко произносит Эванс.

Северус не в силах открыть рот.

- Боже… - снова произносит Эванс, заливаясь краской. – Я не знал, что я… мне так жаль…

- Просто… пустите… - тихо произносит Северус, сам того не осознавая, и от звука его голоса Эванс вздрагивает. Они смотрят друг на друга, а потом Эванс снова хватает его, прижимается губами к тонким губам Северуса, и в этот раз его язык проникает в приоткрытый рот Северуса, маленький влажный язычок, который лижет его собственный, и Северус понимает, что стонет, издает потерянные хныкающие звуки и думает, что умрет от стыда (если когда-нибудь сможет прервать этот пьянящий поцелуй).

- Мне нужно идти, - выдыхает Эванс; и у Северуса влажные губы, а глаза норовят закрыться, но он все же чувствует, как Эванс ускользает от него.

Северус пытается выдавить хоть слово.

- Тогда идите, - хрипит он пересохшим от страсти горлом.

- Мне… так жаль, - повторяет Эванс. Мгновение он не двигается, потом делает шаг назад, еще один и еще, прежде чем повернуться и едва ли не побежать по коридору.

Ему жаль. Как будто это все объясняет, как будто это объясняет, почему у Северуса чешутся глаза, почему по его спине бегут мурашки, почему язык Эванса медом проник к нему в рот.

На гостиничном ковре кружатся, пересекаются зеленые, красные и синие ромбы, чехарда смешанных цветов – как рвота, как изнанка век, когда у Северуса болит голова. Он протягивает руку и хватается за косяк, будто может упасть или его может вырвать. Северус закрывает глаза (его поцеловали, поцеловали), а когда открывает, ему открывается новый мир, мир, которому знакомы прикосновение и вкус губ Эванса.

(«Тогда я найду вас, да? Я найду вас».)

- Тогда идите, - тихо повторяет Северус самому себе, и эти слова на языке, как битое стекло.

*****

Но все часы в округе
Вдруг разом стали бить:
"Не презирайте Время,
Его не победить.

В кромешном мраке ночи,
В объятьях правоты,
Закашляется время,
Когда целуешь ты.

У. Х. Оден «Когда я вышел вечером», перевод Елены Тверской

Часть четвертая: Без двадцати

Они натыкаются на обрывок плотной бумаги, приклеенный к кирпичной стене, по дороге в ресторан (Гермиона давно туда хотела, и по какой-то таинственной причине обязательно надо было пойти сегодня). Рон быстро выступает вперед и срывает ее, но Гарри успевает увидеть скалящийся череп и извивающуюся змею, которая вылезает у него изо рта.

- Метка, - тихо произносит он.

- Как они умудрились их расклеить здесь так, чтобы никто не увидел? Ублюдок, поди, только смылся – жаль, что я его не заметил. Я б ему оставил такую метку, какую он не скоро забудет.

- Мой герой, - ухмыляется Гарри, и Рон закатывает глаза.

Забавно, но Гарри уже почти привык видеть Метку на автобусных остановках и в переулках, на тротуаре и в мрачных уборных. Несколько даже было на дверях соседей Гарри, хотя большинство думало, что это работа каких-нибудь неприкаянных детишек. Сами по себе Метки не были новинкой; они давно появлялись в волшебном мире, наклеенные или нарисованные на стенах. Однако за последний год их стало гораздо больше, Метки встречались даже в маггловских районах. И Министерство не знало, то ли существует обширный заговор, охватывающий многих магов и волшебниц, то ли это просто группка чудаков, играющих в оппозицию. В любом случае, это вызывало недовольство многих. (Как бы печально это ни было, Гарри всегда знал: свергаешь одного Темного Лорда, размазываешь его по стенке – и три новых встают на его место. Снова, снова и, черт подери, снова).

- Миона говорит, ты будешь выступать на Дне Памяти, - непохоже, чтобы это сильно впечатлило Рона, но, по крайней мере, он забыл о Метке. – Серьезно?

Гарри застонал.

- К сожалению, да. Там будет открытие большой скульптуры. Ты бы видел ее, Рон, просто ужас.

- Не еще одна, где ты с голым торсом?

- Нет, слава богу. Просто много рук, держащих палочку – мне даже думать об этом неприятно. А еще там будут голуби.

- Министерство, как всегда, само вкус и утонченность. Наверное, просто предлог, чтобы продать побольше всякой ерунды.

Гарри весело хмыкает, и Рон продолжает.

- Кстати, о ерунде, там папа хотел хогвартский джемпер, но это все ужасно дорого. Может, ты по блату устроишь, чтобы нам скинули пару галлеонов? Был бы хороший подарок на Рождество. Может, еще один для мамы возьму – у них есть «День, когда закончилась война» золотыми буквами на спине…

- Рон, - перебивает его Гарри, чувствуя, что друг его просто забалтывает, и резко останавливается. – Что происходит?

- Ничего. Ресторан прямо за углом, не хочу заставлять Гермиону ждать. Кажется, они здорово делают курицу карри…

- Рон, - снова повторяет Гарри, глядя на него, выискивая легчайшие попытки отвести глаза, румянец, который выдавал бы, что тот нервничает. Внезапно его озаряет. – Кто придет на ужин?

- Ну, ты и я, разумеется. И Гермиона.

Гарри ничего не отвечает, давая Рону возможность сказать все самому.

- И ты… или я уже посчитал?

- Да, - Гарри сжимает зубы, ожидая неизбежного.

- И я… иэтотпареньсгермионинойработы… Гарри, не убегай!

Гарри уже развернулся на месте и пошел в обратном направлении. Рон поспевает за ним.

- Ты не можешь так поступить! – кричит Рон. – Не можешь просто уйти! Гермиона заказала этот столик месяц назад. Ты хоть представляешь, в какой она будет ярости?

- Так ей и надо, - бормочет Гарри, продолжая идти.

- Да ладно, - хнычет Рон, не отставая, - ничего особенного не планировалось. Просто ужин, с парнем, которого знает Гермиона, и она говорит, никаких серьезных намерений… тебе не придется жениться или там…

- Рон, - Гарри останавливается, и друг тут же врезается в него. – Мне это не интересно. Хорошо? Не знаю, сколько еще раз надо повторить.

Несколько мгновений Рон молчит.

- По крайней мере, еще разок, думаю.

- Я иду домой.

- Она меня убьет. А потом тебя. Но сначала меня, - Рон вздыхает. – И что мне ей сказать?

- Скажи ей, чтобы прекратила. Только из-за того, что я некоторое время ни с кем не встречался…

- Гарри… ты никогда ни с кем не встречался.

Гарри как-то забыл об этом.

- Джинни с кем-то встречается, - выдавливает наконец Рон, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

- Джинни ни с кем не встречается, - огрызается Гарри. – С кем ей встречаться?

(Вся затея была ее идеей. Она всегда хотела иметь детей, а усыновить их куда проще, если пожениться.

- Ни один из нас не может получить, кого хочет, - тихо произносит она, и Гарри на мгновение задумывается, кого же Джинни хочет и не может получить. – Но я люблю тебя. Всегда тебя любила. И пусть мы не можем получить того, кого хотим, мы можем завести семью.

Они взяли Джеймса, когда тому был годик, и он чудесный, восхитительный малыш, похож на Гарри; нельзя и представить более очаровательного ребенка. А потом два года спустя мать Джеймса связывается с Гарри и Джинни и говорит, что у нее будет еще ребенок, и она не может оставить его, так почему бы не сказать вашему малышу, что вы можете завести ему братика, настоящего братика, но вы отвечаете нет, как вы могли такое сказать…)

- С кем встречается Джинни? – недоверчиво спрашивает Гарри.

- Ну, с Плам. С работы. Ясно как день, - Рон становится красным как рак.

- И если уж она пытается, все думают, что… может, ты был бы… счастливее..

- Я полностью счастлив, - отрезает Гарри, грубее, чем хотел. (Чертова Плам, с работы? Какого черта она не сказала ему?) – В совершенном, черт подери, блаженстве. Лучше, чем когда-либо.

Он снова поворачивается и идет прочь. Рон позади тяжело вздыхает.

- Я ей скажу, что ты отравился. Снова, - кричит он Гарри вслед.

Гарри не отвечает, концентрируется на ходьбе, потому что от этого ему становится чуть лучше (звучит довольно смешно). Ну и что, что он не встречался ни с кем после… после Джинни, если быть честным? Чего они от него ждали? Он не мог заставить себя хотеть того, кого он не хочет, и не собирался пытаться заводить неловкий вежливый разговор с каким-то парнем, которого он никогда больше не увидит. Здорово, что Джинни снова с кем-то встречается, и молодец, но это не означает, что Гарри хочется тоже. Это не означает, что Гарри захочется когда-либо, когда-либо, черт подери, вообще. И это не означает, что он не доволен целиком и полностью своей жизнью, школой, детьми, односпальной кроватью, что он не, мать вашу, ошеломляюще счастлив, так что все могут пойти к чертовой матери, будь вы прокляты…

(Гарри возвращает обратно в настоящее время в тот момент, когда он пытается извлечь воспоминания из своего разума. Думосбор разбивается у него в руках, осколки камня режут руки, и он, ахнув, роняет их.

В следующий раз он не будет так беспечен, не будет ждать, пока его отзовут. Он собирает воспоминания о смерти Снейпа, и Войне, и Дамблдоре, и Волдеморте и запечатывает их во флакончик. В следующий раз он не будет так беспечен. В следующий раз воспоминания будут уже при нем).

Ослепленный горем и яростью, Гарри не замечает молодую женщину, пока едва не врезается в нее. Она прислонилась к стене дома, согнувшись в жутком приступе кашля. Когда он подходит к ней, пытаясь успокоиться, она обветренной рукой стирает слезы.

- Вы в порядке? – спрашивает он, и женщина, скуля, обхватывает себя руками.

- Эй, - тихо говорит он, кладя ладонь ей на плечо.

Она поднимает голову и смотрит на него: глаза налились кровью, нижняя губа рассечена и начинает кровоточить.

- Я могу вам чем-то помочь? – спрашивает Гарри, и женщина кривит рот.

- Stupefy, - шепчет она, и Гарри ныряет во тьму.

*****

(Февраль. Северусу 27, Гарри 22)

В следующий раз Северус замечает парня первым. Гарри Эванс под большим зонтом прислонился к стене кирпичного здания. У Северуса зонта нет, и он не рискнет наколдовать его в таком людном месте. Он осторожно пересекает улицу, ежась от текущих по волосам и капающих на кожу холодных струек воды. (Позже он спросит себя, почему он не подумал просто уйти, зачем он вообще перешел улицу. Это просто как дурацкая шутка).

- Эванс! – кричит он через залитый дождем тротуар. – Что, Мерлина ради, вы здесь делаете?

Это не может быть совпадением, просто не может. Слишком близко к чертову Министерству, должно быть, есть какая-то причина официального характера или тому подобный вздор. Или может быть (это просто бред), может быть (ты бесполезный идиот), Эванс знал, что Северус будет здесь. Это было достаточно широко оглашено, может быть…

- Жду, - улыбается Эванс своей странной полу-улыбкой, которую Северус знает все лучше и лучше. В последний раз он видел улыбку Эванса за мгновение до того, как тот развернулся и ушел прочь. А до этого… до этого было мгновение перед их… поцелуем (он едва может произнести это слово даже мысленно). Поцелуем. А потом Эванс развернулся и побежал, будто на пожар.

- Могу ли я спросить, кого?

Эванс мешкает, открыв рот.

- Вы мне не поверите, если я скажу, что вас.

Северус мог бы быть гораздо пьянее, чем сейчас, но все равно не был бы готов к этому разговору.

- Да тут чертов ливень, если вы не заметили. И все пабы закрыты.

- Что же вы тогда здесь делаете?

Не успев взять себя в руки, Северус ахает. Так он не знает. Или притворяется (что просто трагедия, потому что у Эванса это отлично получается).

- Министерство, - тихо произносит Северус.

- Правда? А-а. Помогаете им в чем-то, связанном с зельями?

Северус кривит губы.

- Не глупите.

Эванс продолжает непонимающе смотреть на него.

- Значит, хогвартские дела?

Мерлина ради. По лицу Северуса струится дождь, и оттого он еще больше злится.

- Черт подери, конечно, нет. Думаете, Альбус Дамблдор из всех пошлет именно меня по официальным хогвартским делам? Я был на допросе в Визенгамоте, если вы не в курсе. – Эванс снова заставляет его слишком много говорить и слишком мало думать. С отвращением к самому себе Северус разворачивается и идет прочь. Мостовая блестит в свете уличных фонарей, а его собственная тень размазывается, как нефть, по проулку.

- В Визенгамоте? – Эванс срывается за ним. – Но зачем? Дамблдор выступил в вашу защиту… и это было сто лет назад.

- Это было уж точно не сто лет назад! – шипит Северус, разворачиваясь и нависая над Эвансом. – Еще и десяти лет не прошло. И если вы думаете, что одного слова Альбуса Дамблдора достаточно, чтобы смыть позор с чьей-то репутации и души, должен вам сказать, что вы сильно ошибаетесь.

Эванс, слегка испуганный, отступает. Теперь он явно не настолько уверен, как был в начале.

- Ваши суждения лишь выдают ваш возраст, - ухмыляется Северус и идет дальше. Неужели он всю жизнь теперь только и будет, что убегать от Гарри Эванса? (Прежде, чем он успевает остановить себя, в воспоминаниях всплывает поцелуй, бьется в ритме пульса.)

- Вы кажетесь намного старше, чем когда я в последний раз вас видел, - кричит Эванс ему вслед.

- А вы все тот же. – Эванс не отвечает, и Северус не останавливается. Он ждет, что сейчас будет вспышка, громкие протесты.

- Снейп.

Северус не оборачивается.

- У меня есть огневиски.

Шаги замедляются, а потом и вовсе останавливаются. Лишь спустя мгновение Северус понимает, что это он остановился. Он снова оборачивается, у него едва не кружится голова от дежа-вю. У другого конца здания виднеется тонкая фигура Гарри Эванса под большим зонтом. Которая смотрит на него. Лицо Эванса скрыто в тени, но фары проезжающей машины внезапно выхватывают тонкую нервную улыбку. Ускоряясь со скрипом колес на перекрестке, машина также окатывает Эванса водой с ног до головы.

- Эй! – кричит Эванс вслед машине, моментально забывая о Северусе. А тот чувствует, как у него дрожат уголки губ. Эванс просто смехотворен, даже когда (и особенно когда) пытается быть обворожительным.

- Вы, наверное, считаете, что это весело, - бормочет Эванс, с кривой улыбкой подходя к Северусу.

- Вы невероятно обходительны.

- Вы забыли еще про очарователен и умен.

Северус с трудом подавляет смех. Он замечает в руках у Эванса небольшой пакет, видимо, в нем и находится предложенное огневиски. Он задумывается.

- Похоже, мне нужно где-нибудь найти общественный туалет, чтобы наложить мало-мальски приличное сушащее заклятие. Тут слишком много магглов, - продолжает Эванс, хотя Северус готов поклясться, что тот покраснел. Эванс быстро идет к нему и скоро оказывается слишком близко. От него пахнет немного остро, вином с пряностями или ежевичным медом, и их разделяет только край зонтика.

- Вам правда негде остановиться? Снова?

Эванс мотает головой, а дождь начинает идти сильнее, будто вторя его плачевной ситуации.

- И метлы у вас нет, полагаю?

Эванс снова мотает головой, потом внезапно хмурится.

- Эй, не волнуйтесь обо мне. Со мной все будет в порядке. Вам не обязательно стоять тут под дождем. Я… что-нибудь придумаю.

- Вы совершенно невозможный.

- Вы забыли про статный и очень высокий.

В этот раз Северусу не удается сдержать смешок, и он пытается скрыть его за покашливанием. Он не уверен, правда, поверил ли в это Эванс. Почему-то Северус чувствует себя странно, будто что-то даже не вполне осознаваемое стремительно выходит из-под его контроля. Даже несмотря на холодный дождь, он чувствует, как горит лицо, а при мысли о проступающих на скулах красных пятнах у него сжимается все внутри.

Эванс наблюдает за ним, кажется, в нерешительности. Неожиданно его губы растягиваются в ухмылке.

- Что ж, вы по крайней мере можете встать под мой зонтик, - шепчет он. – Если еще пока не уходите. – И этого оказывается достаточно.

- У меня есть номер, - Северус запинается, язык отказывается его слушаться. – Номер в гостинице чуть дальше… если вы захотите. Это не… но если вы захотите…

Парень в искреннем изумлении распахивает свои зеленые глаза. Северус не удивлен.

- Вы… что? Вы позволите мне остаться с вами? – в его голосе нет и капли отвращения.

- По крайней мере, сможете немного обсохнуть. Конечно, это необязательно, если вы предпочтете…

- Нет, эмн… - Эванс весь заливается краской, это заметно даже в свете фонарей, - было бы здорово. Это… правда, спасибо вам.

Северус все же не идет к нему под зонт, несмотря на то, что дождь усиливается.

- Вы ведь не уснете немедленно в единственном кресле, правда?

- О, прекратите.

Эванс рысит рядом с ним и почти комично запинается, пытаясь поспеть за широким шагом Северуса. Иногда рядом с невысоким грациозным Эвансом Северус кажется себе каким-то зверем, крупным, грубым и неуклюжим. Иногда Северус думает, что может просто протянуть руку и сломать эту тонкую шею своей большой длиннопалой рукой. Иногда он вспоминает о поцелуе со страхом и содроганием, как его некрасивые губы касались совершенных губ Эванса…

Хватит.

- Вы такой быстроногий, - бормочет Эванс, и Северус вспоминает, что он не один.

- Вы забыли про блистательный и внушительный.

Молодой человек громко хохочет, и в это мгновение, несмотря на крайнее истощение («Дамблдор выступал в вашу защиту, верно, но некоторых из нас это не убедило, мистер Снейп»), на бесконечный стыд («Мы будем признательны, если вы не станете в ближайшие несколько дней покидать город, мистер Снейп») и, похоже, на полный идиотизм («Могу ли я спросить, мистер Снейп, где вы находились в ночь на 4 июля 1979 г.?»), сердце Северуса пропускает удар. Его проклятое, бесполезное, затянутое в кожу и начисто забытое сердце. Северус стряхивает с себя грязь этого дня и чувствует, как его сердце (а может, не сердце, нечто иное, какая-то безымянная жажда, давно дремавшая в груди) дергается и пробуждается. Расправляет плечи. Моргает. Оглядывает мир широко раскрытыми глазами – от одного звука беззастенчивого смеха Эванса.

Не будь смешным.

- Не надо.

- Не надо что?

Северус в ужасе смотрит на Эванса: он и не заметил, как произнес это вслух. Эванс отвечает ему слегка замутненным из-за запотевших очков взглядом.

- Ничего, - отвечает Северус чуть резче, чем хотел. К счастью, Эванс не обращает на это внимания, и они продолжают свой путь к волшебной гостинице в нескольких домах впереди. В какой-то момент (Северус не улавливает, когда точно) он понимает, что дождя больше нет. Подняв голову, он видит не темные клубящиеся облака, а черную ткань и спицы зонтика, закрывающие обзор.

И осознает, что не так уж против. Эванс избегает его взгляда.

*****

Они пьют за Министерство.

Они пьют за маму Северуса и бабушку Агнету. Пьют за Летицию Сомноленс, создательницу Напитка живой смерти, и за Бартлби Гудмана, придумавшего атакующее звено «голова ястреба» (Северус никогда особо не интересовался квиддичем, но надеется, что это пройдет незамеченным). Они пьют за Альбуса Дамблдора. И за Мерлина Амброзия. Бутылка огневиски быстро убывает, и Северусу становится все лучше и лучше. Можно подумать, это не он весь этот день выслушивал разнообразные оскорбления. Можно подумать, это не он весь день ползал на брюхе, просил прощения, умолял. (Можно повторять «Я был молодой и глупый, глупый и молодой» до тех пор, пока эти слова не набьют оскомину).

По ходу вечера они каким-то образом решают, что Гарри Эванс останется ночевать. Северус не помнит, сам он предложил или это сделал Эванс (с того бы сталось), но так или иначе, вопрос закрыт. Далее следует ожесточенный спор по поводу единственной кровати, и что Эванс, разумеется, может спать на полу или на кресле с жесткой спинкой, но, по правде говоря, кровать достаточно велика для двоих, и в конце концов они оба мужчины и будут в ней просто спать. (Поцелуй маячит у Северуса где-то на заднем фоне, как свет или тепло).

Они пьют за Лили Эванс.

И с этого момента все идет наперекосяк. Северус слишком долго наблюдает, как Эванс снимает куртку, стаскивает через голову свитер. (Смотреть на его голый живот выше сил Северуса, и он отворачивается). Эванс проводит в ванной невозможное количество времени – видимо, принимает душ или даже ванну. Когда он наконец-то выходит, одетый только в футболку и боксеры, от него буквально исходит тепло. Северус уверен, что обожжется, даже если слегка коснется молодого человека, так что ложится как можно дальше от него, рискуя упасть с кровати. Что кажется ему все более и более заманчивым.

Они выключают свет, и начинает течь час за часом, а Северус лежит с плотно закрытыми глазами, кляня себя на чем свет стоит за одну мысль о том, чтобы посмотреть на лежащего рядом молодого человека, его темные волосы на белой подушке, приоткрытый во сне рот. Он ощущает дыхание Эванса на своих губах и ресницах. Он не может спать. И не будет открывать глаза.

От Гарри Эванса пахнет просто восхитительно.

В нем медленно зарождается паника, как и всегда. Он изможден, но не может спать и не может вспомнить, когда в последний раз лежал в постели с другим человеком, боится слишком громко дышать или слишком много ворочаться, и черт подери, он не откроет глаз, даже на секунду, даже чтобы просто взглянуть на профиль парня, даже чтобы увидеть его вдавленную подушку, его руку на одеяле, его шею… шею…

Северус открывает глаза, и его встречает взгляд зеленых глаз.

- Не могу заснуть, - торопливо выдавливает он. В ответ Эванс только сонно моргает, но не говорит ни слова. В комнате слышится только их дыхание; запах кожи парня щекочет Северусу ноздри. Каждой клеточкой тела Северус ощущает вдохи и выдохи Эванса.

- Ты только что спал, - секунду спустя шепчет Эванс.

- Нет, не спал.

- Спал. И, наверное, видел кошмарный сон.

Северус поверить не может, что ему приснился кошмар, о котором он не помнит. Обычно они застревают в памяти надолго после пробуждения, тяжело покачиваясь, как повешенные тела.

- Ты вначале даже вскрикивал. Я уж собирался разбудить тебя, но потом ты затих. Я даже не слышал, как ты дышишь.

- У меня… бывают плохие сны, - признается Северус, почему-то стыдясь этого, будто это какая-то слабость. Он рад, что темно, хотя такой ракурс не уменьшает размеров его носа и не скрывает его неприятные тонкие губы. Но Эванс спокойно вдыхает и выдыхает и, похоже, ему все равно.

- Я не знал, - бормочет молодой человек. – У меня тоже.

Долгое время они не разговаривают, но кажется, что звук их дыхания эхом отдается по комнате. Несмотря на то, что они молчат, в комнате как-то слишком шумно, или, по крайней мере, так кажется Северусу. Он открывает было рот, но так и не придумывает, что сказать. Гарри почти неощутимо придвигается ближе.

- Что тебе снится? – мягко спрашивает он, и Северус пожимает плечами.

- Так… разные вещи. – Его поле зрения заполняет море белых масок, поглощает Лили Эванс, поглощает останки его матери, и зеленые глаза, и темные волосы, и улыбку, сверканием подобную искре…

Внезапно Гарри морщится, и в его лице столько боли, что у Северуса перехватывает дыхание. Это невыносимо. Нестерпимо.

- Не могу, - не сдержавшись, шепчет он.

- Не можешь что? – в полутьме видно, как Гарри хмурится.

У Северуса пересыхает во рту и начинают дрожать руки.

- Зачем ты это делаешь?

- Я не пони… - Дыхание Эванса так горячо, что Северус больше не может выносить разделяющее их расстояние. И он не представляет, чем предварить поцелуй, просто наклоняется и делает это, сгорая одновременно от стыда и желания.

Он целует Гарри Эванса.

Он понимает, что это не самый виртуозный поцелуй. Северус практически не шевелит губами, просто прижимается к губам молодого человека, а потом тут же отстраняется, молясь, чтобы земля разверзлась и поглотила его. Он нервно выдыхает и пристально всматривается в лицо Эванса, пытаясь разглядеть признаки отвращения или злобной усмешки. Ничего такого нет, но сердце стучит так, что у Северуса кружится голова, дрожат руки (он это чувствует), он не может даже сообразить, как сделать вдох, не находит сил пошевелиться, его легкие распирают грудную клетку…

Прежде чем Эванс приникает и целует его. Северус пытается не вздрогнуть, но не сдерживается, и мягкие губы немедленно отстраняются.

- Ты… в порядке? – выдыхает парень, в восхитительном замешательстве.

- О боже, - все, что может выдавить Северус, чувствуя, как трясет Эванса рядом с ним.

- Ты…

- О боже, - снова повторяет Северус, пытаясь, чтобы это не звучало слишком отчаянно, слишком испуганно, но внезапно его снова целуют, целуют сильно и яростно, так что он стонет, а потом приоткрывает рот, и в него проникает чужой язык. Язык Гарри Эванса нежно лижет его собственный, и Северус вцепляется тому в одежду. А когда Эванс перекатывается и оказывается на нем, Северус возбуждается так быстро, что у него темнеет в глазах.

Вот как это происходит. И это люди делают каждый день, протягивают руку и касаются других людей, прижимаются к их теплым телам, будто это просто, как дышать. Вот чего Северус ждет (ночами, когда он вжимается в матрас и шепчет непристойности в подушку, как будто в чью-то теплую шею, будто кто-то услышит его). Вот чего Северус хочет (в те редкие мгновения, когда обхватывает себя рукой, представляя, что это делает кто-то другой, вглядывается в пустой потолок в надежде увидеть смотрящие на него чужие глаза).

- О боже…

Они находят друг друга так быстро и легко, что Северусу трудно поверить, что они не делали этого раньше. Или ему было бы трудно поверить, если бы его мысли не скакали, как камешек по воде, о боже, о боже, так легко; совсем не так ужасно или одиноко, как он представлял себе. Северус всегда думал об одиночестве: кто-то возьмет нечто и посмеется над ним, и удовольствие будет граничить с болью. Но даже не думал, что будет так легко. Даже не думал, что захочет… кого-то, что-то… подобное.

- Что… что на тебе надето? – Северус ощущает на шее влажное дыхание Эванса, потом тот отстраняется.

Северус отчаянно пытается вспомнить.

- Пижама.

- Где ты… откуда она у тебя? – Эванс все еще тяжело дышит, но в уголках его очаровательных губ угадывается улыбка.

Северус бросает взгляд на свою вздымающуюся грудь: темная фланелевая пижама, застегнутая наглухо, до горла.

- Трансфигурировал, - выдавливает он, - пока ты был… в душе…

- Это… - губы Эванса снова подергиваются, но, кажется, он передумывает. – Можно я… ты не снимешь ее? – парень краснеет настолько, что это заметно даже в полутьме. Но все же он осторожно тянет за верхнюю пуговицу.

В этот момент Северус готов согласиться на все; забыв о своей желтоватой коже в шрамах, он поднимает к застежке дрожащую руку. Эванс пытается помочь, но у них обоих дрожат руки, так что Эванс просто беспомощно вжимается в него, и Северус думает, что может кончить прямо сейчас, не успев снять рубашку, от одних этих прикосновений. Когда наконец остается последняя пуговица, они пытаются расстегнуть ее одновременно. Эванс смеется над этим, а потом поднимает руку Северуса ко рту и нежно посасывает кончики пальцев. Млея от удовольствия, Северус откидывается на подушке.

Они стягивают плотную рубашку с его плеч, и прежде чем Северус успевает испугаться, Эванс уже целует его в шею, нежно покусывает ключицу, отчего Северус просто перестает соображать. Он оставляет попытки что-то сказать или сделать, просто лежит, оглушенный наслаждением, подчиняясь осторожным и совершенно крышесносным ласкам парня.

- Можно? – шепчет Эванс, и Северус еще не успевает сообразить, как осознает, что губы Эванса едва не касаются его соска. От возбуждения у Северуса пересыхает во рту и отнимаются руки и ноги, и при первом прикосновении языка к груди он вскрикивает и выгибается, а потом берет лицо Эванса в ладони и притягивает к себе для долгого, глубокого поцелуя.

Бедро Эванса идеально приходится между ног Северуса, идеально, идеально упираясь в самую нежную и самую твердую его часть. И это приятнее, чем он думал, приятнее, чем должно быть такое простое действие… Не говоря уж о том, что вырывающиеся у Эванса звуки сводят Северуса с ума. Это он заставляет другого человека стонать, хныкать, прижиматься к себе; более того, он заставляет стонать, хныкать и прижиматься Гарри Эванса. Гарри Эванса с его темными волосами и зелеными глазами; он очаровательный, забавный, смешной, сладкий и прекрасный, прекрасный…

- Прекрасный, - выдыхает Северус, сам удивляясь, что язык подчинился ему, а поцелуй – не лишил последних остатков связной речи. Кажется, он готов расплавиться на постели от чистого желания, он и не думал, что способен на такую всепоглощающую жажду. Если Эванс продолжит двигаться дальше (там, да, там), если он не остановится… ох, не останавливайся…

- Сне… Северус, боже… - Гарри задыхается и с шумом втягивает воздух, и от ощущения тепла и влаги у себя на бедре Северус, не сдержавшись, бурно кончает, вцепившись зубами в плечо Гарри, весь сжавшись, потому что, боже, это не прекращается…

- О, боже, - выкрикивает он в ошеломлении, - боже, боже…

Перед глазами белеет, и он выгибает спину, раз, другой, третий, пожалуйста, ох, пожалуйста…

- Гарри, - уже тише бормочет Северус и погружается во тьму. Ему удается только разжать зубы на плече Гарри и хватку побелевших пальцев на его талии.

Он только что заставил другого парня кончить.

Он только что кончил, прижимаясь к другому парню.

Черт, ему уже слишком много лет, чтобы это было так хорошо.

Спустя мгновение Эванс скатывается с него и распластывается на спине. Он тяжело дышит, и Северус буквально чувствует биение его сердца через матрас, хоть они и не касаются друг друга. Или, может, это бьется его собственное сердце.

- О, боже мой, - шепчет Эванс, когда его дыхание успокаивается. Потом он слегка приподнимается, стягивает футболку и бросает ее на пол. Его грудь и живот по прежнему кажутся слишком прекрасными, и Северусу приходится закрыть глаза, чтобы успокоить проснувшееся желание.

- О, боже мой, - снова повторяет Эванс. Северус размышляет, может, теперь обращаться к нему «Гарри», пусть даже только мысленно. Неизвестно, сможет ли он заставить себя выговорить это. Молодой человек делает глубокий вдох. Северус открывает глаза и видит, что за ним наблюдают.

- Ты совершенно… - начинает он.

- Не говори этого, - перебивает его Северус, слишком довольный, чтобы быть резким.

- Я собирался сделать комплимент.

- Я знаю.

Некоторое время они лежат в тишине. Эванс быстро накладывает очищающее заклятие и придвигается ближе. Северус делает вид, что не замечает этого.

- Тебе не слишком жарко, а? – спрашивает парень, прижимаясь к боку Северуса. – Можно, я так полежу?

Северус застывает, пытаясь дышать ровно.

- Да, - выдавливает он, хотя горло пытается сомкнуться.

- Можно, я сделаю так? – Эванс осторожно кладет теплую ладонь на грудь Северусу. Северус коротко кивает. – А так? – Эванс упирается подбородком Северусу в подмышку, довольно сопя, а тот, на удивление, даже не закатывает глаза. У него нет желания так сделать, хоть это и было бы вполне уместно.

- И вообще, это было потрясающе, - едва слышно шепчет Эванс. Он зевает в щеку Северуса, и того пробирает одновременно жар и холод, он горит, как в лихорадке, и мерзнет до костей.

Только когда дыхание Эванса становится тяжелым и глубоким, Северус заговаривает.

- В какую школу ты ходил? – тихо спрашивает он в темноту.

Эванс коротко посапывает, прижимаясь ближе к Северусу.

- Где ты родился? – Северус поднимает руку и нежно гладит Гарри по голове. – Кем ты работаешь?

Эванс продолжает спать, и Северусу не достучаться до него.

- Квиддич – дурацкий вид спорта, - тихо произносит он, чтобы проверить, насколько глубок сон Эванса, и когда тот не шевелится и не протестует, Северус делает резкий вдох. Кусает нижнюю губу – он-то думал, он избавился от этой привычки после того, как закончил Хогвартс. Видимо, нет.

- Я не… против тебя, - шепчет он так тихо, что сам едва разбирает слова. – Не особенно, - он едва не краснеет от отвращения к себе.

Люциус всегда говорил, что он выставит себя полным идиотом с первым, кто избавит его от горестной девственности. Тогда он бывал пьян и становился поэтичным, говорил, что Северус влюбится в первого же, кто поимеет его, и разве это не будет трагично, он должен остерегаться. Однако Северусу думается, что он оказался в опасности задолго до этого («чай очень горячий»).

Эванс тихо вскрикивает во сне.

- Как твое среднее имя? – шепчет ему Северус, но тот не отвечает.

*****

Он просыпается рано утром; Гарри Эванс продолжает плющом обвивать его. На мгновение Северуса охватывает паника, он не может вспомнить, как оказался в такой ситуации, в постели с совершенно чужим человеком. Но все тут же встает на свои места, и вот уже он борется с двумя противоречивыми желаниями: быстро сбежать и начать целовать грудь Эванса. В конце концов, Эванс целовал грудь ему, лизал и покусывал ключицы, будто это было приятно на вкус. Мысль о том, как язык Эванса касается его соска, - это уже слишком; Северус с удивлением уставляется на свою бледную грудь, внезапно четко ощутив собственное тело. Он и не представлял, что может чувствовать так остро, никогда не думал, что его шея, руки или кончики пальцев могут быть источником таких ощущений. И почему только этого не рассказывают в школе?

Темные волосы Эванса щекочут ему щеку, и внезапно Северуса наполняет необъяснимая печаль. Он не знает, почему. Может, потому, что он не сделал этого давным-давно, и в его прошлом была лишь череда ночей, проведенных в одиночестве и полном неведении от того, какие чудесные ощущения могут дать его собственные соски. Может, из-за чего-то еще, чего-то непонятного.

Северус выпутывается из объятий парня, и без этого тепла по коже тут же бегут мурашки. Эванс излучает комфорт, как обогреватель; слишком легко будет просто обхватить его и проспать так остаток дня. Но нет.

Северус принимает душ и одевается, а молодой человек продолжает спать. На мгновение оказавшись в одиночестве, Северус смотрит на свое отражение в зеркале и безуспешно пытается что-нибудь сделать с прической, чтобы она выглядела привлекательнее. Но что бы он ни делал, волосы грязными прядями свисают на глаза, и Северус уверяется, что даже близко не выглядит настолько терпимо, как вчера ночью, когда зрение и разум Эванса были затуманены алкоголем. Ему наплевать на свой внешний вид, правда, наплевать, он научился ставить свой ум превыше всего остального и презирать красоту в любом виде. Красоту нельзя заработать, ее нельзя натренировать или отточить, как ум. Красота – это чистое везение, случайность, которая ничего не говорит о личности. Северус не красавец и не пытается им стать. Просто…

Северус не может даже представить, что Гарри Эванс будет смотреть на него, свернувшегося на боку, при утреннем свете, от одной мысли об этом у него так сжимается сердце, что становится трудно дышать. Не может представить, чтобы у Гарри Эванса закружилась голова от мягкости его волос, гладкости его кожи. И в действительности это неважно, но…

Он не может представить.

Когда он выходит из ванной, Эванс уже проснулся и лежит, опершись на локоть.

- Утро, - тихо говорит тот, а потом быстро моргает и опускает глаза, и Северус понимает, что Эванс нервничает. Нервничает – или жалеет. Северус клянется себе, что если Эванс произнесет слова «было ошибкой», он сожжет гостиницу дотла.

- Хорошо спал? – спрашивает Эванс. Господи боже, скоро он о погоде заговорит.

- Да.

- Я сам спал на удивление хорошо. – Эванс не ждет, когда его спросят. – Лучше, чем уже долгое время.

- Ты… наверное, очень доволен. – Северус не знает, что тут ответить. Все идет не так, он беспокоится и злится, и ничего не может с этим поделать. Ему хочется зажать себе рот и выбежать из комнаты.

- Все в порядке? – спрашивает Эванс, и Северус кривит губы.

- Я должен вернуться в Министерство. Узнать, может, я им нужен.

- Ох. Ладно. Хорошо, - Эванс оглядывает пол в поисках футболки. – Будешь завтракать, или ты немного торопишься? Могу угостить тебя…

- Не обязательно. – Северус начинает собирать вещи, желая при этом, чтобы у него не дрожали руки. – Уверен, ты сам найдешь выход.

Эванс вздергивает голову и поднимается с постели, забыв о своей рубашке. Он направляется к Северусу, как олицетворение вожделения, полуодетый, бледный и горячий. Теперь Северусу кажется, что прошлой ночью он обязан какому-то заклинанию, специально чтобы заставить Северуса перестать себя контролировать от возбуждения, разлететься осколками красного стекла. У него невольно поднимаются руки, и он заставляет себя стоять смирно.

- Что происходит? – шепчет Эванс, подходя ближе. Северус дергается.

- Не трогай меня, - шипит он. – Мне нужно идти.

- Прекрати, - Эванс становится между ним и дверью. – Если от прошлой ночи тебе… не по себе, нужно поговорить об этом. Или, если я не узнаю, просто буду считать, что это было…

- Эванс, я могу сегодня предстать перед Визенгамотом. У меня нет времени обсуждать твои опрометчивые пьяные барахтанья. – Северусу кажется, что его может вырвать. Он делает шаг к двери, но Эванс не отступает.

- Мне понравилось, - спокойно говорит он, будто в этом нет ничего стыдного. – Я хотел этого. Хотел тебя.

- Ты был пьян.

- Нет, не был.

- Был. И ты стоишь у меня на пути.

Северус отодвинул бы его, но и думать не хочет о том, чтобы прикоснуться. Вместо этого он нависает над Эвансом, повелительно глядя на него.

- Я знаю, что ты делаешь. Ты пытаешься спугнуть меня.

- Неужели? – Северус прищуривается. – А чего же ты ждал? Романтических признаний? У тебя такой бедный сексуальный опыт, что ты считаешь один перепих с кем-то уже отношениями? – Эванс кажется оглушенным, а Северус пытается выдавить смешок. – Как неудачно. Разумеется, учитывая твой возраст…

При этих словах Эванс отходит от двери и начинает собирать вещи. А Северус чувствует, как его сердце раскалывается точно посередине, один смертельный разлом, и это больнее, чем он мог представить. Хотя так, конечно, лучше. Если это продолжится, станет только хуже.

- Приятно, как и всегда, - бросает Северус через плечо, уже открывая дверь.

- Отвали, - вяло и потерянно отзывается Эванс. Северус не оборачивается, идя по коридору, не бросает даже взгляда назад. Он знает, что если сделает это, то не сможет уже пойти дальше. Если увидит опущенную голову Эванса, покрасневшие щеки, подрагивающие от унижения руки – он просто вернется обратно в номер, схватит парня и прижмет к стене, лихорадочно целуя, не заботясь, что дверь открыта, что их могут увидеть, только желая, и желая, и желая, сильнее, чем он от себя ожидал, сильнее, чем он мог представить.

Но он не оборачивается, разделенные половинки сердца сухо грохочут у него в грудной клетке. Спускаясь по лестнице, Северус ударяет кулаком в каменную стену, рассекая кожу до крови.

Слушанье в Министерстве проходит как и можно ожидать. А несколько дней спустя (он все еще свободный человек, чудеса не прекратятся никогда?) ему в Хогвартс приходит письмо, что для него оставили пакет на стойке администрации той гостиницы. Когда Северус прибывает за ним (у него сжимается все внутри), клерк протягивает ему плотно запечатанный конверт.

- Человек сказал, что здесь воспоминание, - небрежно бормочет он. – Имени не оставил.

Северус все равно знает, что это Эванс, он почти может учуять запах его волос и кожи на конверте, и не открывает его дольше, чем следовало бы.

Можно было и не ждать.

Негодный клерк, должно быть, стукнул конверт обо что-то, потому что все, что осталось – это разбитая бутылочка, а воспоминание давно вытекло и превратилось в пыль. Северуса охватывает необъяснимый приступ ярости (не то, чтобы его заботило содержание воспоминания, разумеется, нет. Он просто терпеть не может плохого обслуживания).

Мерлина ради, что Эванс хотел показать ему?

Он наклоняет смятый конверт, и на ладонь ему сыплются пыль и осколки.

*****
Я был пуст
И я еще менялся.
Как чешуя, моя скованность
сошла.
И тогда пришел голод.

Louise Gluck
"Mutable Earth"

Часть пятая: Без десяти

- Гарри… Гарри, любимый…

Гарри плывет по широкому голубому туннелю, поднимаясь все выше и выше, к свету на поверхности. В поле зрения появляется рыжеволосая женщина и быстро исчезает.

- Гарри…

Знакомый голос. Где они? Он сидит за кухонным столом. Лежит в больничной кровати. Сидит за кухонным столом. Лежит…

(- Я поцеловал кого-то.

Джинни быстро кривит губы, а потом поджимает их.

- Я тоже.

Он таращится на свою подругу: она продолжает держать чашку чая, будто ничего особенного не происходит.

- Кого? – спрашивает Гарри. Ему хотелось бы покраснеть, хотелось бы, чтобы сердце забилось чаще. Хотелось бы почувствовать гнев – но он ничего не чувствует.

- Я… - Джинни медлит, - я не хочу тебе говорить.

Гарри пытается представить себе самый худший вариант, кого же могла поцеловать Джинни, но ему ничего не приходит в голову.

- Я знаю его?

Джинни улыбается уголком губ, но глаза у нее грустные.

- Это женщина, Гарри.

- Ох, - он отчаянно пытается вспомнить, когда же в последний раз они занимались любовью. Почему ему не вспоминается? Наверняка прошло не больше пары недель… ну, может, чуть больше… - Ох. Ну и как?

Она горько смеется.

- Не особо. Вообще-то не очень. Это была неудачная идея.

- Она… ей не хочется? – Гарри не знает, что тут можно сказать.

- Нет. Определенно нет.

- Но… - он пытается придумать, как бы закончить этот разговор, - но тебе – да?

Джинни улыбается ему, как улыбнулась бы особенно глупому ребенку, который вызывает одновременно жалость и умиление.

- Кстати, а кто был он?)

Гарри открывает глаза.

Его жена сидит на краешке широкой кровати, нахмурившись от беспокойства. Увидев, что он проснулся, она устало улыбается.

- Дети у мамы, - выдыхает она, - а ты редкий мерзавец.

Зрение Гарри на мгновение застилает боль.

- Что произошло?

- Ты не вернулся домой вчера ночью. Я подумала, ты загулял где-то с Роном, и жутко взбесилась, уж поверь. А потом в шесть утра со мной связались из Св. Мунго и сказали, что нашли тебя на ступеньках.

Гарри зажмуривается. Там была женщина, блондинка…

- Я… все в поря-…

- Цел и невредим? – Джинни поднимает бровь. – Похоже на то. Целители знают только, что тебя оглушили, и в крови у тебя нашли седативные, но на этом все. Наверное, тебя били, ты весь в синяках.

Гарри пытается сесть, вздрагивая, потому что мышцы занемели. Джинни права. Обе руки украшены пурпурными и зеленеющими пятнами. Он выглядит как пугало и чувствует себя так же.

- Седативные?

- Наверное, просто хотели сфотографировать тебя в голом виде, - Джинни пытается шутить, но лицо у нее все равно серьезное. Гарри понимает, что она испугалась. – Как бы там ни было, тебе позволили вернуться домой, потому что никаких отклонений не нашли. Чуть позже к нам зайдут авроры, чтобы задать несколько вопросов. Если ты будешь готов с ними встретиться.

Гарри кажется, он вот-вот уснет, но лучше уж это произойдет в его собственной постели, чем на шершавых простынях Св.Мунго. Он пытается улыбнуться жене.

- Пойдем домой.

Гарри с удивлением обнаруживает, что у входа в больницу сгрудились репортеры, и его встречают градом вспышек, когда он спускается по лестнице, тяжело опираясь на Джинни. Несомненно, в «Пророке» завтра появится заголовок «КРИЗИС ОБЪЕДИНИЛ ВЛЮБЛЕННЫХ». Лучше об этом пока не думать. Ожидая, пока Джинни выведет машину (она без ума от своего Прюиса, теперь ее на метлу сесть и не заставишь), Гарри замечает, что на одной из дверей больницы нарисована Метка. Служащий пытается различными очищающими заклинаниями свести ее, но толку мало; Гарри праздно наблюдает за ним. А потом Джинни останавливается рядом, сигналя, как сумасшедшая, и Гарри забывает об этом.

Когда они приходят домой, он сразу отправляется в постель. У Гарри все ноет, его лихорадит, и он вцепляется в простыни, просто чтобы держаться за что-то. Он знает, чего ему хочется, разумеется, знает, но сопротивляется. Все было так хорошо слишком долго. Уже много месяцев. Месяцев.

Еще немного пометавшись на простынях, Гарри поднимается и идет к столу. Достает часы и ложится обратно в кровать, сердцебиение наконец успокаивается, дыхание выравнивается. Старая привычка, он заметил ее за собой четыре года назад и столько же времени пытается от нее избавиться. Ночами сжимать часы в кулаке, просто на случай, если они вдруг начнут тикать, если одного его желания окажется достаточно.

Часы не идут уже годы. Гарри, бывало, просыпался ночью, увидев во сне, что они затикали, отчаянно накладывал Lumos и вглядывался в темноту, но встречал только мертвую секундную стрелку. Последние несколько месяцев ему удавалось заставить себя оставлять часы на столе и лишь вскакивать по нескольку раз за ночь, когда казалось, что слышится тиканье часов, тихий механический звук, знаменующий его немедленное отправление.

Он справлялся так хорошо. Так хорошо.

Гарри прижимает часы к груди и засыпает.

*****

(Март. Северусу 28, Гарри 23).

Он дрожащими руками держит письмо, а в голове бьется мысль: «Где Гарри?» Нежданная, непрошенная мысль, которая приводит его в негодование, но она возникла в сознании, и с ней уже ничего не поделать. Северус так привык, что молодой человек появляется в поворотные моменты его жизни, трудно поверить, что в этот раз все иначе. Сначала Северус воображает, как рука касается его плеча - так что требуется мгновение, чтобы понять, что это происходит в действительности.

- Северус…

Северус оборачивается и встречается взглядом с Гарри Эвансом; тот замолкает.

- Г-господи, что случилось? – шепчет тот. Северус не знает, как выглядит, но подозревает худшее; он пьет последний час или около того и не спал последние несколько дней. Он представляет свои покрасневшие запавшие глаза, землистую кожу, дрожащий безвольный рот – ничего необычного.

Гарри Эванс, напротив, выглядит прекрасно (как и всегда). Молодой человек легко опускается на стул за столом Северуса и наклоняется вперед, опираясь на локти. Северус молча протягивает ему письмо и смотрит, как зеленые глаза Эванса сбивчиво бегают по странице. Спустя мгновение он поднимает голову и пускает письмо обратно по столу.

- Твой отец. Мне так жаль.

Северус безмолвно кивает. У него слишком пересохло в горле, чтобы говорить, и он допивает остатки эля из грязного стакана.

- Ты… ты только что об этом узнал?

Северус прочищает горло.

- Кузен, - хрипло выдавливает он, - прислал мне сову несколько дней назад. Писал, что он болен. И что я должен приехать, если хочу что-нибудь… сказать ему или… - по его лицу, по глазам скользит холодная рука, и Северус не сразу понимает, что рука – его собственная. – И я не поехал, потому что… то, что мне нужно было сказать… это не…

Северус не знает, как закончить предложение. Эванс не перебивает его, даже не кивает с жалким сочувствием, просто внимательно смотрит. Просто слушает.

- А теперь мне сообщили, что он умер. И что похороны завтра, - он нервно вдыхает и выдыхает. – А я даже не знал, что он был… до сих пор жив.

- Ты собираешься… поехать? – спрашивает Эванс чуть погодя.

- Да. Да, думаю, да.

Снова повисает тишина; Северус рассматривает царапины на столе, водя длиной бледной рукой по шершавой деревянной поверхности.

- В нашу последнюю встречу, - хрипло начинает он, - то, что я говорил…

Эванс мотает головой.

- Все нормально. – Эванс выглядит гораздо старше, а ведь не прошло и года с тех пор, как они виделись. Несмотря на столь небольшой срок, глаза у парня уставшие, и он слегка небрит. Молодой человек ежится, прежде чем задать следующий вопрос. – Ты получил мою посылку?

Северус кивает.

- К сожалению, она была разбита. Идиот клерк, видимо, неосторожно с ней обращался.

На мгновение Эванс замирает, и на его лице отражается нечто непонятное Северусу.

- Это было воспоминание.

- Это я понял. О чем же?

С болью на лице Эванс поднимает руку и проводит по шраму на лбу.

- Ничего важного.

Они снова молчат. У Северуса кружится голова от переполняющих его вопросов: как ты, где ты был, с кем ты был, - но он оставляет их при себе. Напряжение между ними так велико, что ему кажется, будто у него пульсирует кожа. А он-то думал – или, может, надеялся – что через столько времени Эванс не сможет так же зачаровывать его, кружить ему голову, злить и пугать одновременно, заставлять говорить слишком много и делать слишком мало. Но через столько времени стало еще хуже.

Рубашка Эванса ярко-синяя, как воды Средиземного моря. Вот где он должен был оказаться, решает Северус, загорать там на белом песке, а не прозябать долгими английскими зимами.

- Похороны, - начинает Эванс спустя мгновение. Парень смотрит на стол и водит пальцами по жилке, как только что делал Северус.

- Да?

- Хочешь, я… с тобой?

Северус мотает головой в знак отказа, но произносит «да» так, будто эти слова выбиты из его разбитых губ. Он не смотрит на Эванса в ожидании ответа, но ощущает, как тот согласно кивает, и совсем чуть-чуть расслабляется.

Ночью они аппарируют в Спиннерс-Энд, и Северус без сна лежит на отсыревших простынях, а Эванс спит на диване внизу.

Спустя несколько часов Северус стоит перед гробом Тобиаса Снейпа; у того – восковое и неестественное лицо. Он выглядит лучше, чем Северус его запомнил, хотя, может, это заслуга посмертных косметологов. Северус с трудом узнает бледное глянцевое лицо лежащего в гробу мужчины. И не знает, что сказать ему.

Гарри Эванс сжимает ему руку.

(Кажется, как-то они с отцом сидели на ступеньках Спиннерс-Энда, и папа показывал ему все созвездия, какие знал, назвал едва ли не половину. Кажется, это и правда было. Он помнит, как смеялся, помнит тяжелую руку у себя на плече и названия звезд, звучащие как заклинания: «Дракон, Близнецы, Воин». Кажется, это было. Он совершенно уверен, что было).

После холодного и безразличного отпевания Северуса пробирает холод, и он чувствует себя таким истощенным, будто не спал годами. На поминках, отчаянно и безуспешно пытаясь избавиться от холода в костях, он выпивает несколько чашек чая. Агнету наверняка приглашали, но она не появилась (если верить кузену, она считает это небезопасным). Родственники то и дело бросают взгляды на Эванса, но Северусу все равно. Пусть думают, что хотят, большую часть из них он не видел по десять лет кряду и многих не узнал.

Со стороны матери никто не приехал. Как и можно было ожидать.

Наконец проглотив некоторое количество чая и черствых бутербродов, они уходят; у Северуса подкашиваются ноги, Эвансу приходится взять его за руку по пути через парковку. Эванс не отпускает его руку, даже когда ему удается совладать с собой. Они берут такси по городу и снимают номер в удобном недорогом отеле. И Эванс все так же продолжает держать его за руку.

(«Ты уверен, что не хочешь пойти домой?» - спрашивает Эванс, и Северус трясет головой, гадая, в своем ли тот уме. Последнее место на земле, где он хотел бы оказаться сегодня – чертов отцовский дом).

Эванс покупает хлеб, сыр и вино, и Северус запирается с бутылкой в ванной. Он наполняет ванную горячей водой, такой горячей, что больно ступить, что начинает болеть кожа, когда он заходит. Он не может согреться, пьет вино прямо из горлышка и погружается в воду по брови, гадая, как долго сможет продержаться. Вот бы у него достало сил не всплывать, даже когда мир начнет темнеть по краям. Он делает несколько попыток, но легкие неизменно оказываются сильнее его.

(Северус уверен, что отец как-то построил для него крепость из сбитых досок на их маленьком заднем дворе, чтобы ему было, куда залезать. Там даже была маленькая вращающаяся дверь, подобранная у паба, и Северус мог закрыть ее и вообразить, что весь остальной мир исчез, оказаться совсем в ином месте – пока его не позовут к обеду. Кажется, отец работал над крепостью несколько дней, даже засмолил крышу от дождя. Он искренне думает, что это было. Практически уверен).

- Ты там в порядке? – стучит Эванс в дверь ванной.

- Великолепно. – Северус делает еще глоток вина и с головой погружается под воду. Когда вода начинает остывать, он спускает ванну и наполняет снова. Северус чувствует себя омаром, с ярко-красной свежей кожицей. Интересно, что подумал бы Эванс, увидь он его сейчас, посмеялся бы он над порозовевшей кожей или поцеловал бы влажные волосы у него на шее сзади.

Чтобы не отвечать на столь очевидный вопрос, он выпивает еще.

Северус должен был быть уверен, так что после их прошлой встречи подцепил кого-то в маггловском клубе. В магический паб он пойти не рискнул; велика вероятность, что приведи он кого-то домой, у того обнаружатся собственные цели, в том числе, и «преподать чертову-ублюдку-Пожирателю-смерти пару уроков, которые тот нескоро забудет» или что-то столь же извращенное. Так что он отправился в маггловский клуб и ждал, пока все не напьются в стельку, а потом нашел слишком юного на вид парня и отсосал ему в туалете. Это было отвратительно, и большая часть ему не понравилась, но все же он возбудился (особенно когда они целовались) и кончил парню в глотку, думая о другом, шепча про себя чужое имя, которое хор голосов в его голове повторял снова и снова.

Северусу нужно было знать наверняка, сводит ли его с ума сам Эванс или просто то, что к нему прикасаются, как говорил Люциус. Но ответ оказался не таким, каким он хотел бы, и только породил новые вопросы. Как он позволил этому случиться? Как он мог быть так глуп?

- Точно все нормально? – В дверь ванной тихо стучат.

- Определенно нет, - бормочет Северус про себя.

Когда он наконец вылезает из ванной (в клубе пара, мокрый и горячий), поношенный ковер уходит у него из-под ног. Гарри Эванс лежит без сна на застеленной постели и с ошеломлением смотрит на Северуса, едва тот подходит ближе. Северус слишком много выпил, а его бесполезный папаша недавно умер, и от жара и напряжения в глазах молодого человека он распускается, как пряжа.

- Где.. черт подери, где тебя носило? – выдавливает он, немедленно начиная сожалеть об этом вопросе.

- Что? – Эванс садится на постели.

- Ты знаешь. Ты знаешь, что. – В голове у него слова звучат совершенно осмыслено, только губы произносят что-то не то. – Черт подери, ты знаешь.

- Вот уж точно нет. – Гарри поднимается, подходит к Северусу и протягивает ему руку. Руку? Просто смешно, ведь очевидно, что Северус полностью себя контролирует. Он слегка отталкивает Эванса, отталкивает и одновременно хватается за его пиджак. Руки, похоже, тоже восстают против него.

- Ай! Стой спокойно, - Эванс вытягивает руки, будто Северус – обморочная девица, которую нужно поймать.

- Где, черт подери, ты был? – шипит Северус, на мгновение забывая, почему этот вопрос столь важен.

- Я не понимаю…

- Ты исчез больше… больше чем на чертов год! – с внезапной яростью рычит Северус, ни с того ни с сего затрясшись от пьяного бешенства. – Ты исчез и даже не… не сказал ничего или… не сделал ничего, а теперь ты появляешься, черт подери, и идешь на эту пародию на похороны моего отца, а потом… что потом? Что это? Что ты здесь делаешь? – Северус отталкивает Гарри и делает шаг к кровати, будто чтобы уйти, но только потом понимает, что дверь в другой стороне и он с трудом держится на ногах. Он аппарирует, вот что он сделает. Сейчас он найдет палочку и уберется из этой чертовой комнатенки, прежде чем этот глупец произнесет какую-нибудь глупость.

- Северус, - шепчет Гарри. – Перестань. Ты не…

- Не говори со мной! Даже не начинай ничего мне говорить; ты не можешь вот так просто возникнуть из ниоткуда и ожидать, что я буду в восторге… Куда ты исчезаешь? Куда ты исчезаешь год за годом, пока я… я… - Северус неистово оглядывается, но не замечает искомого. - Где, дьявол, моя чертова палочка?

- Accio палочка Снейпа, - произносит Эванс, прежде чем Северусу даже в голову приходит остановить его. Парень ловко ловит палочку и сует в карман брюк. – Сегодня ты никуда не идешь. Не сможешь. Да посмотри на себя: ты пьян, расстроен, и это понятно…

- Дай мне палочку, - ревет Северус, и глаза у него застилает красная пелена, когда он устремляется к Эвансу.

- Нет.

- Дай мне палочку.

- Заставь меня, - парирует Эванс, и Северус бросается на него. Его кулак врезается в воздух там, где только что была бледная кожа и изящный рот, и его слегка заносит по инерции. Руки ловят за его талию и останавливают, Северус пытается отпихнуть эти руки, вывернуться из хватки Гарри, но только цепляется пальцами за одежду, а потом руки ложатся ему на плечи и тащат, тащат. И ему остается только наклониться и кусать, куда дотянется, попадается белое горло, и вкус такой насыщенный, такой пьянящий, что он не может остановиться, не останавливается, осыпая его горячими злыми поцелуями…

- Ох черт… ох… - стонет Эванс, и тут Северус понимает, чья это шея, и грубо пригвождает парня к стене.

- Где, черт подери, ты был? – шипит он и целует Гарри в подбородок. – Куда ты уходишь… дьявол тебя забери… - кончик его языка ныряет Гарри в изящную ушную раковину. – Черт тебя побери, черт побери, - он запускает руку в невероятно черные волосы Гарри.

- Я люблю тебя, - шепчет ему стена, но это не стена, это прижатый к ней проклятый мальчишка. И сердце так прыгает у Северуса в груди, что грозит оторваться и отправиться в короткий безнадежный полет.

- Я люблю тебя, - снова шепчет Эванс, а Северус ласкает губами ямку у него на горле, там, где переменчивым стуком дождя по мостовой бьется пульс.

Холодные руки убирают волосы с глаз Северуса, а потом его целуют, его целуют губы, которые заставляют забыть о похоронах, язык переплетается с его языком, и Северусу хочется коснуться парня везде, хочется так многого сразу, что, кажется, он разорвется. Вместо этого он нащупывает застежку на рубашке Гарри и рвет ее обеими руками; Гарри резко дергается вперед, и по ковру рассыпаются пуговицы. Чужие руки нащупывают пуговицы на рубашке самого Северуса, а он силится стянуть с Гарри футболку, отчаянно пытаясь не прекращать при этом поцелуи. Он чувствует, что может раствориться в губах Эванса, как чувствует магию в себе, как чувствует магию в своей палочке, как соединяются ингредиенты зелий, чтобы дать нечто прекрасное и смертоносное. И ох, черт, черт… его целуют в ключицу, и у Северуса едва не подкашиваются колени, но Гарри уже оказывается под ним и нежно тянет его к себе, между раздвинутых ног, прижимая несовершенное тело Северуса к своей белой коже.

- Трахни меня, - произносит Эванс в стиснутые зубы Северуса, бросая ненужные очки на пол.

- Где, черт подери, ты был? – рычит Северус и рвет с Гарри ремень, стягивает со стройных ног брюки.

- Не здесь, - выдыхает Гарри, выгибаясь, чтобы позволить стащить брюки полностью.

Северус взбешен, влюблен и раздавлен разом. Он припечатывает бедра Гарри жаркими яростными поцелуями, пока тот не начинает ахать и вскрикивать, и Северусу кажется, он может кончить от одних этих звуков. Гарри окончательно стягивает с Северуса рубашку, и Северус поднимается повыше, чтобы грубо поцеловать его. Не заботясь о том, что он обнажен по пояс при включенном свете, тощий и весь в шрамах, не заботясь, что гостиничный ковер наверняка слишком шершавый для великолепной спины Эванса. Его волнует только вкус этих губ, он мог бы запечатать его и жить им годами, но вкус не был бы тем же самым, никогда – тем же самым.

Внезапно он осознает, что Эванс расстегнул ему ремень и брюки и водит рукой по его животу, спускаясь ниже и ниже, под резинку трусов. Молодой человек задыхается, и Северус боится, что потеряет сознание, когда же стало так горячо, когда земля начала качаться под ним…

Он вскрикивает, когда Эванс берет его член. Северус никогда не чувствовал ничего подобного, у Эванса теплая грубая рука, и Северус понимает, что сейчас кончит, прежде чем его тело понимает это; он зажмуривается, на руку Эванса льется горячее и липкое. Издав хриплый крик, Северус вжимается разгоряченным лбом в грудь Эванса.

- Прости, прости, - стонет он, приходя в себя. Эванс ничего не отвечает, только укладывает Северуса на спину и забирается сверху. Взявшись за брюки и трусы Северуса, он стягивает их по бедрам и по длинным белым ногам. Северус не делает ничего – просто позволяет раздевать себя, все еще дрожа от испытанного оргазма. А когда Эванс немного отстраняется, ровно настолько, чтобы стащить собственные трусы, Северус понимает, что возбуждается снова, сердце начинает биться быстрее, а дрожащие руки сами так и тянутся. (Что ж, ему двадцать восемь. Не так уж и много еще).

Северуса осеняет, что он впервые видит Эванса голым. Что сам он обнажен в присутствии другого мужчины. Тоже в первый раз. Член у Эванса средних размеров, но толстый, красный, возбужденный и выглядит великолепно. Северус никогда раньше не чувствовал, чтобы слюнки текли, знал только это выражение, но теперь внезапно ощутил такое острое желание взять что-то в рот, что у него увлажнились губы.

Он отрывает взгляд от члена Эванса, скользит по животу, по твердым соскам, длинной белой шее, - тело Эванса как скульптура, как картинка…

- Ты должен трахнуть меня, - шепчет Эванс, оседлав Северуса и пригвоздив его к полу глубокими поцелуями и укусами. – Ты должен. Я этого хочу.

- Да, - выдыхает Северус. – Боже, да…

Эванс что-то неразборчиво шепчет, а потом тянет руку Северуса к своему члену, потом к яичкам, и дальше, пока палец Северуса не погружается ему в задницу, влажную, горячую и невероятно тугую. Северус возбуждается еще сильнее и снова охает, у него кружится голова от возбуждения и какого-то острого чувства утраты. Эванс постанывает на нем, качаясь на его пальце, выгибаясь до тех пор, пока внезапно резко не вскрикивает, застыв от напряжения, «ох, черт, черт». Северус тянется поцеловать его и полизать его нёбо, а Эванс продолжает двигать бедрами, выгибаясь навстречу руке Северуса.

- Второй, - умоляет Гарри, и на секунду Северуса охватывает паника: он не войдет, не может войти, слишком тесно, но средний палец почти без усилий проскальзывает рядом с указательным. Эванс стонет, будто ему больно. – Да-да-да…

Северус смотрит на оседлавшего его парня, и перед глазами у него расплываются круги. Он задыхается и так возбужден, что готов кончить снова даже до того, как к нему прикоснутся, и когда Эванс шепотом просит еще палец, Северус уже не медлит, а вводит его так же легко, как и второй. Эванс застывает, на мгновение перестает двигаться, роняет голову и ахает.

- Подожди… секунду…

Северус ждет, и скоро Эванс делает еще одно осторожное движение, вверх-вниз по его пальцам, медленно двигая бедрами по кругу, запрокинув голову и зажмурив глаза.

- Давай, - подбадривающе шепчет он в губы Северуса, - давай. – А потом звучит еще одно заклинание, и Северусу снова кажется, что он сейчас кончит, от одних глаз Эванса, прикрытых тяжелыми веками и зеленых, как Смертельное проклятие…

- Пожалуйста, - шепчет Эванс, беря член Северуса и помещая у себя между ног. – Я никогда не… так что может…

- Я никогда не… - признается в свою очередь Северус сквозь стиснутые зубы, прежде чем успевает остановить себя.

Эванс смотрит на него, но в его взгляде нет осуждения, нет усмешки или упрека. Эванс смотрит на него так, будто видит в первый раз, смотрит восторженно и изумленно, и Северус даже не успевает смутиться сильнее, как Эванс кивает и направляет член Северуса в себя.

Северуса охватывает паника, когда влажная круглая головка его члена прижимается к тугому анусу Эванса (не кончай, не кончай, не сделай ему больно), а потом он уже внутри; легкое давление – и он скользит в кольце мускулов, и кажется, что его легкие, сердце – все тело – тоже сжимают тисками, и ох, как же это хорошо…

Он замирает. Внутрь вошла только головка, но ему все равно кажется, что он может кончить вот так, не двигаясь, только ощущая медленное биение пульса Эванса. Северус отчаянно пытается взять себя в руки, контролировать предательское тело, а Эванс, тяжело дыша, закрывает лицо руками и начинает опускаться ниже и ниже, принимая Северуса все глубже. У него дрожат бедра (Северус не может оторвать глаз), напрягаются мышцы живота (Северус не может оторвать глаз), по шее у него бежит капелька пота (Северус не может оторвать глаз, не сейчас, никогда).

А потом Эванс просто сидит на нем, и член Северуса полностью внутри. И это совсем иначе, чем Северус мог когда-либо представить… это совершенно… это…

- Все… в порядке? – с трудом произносит он.

Эванс наклоняется и легко, невесомо целует Северуса в губы, потом в лоб.

- Да, ох… да, - шепчет он, снова выпрямляясь и с тихим стоном изгибая спину.

- Это… тебе больно? – Северус не может поверить, что он действительно составляет связные предложения. Хотя может и нет. Может, это только его лихорадочное воображение, а на самом деле он мелет чепуху искусанными кровоточащими губами, а в глазах у него застыли горячие слезы.

- Нет… нет… о, боже, боже… - Эванс чуть приподнимается, прежде чем снова прижаться к Северусу, и от тугости и сладкого жара у того бегут мурашки по коже.

- Ах… - стонет он, - это слишком, это…

Эванс снова чуть приподнимается, а когда начинает опускаться снова, Северус закрывает лицо руками, не выдержав напора удовольствия, которое по силе сравнимо с болью. Ему нужно двигаться, нужно, и он прикусывает щеку, отчаянно пытаясь продержаться еще немного. Потом его рук касаются прохладные пальцы Эванса и осторожно отводят их.

- Не надо, - шепчет Эванс, - я хочу видеть тебя, хочу…

- Боже, - стонет Северус, когда Эванс поднимается и опускается, поднимается и опускается, и Северус двигается ему в такт, отчаянно желая, чтобы тот закричал, чтобы Эванс хотел этого, нуждался в этом, хотел его…

- Да-да-да-ах, - повторяет Эванс, безостановочно двигаясь, дергаясь каждый раз, когда Северус двигается определенным образом. – АХ-ах-ах…

Северус, сжав зубы, пытается удержать собственные отчаянные вскрики, завороженный тем, как вздымается и опадает грудь Эванса, как двигаются его губы, как розовеют его веки, - все словно создано для того, чтобы сводить Северуса с ума. Он сейчас кончит, он так близок, что ощущает это каждой клеточкой, и не может сдержаться…

- Я сейчас… сейчас… - Эванс вскрикивает, и Северус (сам не веря, что так долго выдержал) приподнимается, чтобы поцеловать его, глубоко погружая язык. И когда сперма Гарри выплескивается ему на грудь, Северус следует за ним. Он и не думал, что его тело способно вынести столько наслаждения (он оглох и онемел от наслаждения), пульсируя внутри Эванса, со спермой Эванса на груди, обессилев от ощущений и слыша тихий голос Эванса. – Ох, боже, ох… боже, Северус…

В кровати он целует Гарри веки (Гарри – единственное подходящее имя, единственное обращение, которое он может теперь произнести), шею, лижет внутреннюю сторону предплечья, проводит языком по волосам в под мышке (солено, горько, сладко), пока молодой человек не начинает смеяться.

Люциус всегда говорил, что в любви он будет выставлять себя полным дураком.

- Тебе никто не разрешал засыпать, - шепчет он Гарри в ухо. (Похоже, Северус не может перестать прикасаться к нему, но не может заставить себя всерьез пытаться).

- Я и не засыпаю. Когда это я засыпал?

Гостиничное одеяло слишком грубое, но Северус натягивает его до подбородка: он все еще не может согреться. Он уверен, что ободрал спину о ковер.

- Тебе никто не разрешал засыпать, - снова произносит он и, выговорив это, чувствует, что у него самого закрываются глаза. Ну уж нет.

Гарри наклоняется и медленно целует его, и привкус поцелуя долго остается на губах после того, как они отстраняются. Северус моргает затуманенными глазами.

- Ты милый, знаешь, - шепчет Гарри, и Северус закрывает ему рот поцелуем. Потом он целует шрам. Ему давно хотелось ощутить губами мягкую выпуклость на коже, а этот момент ничуть не хуже всех остальных. И Гарри при этом стонет, стонет так, будто его никогда не целовали раньше.

- Этот шрам, - начинает Северус, - он совершено… - он пока не может это выговорить. Но, кажется, Гарри не особо возражает: он засыпает прежде, чем Северус успевает произнести «очаровательный».

*****

Он просыпается и обнаруживает, что за ним наблюдают. Опершись на локоть, Гарри смотрит на Северуса так, будто он – единственное, что есть в этом мире.

- У меня есть идея. - Ресницы Гарри не порхают, как обычно, испуганными пташками, глаза смотрят на Северуса прямо, спокойно, что даже немного пугает.

- Ты уже… - бормочет Северус. – Сколько времени?

- Еще рано. Не мог спать, - Гарри ежится. – Прости, если разбудил тебя.

- Не разбудил. – Северусу хочется поцеловать его, но он не совсем помнит, как это делается. Прошлая ночь выветрила у него из головы все мысли.

- Северус. – Гарри не сводит с него глаз, и у Северуса почему-то сжимается сердце. Ему хочется, чтобы это мгновение остановилось. Он мог бы жить этим мгновением, пусть Гарри Эванс будет смотреть на него остаток его короткой жизни. – Я хотел этого. Прошлой ночью. Я хотел этого.

Северус ощущает, как краска заливает его лицо.

- Это было… хорошо? - мягко спрашивает Гарри. – Ты?..

- Даже не представляешь, как, - собрав все свое мужество, Северус касается шеи Гарри, мимолетно проводит по ней пальцами. Гарри смотрит на него, и Северус гадает, кого же он видит. Явно не того человека, которого Северус наблюдает в зеркале. Явно не презренного мертвенно-бледного мастера зелий из Хогвартса и не угрюмого подростка из Спиннерс-Энда. Но кого тогда?

- У тебя такая белая кожа, - с неожиданной нежностью во взгляде произносит Гарри. – Как молоко.

- Скорее как рыба изнутри, - фыркает Северус. Ему хочется снова прикоснуться к Гарри, его руки жаждут этого. Это желание пронзает кости и плоть.

- А мне нравится, - Гарри поднимает бровь, и вид у него становится на удивление озорной. – А знаешь, что еще мне нравится?

Он оказывается на Северусе, придавливая того и медленно целуя его в шею, и Северусу остается только лежать и беззвучно постанывать. Гарри целует ему грудь, останавливаясь, чтобы полизать и пососать его сосок. От этих ощущений Северус едва не слепнет от желания; неужели он забыл, как он мог забыть это? Когда Гарри кусает его, Северус издает постыдный вскрик и зажимает рот рукой.

Гарри на мгновение отстраняется и ухмыляется: «Тебе это нравится», - прежде чем напасть языком и зубами на другой сосок Северуса, заставляя того дрожать и изгибаться. Он запускает трясущуюся руку Гарри в волосы, подавляя желание сжать его или потянуть к себе. И снова вскрикивает, когда Гарри кусает его, а потом издает длинный низкий стон, когда Гарри продолжает опускаться поцелуями все ниже и ниже, щекоча языком волосы у него на животе.

- Можно?.. - шепчет Гарри, почти не отрываясь от его кожи. – Я хочу…

Северус только стонет снова, он не готов ни к чему подобному. Проснувшись утром, он был уже возбужден, и возбуждение усиливается еще больше, когда Гарри начинает лизать внутреннюю сторону его бедра. Северус не может так, не вынесет этого…

От первого прикосновения губ Гарри к головке своего члена Северус едва не стонет в голос. Это совсем не как с тем парнем из клуба, где все проходило под девизом «давай, быстрее» в запахе мочи и хлорки. Гарри не пытается заставить его кончить как можно быстрее, он исследует тело Северуса, будто оно нравится ему, будто оно прекрасно. Он проводит кончиком языка по нижней стороне члена вверх, вокруг головки, а потом снова берет его в рот. Северус прикрывает лицо рукой (чтобы Эванс не видел, как у него закатываются глаза), а другой впивается в простыни, кажется, что если он будет сжимать их достаточно сильно, это поможет хоть как-то контролировать себя.

- Гарри, - умоляюще, отчаянно выдыхает он, - ох, боже…

Маленькие руки Гарри легко проходятся по бедрам Северуса, и он раздвигает ноги, желая чего угодно, желая еще…

- Остановись, - стонет он, - ох, остановись, а то я…

Теперь Гарри начинает сосать сильнее, жестко и влажно, уже никаких осторожных поглаживаний. Одной рукой он берется за основание члена Северуса, сильно, едва ли не слишком сильно сжимая его, а другая ныряет вниз, к его собственному паху…

- Прости, - Гарри с покрасневшим лицом на мгновение отрывается. – Это… Можно мне?..

- Да, да, боже, да, - забыв о стыде, вскрикивает Северус, снова погружаясь во влажное тепло, ощущая, как его ласкают языком и пальцами, в то время как Гарри трудится над собой свободной рукой.

Когда Гарри начинает стонать, Северус уже совершенно не контролирует себя; от звуков в нем будто что-то щелкает, и он едва успевает предупредить («я.. о, боже, я…»), и бурно кончает, крича от наслаждения. К его изумлению, Гарри заглатывает его глубже, сдавленно постанывая, но продолжая сосать, поглаживать, ласкать и сжимать Северуса своими восхитительными горячими губами.

Наконец Гарри отстраняется, и Северус шипит, когда холодный воздух касается его обмякшего члена. Он не в состоянии здраво мыслить, его хватает только чтобы протянуть руку к Гарри, который поднимается по его телу, оставляя на коже липкие следы. Северус не особо против. Когда они целуются, на губах Гарри ощущается остро-горький привкус, и Северуса снова охватывает невероятное по жару и силе возбуждение. Кажется, когда дело касается Гарри, его не остановить.

Какое-то мгновение Гарри просто лежит на нем, волосы щекочут Северусу лицо, и от них пахнет цитрусовым шампунем. Северус позволяет себе медленно, осторожно скользнуть руками ему на талию. Оттуда он так же медленно передвигает руки на бедра Гарри, а потом начинает мягко поглаживать ему спину. Северус прижимает Гарри к себе, пока у того выравнивается дыхание, а сам постепенно вспоминает, как говорить, считать и как называются цвета. Северус сжимает его крепко, и глаза у него незаметно закрываются.

- Я хочу, чтобы ты применил ко мне легилименцию, - тихо произносит Гарри, и Северус распахивает глаза.

- Что? Зачем…

- Потому что я не могу кое-что… рассказать тебе. Но ты должен это знать, - Гарри до сих пор тяжело дышит.

Северус не знает, что ответить. По спине у него пробегает холодок, несмотря на теплое одеяло.

- Ты должен быть сверху.

- Это можно устроить, - отзывается он, не успев остановить себя. Мгновение Гарри с изумлением таращится на него, потом ухмыляется.

- Какие мы ненасытные, а?

Северус затыкает ему рот очередным поцелуем (это оказывается удивительно эффективной стратегией). Он перекатывается и ложится на Гарри, пытаясь справиться с легким возбуждением от прикосновения к его коже. Оттого, что они в одной комнате. И в одном городе.

- Гарри, ты…

- Пожалуйста. Только пообещай, что ты не уйдешь..

Северус некоторое время разглядывает Гарри: во взгляде того есть нечто, чего он не понимает. И понимает, как важно для него сейчас сказать «обещаю», нутром чует это. Что-то не так.

- Обещаю, - шепчет он.

- Тогда сделай это, - бормочет Гарри, зажмуривая глаза. – Давай. Пожалуйста.

И Северус делает. Тянется к его разуму, сперва осторожно, и немедленно отстраняется, когда Гарри ахает от боли.

- Все в порядке, - Гарри тяжело дышит. – Не останавливайся.

Северус пытается снова, медленно проникая в разум Гарри, слегка отодвигая его защиту. Гарри под ним начинает дрожать и сжимать зубы, по шее у него течет пот.

- Не… останавливайся, - выдавливает Гарри. – Прошу, не…

Северус проталкивается дальше и мельком видит себя, в пол-оборота, со сжатыми бледными губами, видит, как мимо проносятся размытые очертания Хогвартса, видит Гарри молодым, еще моложе…

Гарри под ним ахает и выгибается в судороге. Северус сжимает его плечи, с трудом сосредотачиваясь, на глаза у него накатываются слезы. Он видит Лили Эванс, обнимающую этого идиота Поттера. Он видит лица, которые не может распознать, перед ним встает Визжащая Хижина, а потом Гарри начинает беспомощно плакать.

- Я не могу… - шипит Северус и видит себя в дальнем уголке разума Гарри, с заострившимися чертами лица и волосами подлиннее, видит как на засвеченной кинопленке, видит – и отстраняется, дрожа…

- Я… люблю тебя, - выдыхает Гарри, и у него из носа бежит кровь.

- Нет, - выкрикивает Северус. – Нет…

И Гарри исчезает, проскользнув сквозь его пальцы, как пепел.

*****

Этой ночью стало ясно,
Что свет домашних ламп,
Которые должны слепить, когда включаешь их
Ничто
В сравнении с рассветом…
А он ничто
В сравнении со светом, текущим из меня, пока ты спишь
В коконе моей комнаты
Красивый и гротескный
Отдыхаешь…
В ночь, когда нас вышибали прочь из баров,
Мы так смеялись по пути домой;
Я думала:
Я одолжу тебе мой пульс
Я одолжу тебе мое дыхание
Я одолжу тебе мой пульс

Ani Difranco "Pulse"

Часть шестая: Полночь

Ночью Гарри Поттеру снится мужчина в черном, у него острые лопатки, как крылья, а волосы чернилами разбрызганы по лицу. Иногда Гарри просыпается на влажных простынях, иногда просыпается в слезах. Как бы там ни было, он просыпается.

Пять лет, Гарри. Пять лет.

Письмо было гермиониной идеей. Гарри не видел Снейпа уже несколько месяцев и знал, что следующий раз может быть последним, если он что-то не придумает и если это не сработает. Ошибаться больше нельзя. Нельзя, чтобы его еще раз выдернуло в настоящее.

Как-то в пьяном порыве он показал Гермионе воспоминания.

(«Он любил мою маму, Гермиона, он, по сути, сказал мне это. А я… я…»)

Гарри не надо было договаривать, да она и не позволила бы. После первого просмотра Гермиона вынырнула из темных вод воспоминаний Северуса и посмотрела на Гарри с раскрасневшимся от слез лицом.

(«Когда ты в последний раз их видел?»)

По правде, Гарри не смотрел воспоминания уже много лет, слишком тяжело это было. Особенно с тех пор, как он повстречал молодого Снейпа. Видеть события, которые привели к его смерти, видеть рыдающего Снейпа в кабинете Дамблдора, видеть его пристыженным или сломленным у ног директора – это было невыносимо.

(«Ох, Гарри, - шепчет Гермиона со странным выражением на лице. – Они поддельные»).

И Гарри не знает, что сказать. Не может вымолвить ни слова.

В ту ночь Гермионе и пришла в голову идея с письмом. Несмотря на все ее изначальные протесты, теперь, посмотрев воспоминания и посмотрев Гарри в глаза, она пообещала, что они что-нибудь придумают. Найдут ответ. Будто его жизнь – только очередной вопрос, и всего-то нужно поднять руку.

(«Может, проблема в магии. Если магия не срабатывает, может, пора попробовать что-нибудь… маггловское»).

Идея с письмом была настолько смехотворна, что Гарри даже уверился в ее правильности. Когда он вернулся обратно в настоящее после инцидента с легилименцией, у него было сломано три ребра, - хорошего мало. Может, проблема и правда была в магии. Может, такой вариант окажется слишком простым и банальным, чтобы Дамблдор попытался предотвратить его. Может, это единственный способ.

Разумеется, написать такое письмо было просто невозможно. Гарри не знал, с чего начать. Не знал, что сказать. Не знал, чем закончить, как вообще написать «до свидания», не расставшись с рассудком (это должно сработать, должно сработать), как можно понадеяться спасти несколько сот жизней – несколькими строчками.

Более того, как же сказать Снейпу правду.

(«Ты возненавидишь меня, но…»)

(«Прости, что солгал тебе, но…»)

(«Я хочу дать пинка твоему мертвому папаше, и покупать тебе еду, и носить твои книги, если понадобится, хочу мыть тебе голову, помогать варить зелья и рассказать миру, что ты заботишься о своей ужасной бабке…»)

Гарри написал больше тысячи черновиков, усеял пол смятым пергаментом, у него появились мозоли и не сходящие чернильные пятна на пальцах и запястье. Гарри все время носил письмо с собой, на случай, если его неожиданно выдернет в прошлое.

А потом однажды – письмо было у него в руках – так и случилось.

*****

(Август. Северусу 34, Гарри 24)

Альбус Дамблдор гуляет по практически пустым коридорам школы. Иногда ему попадается какой-нибудь спешащий домовой эльф, но больше никого нет. На летние каникулы не уехало только двое преподавателей: Рубеус и Роланда, но последняя на квиддичном поле, а первый, несомненно, возится со своими зверями. Северус прятался бы у себя в подземельях, но сейчас он отбыл в Дурмштранг, сравнивает учебные планы с местной преподавательницей зелий (очаровательная молодая девушка прямо из школы, если Альбус помнит точно. И наверняка Северус уже довел ее до слез).

Альбусу больше нравится, когда Хогвартс залит светом и кишит студентами, но в летние месяцы замок дышит покоем: высокие каменные своды отражают эхо шагов старика, лестницы передвигаются и поворачиваются лениво. Он направляется в свой кабинет, проходя бесконечные ряды пустых портретов. (Похоже, их обитатели тоже решили слегка отдохнуть, но кто станет их винить?) Почесав Фоукса и угостившись сливочным скотчем, Альбус понимает, что уже почти время, и быстро садится за стол. Очки-полумесяцы на носу, руки сложены, глаза скользят по бумагам, и…

- О, Гарри.

Гарри Поттер, напряженный, с дикими глазами, появляется у него в кабинете с тихим хлопком. Он лихорадочно оглядывается вокруг, прежде чем уставиться на Альбуса. Мерлин, а мальчик вырос. Откровенно говоря, Альбус всегда думал, он будет не выше метра семидесяти.

- Нет! - произносит Гарри так, будто слово вырывают из него. Альбус не ожидал такого приветствия.

- Мне жаль, что мое присутствие так огорчило тебя, мой мальчик. А вот я очень рад тебя видеть.

- Какое время? Насколько далеко я?..

- Думаю, за две недели до начала твоего четвертого учебного года, - Дамблдор нежно улыбается. – Ты только посмотри на себя, боже мой. Уже не мальчик-который-выжил, определенно…

- Где он? - перебивает его Гарри, и Альбус ошеломлен.

- Полагаю, ты говорил о нашем дорогом Северусе, - Альбус кивает, водя руками по захламленному столу. – Хочешь песочного печенья, Гарри? Оно и правда великолепное. А еще позволяет занять руки, если не знаешь, что с ними делать.

- Альб… Директор. Где он? Я должен поговорить с ним, вы должны позволить мне…

- Его нет в школе. На самом деле, сейчас мастер зелий уехал в командировку, - Дамблдор на мгновение замолкает и хмурится. Неужели мальчишка лелеял надежду еще раз увидеть когда-то ненавистного профессора? Совершенно неожиданно. – Присядь, мой дорогой мальчик.

- Нет.

- Нам столько нужно обсудить…

- Нет, - снова повторяет Гарри, неподвижно застыв перед столом Альбуса. – Скажите мне, где он.

- Мне очень жаль, действительно жаль, но на это просто нет времени. Ты будешь со мной недолго, а нам многое нужно успеть. Прошу, сядь.

- Нет, - с потерянным видом шепчет Гарри. Какая неожиданность. – Это последний раз. Последний раз, ведь так?

Мальчик умен, вне сомнений. Дамблдор слегка наклоняет голову.

- Боюсь, что да.

- Но… почему? Зачем вам это делать? Я думал, у меня будет еще одна встреча с ним - я должен рассказать ему о том, что случится! Он… он умрет, Альбус! Нагини…

Нужно было остановить Гарри раньше. Не обращая внимание на пронзившее грудь горе, Альбус поднимает руку.

- Перестань, мальчик. Пожалуйста.

- Нет, не перестану! Вы должны знать…

- Если ты скажешь еще хоть слово о будущем, мне придется покинуть комнату, и остаток времени ты будешь общаться с портретами, - Альбус понимает, что знать нельзя, понимает, но искушение все же сильно давит на его старые кости. Нет. Пусть все идет своим чередом. Так, как оно должно быть. Подавленное выражение на лице Гарри печалит его, и он пытается смягчить тон. – Они не такая уж плохая компания, мой мальчик. Особенно Мирабелла Худвинк, пожилая ведьма в серебристой раме, - всегда загадывает такие забавные загадки, не все подходят для школы, но полагаю…

- Он умрет, - тихо повторяет Гарри, и Альбус замолкает. Ох, Северус. Не то, чтобы он не ожидал этого, но подтверждение подозрений печалит его. Альбус поправляет очки слегка дрожащей рукой.

- Мы все умрем когда-нибудь, Гарри Поттер. Даже ты, готов поспорить, хоть я и ошибался насчет тебя раньше.

Гарри беспомощно опускается в кресло напротив него, уставившись в никуда.

- Он заслуживает… большего. Лучшего. И я хотел…

- А как насчет того, чего хочет Северус? – тихо произносит директор, сложив пальцы домиком. – Не стоит недооценивать своего профессора. Он уже много лет хозяин собственной судьбы. Его не нужно спасать, не больше, чем тебя или меня.

- Тогда зачем вы это сделали? Если знали, что я не смогу ничего изменить? Ради какой цели это… вся эта затея… была?

- Ну это же очевидно, - Дамблдор внимательно смотрит на него поверх очков. Разумеется, Гарри Поттер принял этот опыт за очередную возможность спасти мир. Иногда Альбус гадает, как мальчику удается стоять прямо под тяжестью ноши, которую он сам взвалил на себя. – Я хотел, чтобы ты взрослым встретился с профессором Снейпом. Посмотрел, как с ним обращались, чтобы понять, чем он пожертвовал. И какую жизнь он выбрал.

Мальчик оседает в кресле, и Альбус изо всех сил пытается придумать, как бы утешить его. Обычно такие вещи великолепно ему удаются, но он не ожидал, что Гарри так обезумеет. Или так вырастет.

- Я знаю, как тяжело потерять того, о ком заботишься. Знаю слишком хорошо. Но надеюсь, ты не жалеешь о том опыте, который я тебе подарил.

Гарри поднимает голову, и Альбус с тревогой замечает слезы в его глазах.

- Он оставил мне некоторые воспоминания. Перед тем как он… в конце.

- Неужели? – Альбус искренне удивлен. Он надеялся, что, может, знакомство с Гарри – не отягченное ожиданиями и историей семьи – убедит Северуса, что мальчик заслуживает его защиты. Но Северус печально известен своей скрытностью. Какие воспоминания он мог оставить Гарри Поттеру? – Надо же. Ты многое узнал из них?

- Да. Я…

- Вот видишь, иногда у тех, кого мы считаем врагами, есть собственные обязательства. И их преданность не всегда очевидна, - Альбус рассеянно тянет себя за бороду. – Сердце – мудреная штука, Гарри.

Гарри вытаскивает из кармана куртки сильно помятый конверт. С горечью улыбается, глядя на него, - Альбусу неприятно видеть это выражение на таком юном лице.

- У меня есть письмо для него, - шепчет Гарри.

- Теперь ты понимаешь, что Северус не может его получить. Слишком много поставлено на карту, когда кто-то пытается изменить события такой важности. Ты должен быть доволен тем, что Северус сам принял решение и последовал предназначенным ему путем. Но возможно – в будущем – ты проявишь больше терпения к… скажем так, колючим личностям. У каждого из нас есть история, скрытая от чужих глаз.

Мальчик быстро морщится, как от боли, и Альбус смотрит на часы.

- Наше время почти истекло, мой дорогой мальчик. Что бы ты ни чувствовал сейчас, знай: мне приятно видеть, каким мужчиной ты станешь. Действительно приятно.

Впервые за все время их встречи выражение лица Гарри смягчается. Уголки губ подрагивают, и Альбус видит тень его матери, улыбающейся сквозь зелень глаз.

- Я был рад вас видеть, директор. Наверное… наверное, вы хотите, чтобы я вернул часы, - он достает золотой брегет, и Дамблдор сердечно улыбается, но отмахивается.

- Ценю твое предложение, но у меня в семейном хранилище уже есть очень похожие. Почти идентичные, думаю. Когда-нибудь из них выйдет великолепный подарок на день рождения. Нет, часы твои. Считай их… подарком.

Альбус наблюдает, как Гарри немного расплывается, будто воздух вокруг него внезапно стал очень плотным.

- Директор, - выдыхает мальчик, поднимаясь.

- Не буду говорить до свидания, но прощай. До новой встречи, Гарри Поттер.

- Директор, - снова повторяет мальчик, расплываясь еще больше. Дамблдор видит, как взгляд знаменитых зеленых глаз мечется по комнате, прежде чем остановиться на нем. – Пожалуйста…

Голос Гарри искажается, но Альбус пока различает конверт у него в руке.

- Пожалуйста, - повторяет мальчик еще раз, а потом исчезает.

Альбус ждет какое-то мгновение, привыкая к тому, что кабинет теперь пуст. «Пожалуйста, - сказал мальчик. – Пожалуйста».

- Интересный ход событий, что скажешь, Фоукс?

Фоукс тихо вскрикивает, и Альбус кивает.

- Действительно, необычайно интересный.

*****

Кровь толчками хлещет из шеи Снейпа, пульсирует с каждым стуком его сердца, с каждым его вздохом. Он не знает, зачем (он ждал этого, не удивлен, не испуган, он готов), но борется за жизнь, на мгновение – борется с темнотой, которая поднимается из углов комнаты, прижимает пальцы к разорванному горлу – но не чувствует боли, только сочащийся холод. Снейп теряет равновесие и падает на пол.

А потом перед ним оказывается Гарри Поттер, как ответ на вопрос, желание, которое Снейп произнес вслух, и с непонятно откуда взявшейся силой он хватает мальчишку за одежду и притягивает к себе. «Возьми… это… Возьми это…»

Он не может умереть, пока Поттер ненавидит его, Поттер с белой кожей, и маленьким ртом, и «ты милый, знаешь», и Гарри, Гарри…

Капли крови текут у Снейпа по ладони, мысли мечутся (зеленые глаза Гарри, сидящего в ногах его кровати, где, черт подери, его палочка), пол кренится (теплая ладонь у него на груди, и он в постели, и он на полу, и он в постели) и он… лжет.

Темнота чернилами заливает ему глаза, и Снейп создает воспоминания, заставляя их выливаться изо рта и из-под век, воспоминания о Лили, воспоминания об Альбусе, о том, что случилось и не случилось, и Гарри как-то собирает их, берет в ладони…

Он не может умереть, пока Поттер ненавидит его, но не может и рассказать ему… рассказать все. Как же можно рассказать, и он не может умереть, еще нет, еще нет, еще нет. Снейп чувствует, как биение его сердца затихает, запинается, как было всего несколько раз в жизни (Гарри улыбается ему через полный народа паб, и это как вспышка от огнива, горячая, жесткая и сверкающая), и дышать становится слишком трудно, слишком тяжело, слишком…

- Взгляни на меня.

Гарри смотрит.

И Снейп падает головой вперед на поле с зеленой-зеленой травой (не боится, готов), лежит на свежем воздухе, а солнце кружащегося позади мира припекает ему спину.

*****

Ты забыла, какими мы были, когда
Мы все еще жили навстречу
Волшебным бесконечным дням
Без счета убегающих минут.
И в рукаве всегда был джокер,
И мы легко входили в поворот,
И на столе всегда был сыр и хлеб,
И скорость было не измерить,
Мы были пьяны от воды и льда.
И я не хотел бы быть моложе,
Я хотел бы быть с тобой…
Ты – лучший в моей жизни день.

Frank O'Hara "Animals"

Часть седьмая: Мемориал

День празднования годовщины теплый и ясный, на небе ни облачка. Гарри нервно перебирает бумаги, снова и снова перечитывая свою речь, а Джинни и мальчики отстаивают невозможно длинные очереди за мороженным или чтобы разрисовать лицо. Статуя ужасает ровно настолько, как Гарри и боялся, хоть он и не так бессердечен, чтобы его вообще это все не задевало. К постаменту прикреплена большая табличка, где перечислены имена убитых в обеих войнах. Гарри долго стоит перед ней. «Джеймс и Лили Поттеры. Альбус Дамблдор. Ремус и Нимфадора Люпины. Фред Уизли». Сердце Гарри начинает стучать и, наклонившись, он быстро проводит пальцем по маленьким буковкам: «Северус Снейп».

Бывшая директриса Макгонагалл улыбается ему через море голов, и Гарри улыбается в ответ. Она выглядит как всегда, может, только чуть менее усталой – спасибо выходу на пенсию. На ней один из сувенирных джемперов, от которых Рон в таком восторге, но непохоже, чтобы он ее особо радовал.

Хагрид, у которого уже глаза на мокром месте, обнимает его так, что кости трещат. Джеймс просто влюблен в великана и везде за ним ходит, держась за край испачканной куртки и восхищенно слушая истории о драконах, пауках и огромных волосатых зверях. Гарри это вполне устраивает, лишь бы ребенка не затоптали или Клык не съел его.

Рон напару с Джорджем пытаются пролезть к бесплатным сувенирам, и Гарри замечает Гермиону в одиночестве под сенью дерева. Ну, насколько можно быть в одиночестве посредине толпы.

- У тебя все пройдет великолепно, - говорит она, заметив его. Гермиона явно простила его за ту историю с ужином.

- Кажется, меня стошнит.

- Да ладно, Гарри. Ты победил самого могущественного темного мага всех времен. Так что уж наверняка выдержишь горстку политиканов с семействами.

- Я не знаю. Они как-то сильнее пугают. Не говоря уж о том, что их больше.

Гермиона смеется и быстро прижимается к нему, но потом нахмуривается, щурясь против солнца.

- Идет твоя жена, - шепчет она, и на ее лице появляется странное выражение. – Мне надо найти Рона, пока не начались речи. Удачи.

Гарри машет ей вслед. Между ней и Джинни что-то произошло, какая-то ссора, потому что они вот уже несколько лет так странно ведут себя друг с другом. Не остаются в одной комнате, если удается, и едва ли говорят друг при друге. На вечеринках из-за этого очень неловко.

- Привет, красавчик, - Гарри выхватывает Альбуса из рук Джинни и целует его. А потом с ужасом замечает, что на лбу у мальчика нарисовала молния, а вокруг глаз – черные круги, как очки.

- Вниз, - кричит Альбус. – Вниз-вниз-вниз…

- Он весь день мечтает побегать. Но здесь слишком много народу. Исчезнет – только и видели.

Гарри бросает сына в воздух, и тот визжит от удовольствия.

- Хорошо тебе подбрасывать его, а попытался бы поносить несколько часов по такой жаре, - Джинни вздыхает, на минуту расслабившись, а Альбус изо всех сил пытается разбить Гарри очки. – Как Гермиона?

- Нормально. Она…

Их расталкивает тяжело дышащий Эдмунд Ханикатт, который возник так внезапно, будто аппарировал.

- Мне очень жаль прерывать вас, искренне жаль, но мы почти готовы, мистер Поттер, - мужчина сияет, утирая пот с лица пестрым платком. – Не будете ли любезны пройти со мной на сцену.

Гарри вытаращивает глаза.

- Да все будет отлично, - смеется Джинни, и он неохотно возвращает ей ребенка. – Ты же чертов Гарри Поттер.

- Ну еще бы, - ухмыляется ей Гарри (все еще не слишком убежденный) и торопится за Ханикаттом.

Когда они подходят к сцене, по толпе пробегает шепоток. На сцене стоит большой ящик, и Гарри слышит идущее оттуда тихое воркование и хлопанье крыльев.

- У вас при себе палочка? – спрашивает Ханикатт, и Гарри кивает.

- Крышка откроется, как только вы разрежете ленточку, - шепчет тот, указывая на ящик. – Не будете ли вы так любезны оказать нам эту честь по окончании речи?

Гарри снова кивает, у него подрагивают колени.

- Не нужно волноваться, мистер Поттер. Вы – мальчик-который-выжил. Это вас они хотят увидеть.

И, к полному удивлению Гарри панибратски подмигнув ему, Ханикатт поднимается на возвышение и вытирает лоб платком, прежде чем наложить Sonorus и заговорить…

- Леди и джентльмены, - он дежурно улыбается. Гарри видит в толпе директрису Сингх, непохоже, чтобы она была впечатлена. Она наверняка будет выступать позже. Также Гарри замечает в первых рядах Рона и Гермиону с Джорджем Уизли, который едва стоит на ногах. Остаток клана Уизли тоже где-то здесь, их присутствие возвещает редкий всполох рыжих волос в толпе.

На мгновение Гарри забывает, что Ханикатт выступает. У него потеют ладони, и он вытирает их об штаны.

- Для меня является большой радостью и честью приветствовать вас на этом особенном событии, десятом праздновании Дня Памяти. Десять лет назад закончилось господство страха и хаоса под пятой вы-знаете-кого, закончилось здесь, в этой школе, и мы каждый год собираемся, чтобы отпраздновать это событие. Многие из вас наверняка знают меня в лицо, но для приезжих: я – Эдмунд Ханикатт, глава Департамента по связям с общественностью. И прежде чем мы начнем сегодняшние празднества, я хотел бы пригласить на сцену мистера Гарри Поттера для небольшого вступительного слова. Мистер Поттер, прошу вас.

У Гарри сердце уходит в пятки, и ноги не сразу слушаются его. Каждый шаг к возвышению дается так, будто тело свинцовое, его преследует море глаз. Что-то происходит на окраинах толпы, и Гарри напрягается, чтобы уловить это. Если кто-то уже напился и буянит (дай бог, чтобы не кто-то из Уизли), интересная выйдет вечеринка.

- Добрый день, - бормочет он, наложив Sonorus, и его слегка искаженный голос разносится над рядами людей. Гарри сглатывает. – Я… очень рад быть здесь в десятую годовщину празднований и Дня Памяти. И особенно рад, что мне здесь предстоит снять покрывало с этой мемориальной статуи… - он щурится на название, написанное для него Ханикаттом… - «Тяжелой Палочки».

В толпе раздаются редкие аплодисменты, а Гарри лихорадочно просматривает свои записи, пытаясь найти что-нибудь осмысленное. У него так потеют руки, что чернила размазываются.

- Быть здесь, с… - он щурится, чтобы разобрать слово. Чего бы Гарри ни коснулся, там остается чернильное пятно. – Быть в вашем…

Это просто смешно. Гарри складывает свои заметки и сует в карман, слыша, как Ханикатт позади издает сдавленный звук.

- Я не могу разобрать свои записи, - мягко произносит он, и в толпе раздаются тихие смешки. Пара людей вдали продолжают толкаться. – Но я все равно хочу сказать: быть здесь, со всеми вами, - это заставляет понимать, что важно на самом деле. Заставляет меня понимать, как… - он ищет слово, - как хорошо, что Волд…

Толпа замолкает. Гарри видит Гермиону, смотрящую на него тревожными глазами, и вздыхает.

- Волдеморт, - внятно произносит он, и по рядам проносятся нервные шепотки. Ханикатт снова издает горлом какой-то недовольный звук. – Это просто имя. У него нет никакой власти. И у обладателя этого имени тоже нет больше никакой власти. Он был просто человеком. И мы победили его.

Гарри видит сына, высоко сидящего на плече у Хагрида. Хагрид громогласно сморкается, а Джеймс радостно улыбается. В хвосте толпы кто-то что-то неразборчиво кричит. Гарри продолжает.

- В конце концов мы победили его вместе. Смелостью. Умением. И – любовью, - он мысленно видит Снейпа, прикусывающего губу, чтобы не улыбаться. Видит темную пижаму Снейпа, застегнутую до горла.

- Мы… каждый из нас… - теряли дорогих нам людей. А эта прекрасная школа потеряла директора. Потеряла… двух директоров. Но я уверен, если бы… если бы те, кто назван на этой табличке, были с нами сегодня, они знали бы, что их жертвы не были напрасны. И как мы их любим, и как скучаем по ним. – Гарри слышит, как Хагрид громко всхлипывает, Джеймс утешает его.

- Мне стоит быть кратким, так что можете начинать развлекаться. Надеюсь, вы знаете, что… я очень благодарен за возможность сегодня быть здесь, с вами. Почтить память, отпраздновать и оплакать – тех, кого тут нет. – Перед глазами у него встает Северус Снейп за кухонным столом, с чашкой в руках. Снейп, сидящий с ним на крылечке и хмуро глядящий на свои руки. Снейп, стоящий под дождем, хотя у Гарри есть зонт.

- Спасибо, - заключает Гарри, и снова раздаются недолгие вежливые хлопки. Что ж, это была не лучшая речь из тех, что он слышал, но его хотя бы не стошнило. Гарри накладывает на себя Quietus и отступает назад.

- Мистер Поттер, будьте любезны, - Ханикатт встает, и Гарри поднимает палочку. Кажется, беспорядки в хвосте толпы стали ближе к сцене, кто-то кричит, но Гарри не разбирает слов. Он замечает, что несколько авроров оставляют свои посты, чтобы проверить.

- Продолжайте, мистер Поттер, - нетерпеливо произносит Ханикатт, и когда Гарри снова мешкает, тот мгновенно поднимает свою палочку, отпирая засовы на ящике. Крышка откидывается, и кто-то в толпе что-то кричит («Поттер!»), а из ящика валом валит дым.

Дым, которого там не должно быть. Гарри открывает было рот и внезапно чувствует, что у него покалывает кожу – как бывает перед тем, как окончательно занемеет. Что-то не так… он знает, что не так, но ему уже все равно, земля кажется такой мягкой, Гарри мог бы проспать на ней тысячу лет, если дадут, спать, пока не станет старым, как Дамблдор. Уголком глаза он видит вспышку света, а потом кто-то налетает на него и сбивает со сцены.

- Ты должен это выпить, - шипит голос ему в ухо, Гарри едва различает что-то – только седые волосы и темную ткань, - пей же, чертов… тупица…

К губам Гарри прижимается холодное стекло, и что-то горькое течет у него по горлу, Гарри давится, захлебывается и пытается освободиться…

- Только попробуй выплюнуть, - угрожает ему голос, а вокруг них взад-вперед, как фейерверки, летают проклятия, и кричат люди (кричат люди), а потом внезапно теплая тяжесть исчезает, незнакомца отбрасывает назад.

Гарри с трудом поднимается на ноги, голова кружится и с каждым шагом он едва не падает. Где же его дети – похоже, он не может вспомнить их имена – а вот и тот пожилой седовласый человек, лежит в нескольких футах. Когда Гарри приближается, мужчина внезапно поднимает голову, бледнеет как полотно и шипит: «Ханикатт, это проклятый Ханикатт!» Гарри оборачивается и видит, что Ханикатт размахивает палочкой, как ножом ("Avada Kedavra!"), седой кричит: «Нет!» (и это нет отдает Гарри в зубы, в дрожащие пальцы, которые расплываются перед глазами).

Что-то очень неладно.

Гарри инстинктивно отшатывается влево, едва уйдя от проклятия Ханикатта, а седовласый незнакомец поднимается на четвереньки, разыскивая свою палочку. Кто-то разоружил Ханикатта, тот страшно хохочет, и мир крутится вокруг Гарри, он с головокружением опускается на колени (с ним неладно, что-то было в…), и глава Департамента по связям с общественностью машет паникующей толпе.

- Не двигайтесь! – кричат авроры, но Ханикатт хохочет еще безумнее.

- Метка восходит! Метка восходит! – гогочет он, а потом подносит руку ко рту и быстро что-то глотает. И тут же начинает кричать, хватаясь за горло, сцену запруживают авроры, кто-то уносит седого человека прочь, а тот кричит: «Стойте! Стойте, дайте мне…»

И без каких-либо доказательств, руководствуясь только подступающим туманным забытьем, настолько сильным чутьем, что оно почти жжется – Гарри рвется к мужчине и шепчет «Северус», будто никогда не произносил это имя раньше, «Северус», как название стиха или поэмы, тянется к нему рукой, разумом, нажимает…

Мужчина дергается, в толпе раздаются новые крики и вспышка. Последнее, что видит Гарри: как седые волосы становятся длиннее и темнее, нос и глаза плывут, как клей, а потом у Гарри опускаются веки.

*****

У закрытой двери собралась небольшая толпа меди-магов и ведьм. Двое из них плачут. Изнутри раздается громкий треск, и толпа слегка вздрагивает.

- Где он… я должен его увидеть… хоть кто-нибудь из вас… тупоумных… ограниченных… некомпетентных понимает это… выпустите меня отсюда немедленно!

По стерильному больничному коридору к ним приближается пожилая женщина. На ней очень модный свитер, и несколько молодых членов персонала толкают друг друга локтем в бок.

- Отлично, ну вот, я здесь.

Барнабас Крамб, высокий темноволосый аврор, выступает вперед, чтобы пожать женщине руку.

- Миссис Макгонагалл, я…

- Да, да, вам очень жаль, не сомневаюсь, - она смотрит на запертую комнату, откуда раздается громкий стук. – Я так понимаю, он там?

- Он отказывается разговаривать, - вздыхает Крамб, - и чуть не поранил одного из членов персонала обеденным подносом. Я думал… может… дружеское лицо…

- Ну еще бы, - бормочет она про себя. – Может, снимете заклятия с двери?

- У вас… при себе палочка?

- Разумеется, разумеется, - она стоит перед дверью в окружении авроров, пока Крамб снимает чары.

Юная медиведьма тихо всхлипывает от страха, и Макгонагалл награждает ее неодобрительным взглядом.

- Успокойся, глупая девчонка, - рявкает она, тянясь к дверной ручке.

- Удачи, - произносит Крамб, осторожно пятясь.

- Удачи? - Макгонагалл тихо фыркает. – С Северусом Снейпом нужно что-то посущественнее, - она входит и закрывает за собой дверь.

Комната очень светлая; в одном углу – кровать, а в другом – высокий кричащий мужчина. Десять лет, думает она, прошло десять лет с тех пор, как она выгнала его из школы, десять лет, как чертова змея разорвала ему горло и оставила истекать кровью на полу Визжащей Хижины…

На глаза Макгонагалл наворачиваются слезы.

Снейп даже не смотрит на нее.

- Я должен увидеть его. Должен. Вы меня понимаете?

- Кого? – не сообразив, спрашивает она. Макгонагалл знает ответ или могла бы догадаться, не будь она так обескуражена длиной волос Снейпа или морщинами вокруг его глаз.

- Кого? – Снейп едва не кричит. – Чертова Гарри Поттера, кого еще. Ты хоть понимаешь, Минерва, что он мог погибнуть сегодня? Хоть кто-нибудь в этой беспомощной пародии на медицинское учреждение это понимает? Если бы я только увидел его… если бы я удостоверился…

- Он очнулся.

Снейп перестает рысить и в ошеломлении замирает у маленького зарешеченного окна. И Минерва Макгонагалл наконец понимает. Понимает то, что должна была, пожалуй, понять много лет назад.

- Очнулся? Как он? Он вообще был нездоров? Проблемы с дыханием или…

- По-видимому, с ним все хорошо, - она замолкает, не зная, что добавить. – Может, позвать меди-ведьму?

Снейп презрительно фыркает.

- Не утруждай себя. Они все совершенно некомпетентны, - он снова начинает мерить шагами комнату, бормоча про себя: - Просто смешно… не смог узнать… вот бессмысленность…

- Северус, - тихо произносит Минерва, пытаясь привлечь его внимание. – Что… случилось с Поттером? Как ты…

- Как я... что? – Северус устремляет на нее неистовый взгляд. – Как я применил навыки, доступные даже недоумку-первокурснику? – Минерва не отвечает, и Северус продолжает. – Признаки Парамуриса в кровеносной системе. Потеря сознания. Необъяснимые синяки. Желтоватый оттенок лица и рук.

- Я…

- Я читал проклятый «Пророк», видел чертовы фотографии, как он выходит из Мунго после того, как персонал отпустил его на все четыре стороны. И поскольку я не полный идиот, я задумался, зачем кому-то пытаться травить Гарри Поттера совершенно безвредным веществом за считанные дни до празднования годовщины?

Минерва пытается припомнить, как действует это зелье. Parum Muris. Маленькая мышка.

- Есть… другое зелье, - медленно произносит она, ужасаясь своей догадке. – Ведь так? Зелье, которое… если соединить их…

- Они становятся смертельны, да, - Снейп щиплет себя за кончик носа, явно до сих пор пребывая в бешенстве. – Теперь я считаю, что последним зельем был газ, пошедший из ящика.

Минерва прижимает руку к сердцу.

- Они собирались убить его после речи, - Снейп не смотрит на нее. – На глазах у всех.

Несколько мгновений оба молчат. Если бы в комнате был еще стул, Минерве наверняка захотелось бы упасть на него. А так ей остается лишь стоять у двери, выкручивая руки.

- Повезло, что ты оказался там, - бормочет она, и Снейп усмехается.

- Я едва не опоздал, - похоже, Снейп и сам осознает это только после того, как произносит, и на его лице появляется выражение крайнего отчаяния. – Я мог бы… он мог бы…

- Ты отлично справился, - Минерва делает несколько шагов к Снейпу, желание прикоснуться к его плечу пересиливает ее здравый смысл. Снейп замечает ее намерение и дергается, хоть она еще за полкомнаты.

- Ты отлично справился, - повторяет Минерва, остановившись. – Ты не опоздал. Он жив. Кажется, ты спас ему жизнь уже в сотый раз.

Снейп издает короткий презрительный смешок.

- Заслужив в ответ ничтожно мало благодарности.

Ему почти пятьдесят, но глядя на него, Минерва все равно видит подростка: неуклюжего, вспыльчивого и готового яростно защищать. Ей приходит в голову, что нужно кое-что произнести вслух. Жаль, что приходится, но нужно.

- В последний раз, когда я тебя видела…

- О, ради Мерлина.

- Не перебивай меня, Северус Снейп. Дай мне высказаться, а потом можешь шипеть и плеваться, сколько угодно. Только дай сказать.

Снейп мрачно смотрит на нее с другого конца комнаты, но молчит. Минерва собирается с духом.

- В последний раз, когда я тебя видела, я действительно верила, что ты предал Орден. Предал Альбуса. И я выгнала тебя из школы.

Снейп скрещивает руки на груди, глядя в маленькое оконце.

- Моя работа требовала быть убедительным, - произносит он так тихо, что Минерва едва слышит его.

- Некоторые из нас… не должны были так легко поверить.

Они молчат. Минерва рассматривает его профиль, все еще твердый, резкий, несмотря на десять прошедших лет.

- Мог бы ты простить глупую слепую женщину?

Снейп, покраснев, задумывается над этим. Ему, нашему Снейпу, всегда было неловко от доброты.

- Меня… можно уговорить, - тихо произносит он. Потом внезапно поднимает голову, вперившись в Минерву темными птичьими глазами. – Скажи им отпустить меня.

Минерва поражена.

- Но… мне сказали, что ты ранен. Твое плечо…

- Вывихнуто, да. Неприятно, но легко поправимо.

- Мальчик… он захочет видеть тебя…

- Я слишком много лет провел, учитывая желания Гарри Поттера, - огрызается Снейп. Минерва замечает, что он покраснел еще больше. – Я не хочу его видеть, хочу только вернуться домой.

Минерва поджимает губы.

- А что для тебя дом? – она делает паузу, слегка раздражаясь. – Где ты был?

Снейп фыркает, снова глядя в окно.

- Не здесь.

- Я… посмотрю, что смогу сделать, - Минерва направляется к двери. – Попытайся нахамить хотя бы не всему персоналу, пока меня нет.

Снейп ничего не отвечает на это, только смотрит на кусок голубого неба, видного за шторами.

- И Северус, - неуверенно начинает Минерва, уже держась за дверную ручку.

Он быстро оглядывается на нее.

- Хорошо, что ты вернулся. – Она закрывает дверь и оставляет его наедине с окном.

*****

У Гарри уходит неделя, чтобы найти его.

(- Уехал? Что значит уехал? Он не мог, он… почему он не…

- Его отпустили через несколько часов после вашего прибытия. У него были в основном поверхностные повреждения.

Гарри лихорадочно хватается за больничную пижаму, за простыни.

- Где… где он?

Меди-маг жалеет его и раскрывает гораздо больше, чем может по закону.

- Он в стране, если это поможет. Министерство настояло, чтобы он остался в Англии. Пока.)

Однако Гарри они не отпускают. К тому моменту, как Снейп дал ему антидот, яд уже начал распространяться в крови и в мгновение ока разрушать тело. Хуже всего было слева: Гарри едва мог поднять руку, а нога подгибалась, когда он пробовал ходить. Персонал Мунго делал все, что в их силах, и чувствительность конечностей постепенно восстанавливалась, Гарри уже мог прохромать из одного конца комнаты в другой.

Его выпустили только через неделю после церемонии. На следующий день Гарри уже стоит перед домом в Спиннерс-Энде, тяжело опираясь на трость. (Говорят, он сможет обходиться без нее только через несколько недель, и это ужасно досаждает). Окна заколочены (одно разбито), и узкий кирпичный дом выглядит так, будто здесь никто не жил годами. Но Гарри это не убеждает.

Он хромает вверх по скрипящим ступенькам (совсем не кажется, что прошло так уж много времени) и стучит в дверь.

Никто не отвечает. Гарри ожидал этого, и стучит снова. Изнутри раздаются шаги, и у Гарри сжимается сердце и пересыхает в горле, он невольно поднимает руки к лицу и приоткрывает рот.

Дверь со скрипом открывается, и Гарри встречает взгляд темных глаз под тяжелыми веками. А спустя мгновение дверь захлопывается.

Гарри вздрагивает (никто не обещал, что будет легко) и стучит снова. Никто не отвечает, что неудивительно, но Гарри продолжает стучать, пока не разбивает опухшие костяшки и кровь не начинает бежать у него по руке. Проходит много времени, прежде чем дверь снова открывается.

В проеме стоит Северус Снейп на десять лет старше в потрепанном халате. И живой. Гарри кажется, будто его ударили; Снейп настолько великолепен, что трудно не отводить глаза, как трудно не щурясь смотреть на солнце.

Снейп быстро переводит взгляд с Гарри на его трость, потом разворачивается и исчезает в доме. Однако поскольку он не захлопывает дверь у Гарри перед носом, Гарри расценивает это как однозначное приглашение войти.

Снейп сидит за кухонным столом, закрыв лицо руками и сгорбившись так, будто ему тяжело держать спину прямо. Он слегка поправился с тех пор, как Гарри в последний раз его видел, но ему идет. Мастер зелий всегда был слишком уж тощий, с торчащими локтями и ребрами. Гарри когда-то целовал эти ребра. И знал, насколько невелико это тело наощупь.

Так странно снова видеть Снейпа, так странно само их знакомство. Снейп из прошлого (или Северус, не так ли? Тогда это был Северус) был бледным и тощим, но не казался настолько разбитым, как Снейп, сидящий перед ним сейчас. У молодого Снейпа не было настолько темных глаз, глаз цвета засохшей крови, с такими глубокими кругами, что они кажутся фиолетовыми. У молодого Снейпа скулы не выпирали под такими резкими углами, и его ключицы не были острыми, как ножи. И молодой Снейп не был настолько красив. Даже близко. Никакого сравнения.

Теперь при мысли о красоте своего бывшего профессора Гарри приходит в голову, что он влюблен в Снейпа значительно дольше, чем предполагал. Может, в этом нет ничего нового. И как же глупо и смешно, что он не осознавал этого до сих пор.

- Ты жив, - шепчет Гарри, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он еще не говорил этих слов вслух, даже оставшись один в комнате, и поражен, что может произнести их.

Снейп ничего не отвечает и не отрывает рук от лица. Он мог бы сойти за статую, если бы не слабо бьющаяся на шее жилка.

- Ты… жив, - снова повторяет Гарри, начиная привыкать к этой фразе.

Реакции нет, и это его не удивляет. Гарри испытывает отчаянное желание говорить (как и всегда, когда нервничает), заполнять воздух словами, звуками, как угодно, лишь бы разрушить тишину, осколками впивающуюся в его ладони. Он хватается за возможность поблагодарить.

- Ты спас мне жизнь, - тихо говорит Гарри. Снейп издает горловой звук (это мог бы быть кашель), но не убирает руки от лица. – Я умер бы на церемонии, если бы тебя там не оказалось.

Снейп не двигается. Гарри делает медленный вдох, испытывая головокружение и ужасную усталость.

- Спасибо. За все. И за…

- Уходи, Поттер, - перебивает его мягкий голос Снейпа, и Гарри запинается. Снейп не шелохнулся, но теперь заметно, что он сжимает зубы и у него дрожат руки. Гарри приходит в голову, что он годами не слышал голоса Снейпа, и глубоко внутри что-то рвется, высвобождая слабость и тепло.

- Ты жив, - снова произносит он, дивясь тому, что слова все еще свежи, как рана.

- Будешь повторять мне очевидное? – внезапно Снейп поднимает голову, глаза у него сверкают. И Гарри хочется опуститься у его кресла, разглаживать жесткие черты и целовать темные круги у него под глазами. Желание растет, пока не захватывает его, заставляя его руки дрожать.

- Где ты был, - шепчет Гарри, проклиная свой дрожащий голос, - десять лет? И ждет, что Снейп ответит: это просто не твое дело.

- В Амстердаме, - вместо этого говорит Снейп, и Гарри совершенно ошарашен. И самим ответом, и тем, что вообще получил ответ.

- В Амстердаме? – переспрашивает он. – Что ты там делал?

- Это просто не твое дело, - в голосе Снейпа прорываются резкие нотки. Гарри ждет, и спустя мгновение Снейп пожимает плечами и шипит: - Зелья.

- Почему ты… почему ты не сказал мне? Почему не…

- А зачем бы мне говорить? – рявкает Снейп. – Я читаю чертов «Пророк». Ты женился на Джиневре Уизли, и у вас двое прелестных детишек. А у меня есть свой магазин, незапятнанная репутация и комфортабельная жизнь. Зачем, Мерлина ради, мне тебя разыскивать?

- Ты разыскал меня несколько дней назад, - тихо говорит Гарри, и у Снейпа на скулах проступают красные пятна.

- Это… совсем другое. Я не собирался попадаться в руки аврорам или оставаться против собственной воли в Англии. Я не рассчитывал, что моя новая жизнь окажется безвозвратно погубленной, и к ней нельзя будет вернуться. Не рассчитывал ни на что из этого, хотя, учитывая, что речь о тебе, нужно было предполагать худший из возможных исходов, - яростно заканчивает он и прикусывает губу.

Гарри предпочитает видеть гнев, а не молчание; гнев ему не в новинку.

- Я думал… думал, ты умер, - от одного предложения Гарри бросает в жар. – И я думал, это моя вина.

- Это и была в значительной степени твоя вина, если я правильно помню, - Снейп снова прикусывает губу, и Гарри кажется, он пытается заставить себя молчать.

- Как ты выжил?

Снейп награждает его полным презрения взглядом, от которого Гарри в идеале должен растечься грязной лужицей и убраться восвояси. Однако Гарри не растекается и не убирается, он не боится. Чего еще ему бояться? Он считал, что Снейп мертв. Хуже не может быть ничего.

- Противоядие, - вздыхает Снейп чуть погодя. – И кроветворное зелье. Дамблдор до смешного настаивал, чтобы я носил их с собой всегда.

Гарри чувствует, как его сердце слегка запинается при этих словах.

- Правда?

- Да, он… Мерлина ради, что с тобой?

- Нет. Ничего, - Гарри, кажется, надо сесть, а то у него подгибаются колени. Он опирается на трость и переступает с ноги на ногу. Снейп замечает это и какое-то мгновение смотрит на Гарри, а потом крепко зажмуривается.

- Я полный идиот.

У Гарри перехватывает дыхание.

- Ты забыл упрямый и самоуверенный.

Но Снейпа это не забавляет.

- Ты… ты проклятая болтливая копия своего отца. Мог бы быть его чертовым близнецом. И шрам… шрам, - он закрывает лицо руками.

- Cеверус? – тихо произносит Гарри через мгновение.

Снейп тут же вскакивает из-за стола и роняет чашку, та разбивается.

- Твой чертов шрам, - шипит он с дикими глазами. – Весь мир знал о шраме, весь чертов мир. Не могу поверить, что я даже не задумался… ни на секунду, - и он снова закрывает лицо.

- Но зачем тебе было? – выкрикивает Гарри, отчаянно желая, чтобы тот перестал винить себя. – Зачем тебе вообще было думать об этом? Я лгал тебе…

- И еще как, - бросает Снейп, приближаясь. – У тебя к этому просто талант… ударился головой, какой бред. А я тебе поверил, как слабоумный кретин…

- Но ты тоже лгал мне, - парирует Гарри, необъяснимо разъяряясь. Все должно было быть не так, они не должны были кричать друг на друга. – Ты собирался взять и умереть, даже не сказав мне, не рассказав мне все! Как ты мог?

- Да как ты смеешь это спрашивать? – рявкает Снейп, заливаясь краской. – Что я мог рассказать, Поттер? Что? Когда? Может, я должен был подойти к тебе, одиннадцатилетнему, и посвятить тебя в великую и трагичную любовь, которая еще не случилась у нас? Нет-нет, разумеется, я должен был сдержаться, пока тебе не исполнится, скажем, двенадцать. Очень хорошо себе представляю, какой у нас вышел бы разговор в это самое время? А ты?

- Перестань…

- А может, надо было дождаться чертовых шестнадцати лет и признаться в моей безумной влюбленности в тебя, когда я убивал Альбуса Дамблдора, или, например, сразу после, когда ты швырялся в меня Непростительными…

- Это нечестно! – возражает Гарри. – Нечестно! Я думал о тебе так… так ужасно, так мерзко… потому что ты меня заставил. Ты заставил меня, хотя знал, знал…

- Что я знал, Поттер? – кричит Снейп ему в лицо, и его голос разносится по маленькой кухне. – Что я вообще мог знать?

Гарри не в состоянии думать, только действовать и, схватив Снейпа за его дурацкий халат, он целует его. Пусть ублюдок почувствует то, что чувствует он; пусть Снейп поймет то, что Гарри не в состоянии облечь в слова. Он целует Снейпа, этот клубок самоуверенности и ядовитых иголок, просовывает язык ему в рот, и хотя поначалу Снейп отклоняется, теперь он тоже хватается за Гарри, сильно прижимает его к себе, отвечает иссушающими поцелуями. Снейп прижимает Гарри к косяку на кухне, дергая за волосы, лаская шею, и Гарри знает, что будет весь в синяках, но хочет именно этого, хочет уже столько лет…

Внезапно Снейп выворачивается из его объятий, и прежде чем Гарри успевает что-то сказать, уже отходит на несколько шагов. Гарри не может удержать равновесие, его трость валяется где-то на полу, больная нога подгибается, и он падает на пол.

Снейп не двигается.

Гарри пытается найти трость и встать, не сгорев от стыда. То, что Снейп, белый как мел, смотрит на него с зажатым ладонями ртом, мало помогает.

Когда Гарри наконец встает, Снейп опускает руки.

- Уходи из моего дома, - говорит он ровным и убийственно серьезным голосом.

Гарри ощущает на верхней губе кровь. Он проводит по ней языком, и Снейп слегка вздрагивает.

- Уходи, - снова повторяет Снейп, - возвращайся к своей жене.

Гарри холодеет. Он не представляет, как все исправить. Не представляет даже, с чего можно начать.

- Мы с Джинни не…

- Хватит, - Снейп поднимает руку, останавливая его. – Меня не интересуют грязные подробности вашей интимной жизни.

- Мы не вместе, - все равно пылко произносит Гарри. – И уже давно. Мы женились только потому что… она хотела детей и… но она с кем-то встречается… и я…

- И что ты, Поттер? Ты ждал меня всю жизнь, хочешь сказать, увядая в своем жалком одиночестве?

Он попадает по больному. Гарри не знает, что ответить, просто смотрит на Снейпа, жалея, что тот не может протянуть руку и выжать правду из его опустошенного сердца.

- Предполагается, что я в это поверю? – ухмыляется Снейп, приняв молчание Гарри за ответ. – Не издевайся надо мной, Поттер.

- Я не издеваюсь, - протестует Гарри. – Для меня… это было всего несколько лет назад. Я до сих пор чувствую то же…

- Что ж, а для меня это было больше двадцати лет назад, - огрызается Снейп, сжимая зубы. – Уж представь, мои чувства могли и измениться.

Гарри уверен, что кровь у него течет не только из губы. Должна быть еще какая-то рана, видимая отметина после удара такой силы.

- Я назвал сына в честь тебя, - глупо бормочет он.

Снейп фыркает.

- Я слышал. Как мило.

- И больше… никого не было.

Снейп кажется слегка встревоженным, но это выражение быстро сменяется усмешкой.

- Прошло много лет, - грубо говорит он.

- Удивлен, что ты помнишь мое имя.

Снейп долгое время разглядывает его, а потом отворачивается.

- Я тоже.

Они стоят в тишине. Бедро Гарри пульсирует от боли, и он переминается. Снейп бросает на него взгляд.

- Твоя нога… пройдет? – спрашивает он таким тоном, будто ему наплевать, но взгляд полон заботы.

- Говорят, да. Мне нужно делать… упражнения, - Гарри замолкает, он будто разучился говорить. Внезапно ему приходит в голову вопрос. – Ты любил мою мать?

Снейп резко поднимает глаза.

- Я не буду отвечать на этот вопрос, потому что это просто не твое дело. И, кажется, я просил тебя уйти.

Хоть у Гарри разрывается сердце, это кажется до странного забавным.

- Ты постоянно пытаешься вышвырнуть меня из Спиннерс-Энда.

Снейп удивленно моргает, но поджимает губы.

- А ты, похоже, чрезмерно привязан к этому месту.

- К нему привыкаешь.

- Это жуткий дом, - коротко отвечает Снейп, разглядывая кухонный стол. – Не предназначенный для жизни. Дай ему только шанс, он рухнет и размозжит тебе череп.

- Мне он нравится, - Гарри откидывает назад волосы. – Всегда нравился.

- До свиданья, Гарри.

Оттого, что Снейп назвал его по имени, по Гарри пробегает дрожь, как от удара током. Губы у него все еще чуть опухшие от их неистовых поцелуев, а во рту – привкус Снейпа: дым, горечь и чай.

- Я вернусь, - мягко говорит он. – Ты еще от меня не избавился.

- Почему я не удивлен.

У Гарри дергается уголок губ; он помнит этого человека. Скучает по нему. Хочет прижаться губами к узким скорбным губам Снейпа – но не может представить, чтобы это сошло ему с рук.

- До свидания, Северус.

Снейп коротко кивает ему, а потом отворачивается и застывает посреди кухни. Гарри уходит. Пока.

*****

Северус смотрит из центрального окна, пока Поттер не исчезает из виду. Потом наливает себе еще чашку чая (осколки предыдущей так и лежат на полу) и усаживается за кухонный стол.

Было ошибкой приходить сюда.

Было ошибкой показываться, подходить к Гарри так близко, что тому удалось разоблачить его, прошептав его имя («Северус, - произнес он, - Северус… - и на мгновение Северус пожелал стать звуками, составляющими это имя, чтобы скатываться, как дым, с языка Гарри Поттера).

Все было проклятой огромной ошибкой, но что ему было делать? Позволить парню умереть? Этот вариант Северус не рассматривал никогда, ни на секунду, и при одной мысли у него потели ладони. Даже от вида одной чертовой трости ему на мгновение стало плохо: риск был слишком велик, еще несколько секунд, и Поттер заснул бы окончательно, еще несколько секунд – и он был бы потерян навсегда.

«Ты дрожишь и трясешься при мысли о его смерти, но не осмеливаешься дотронуться до него?» - вкрадчиво произносит зловещий внутренний голос.

Северус только отмахивается.

- Это неправильно, - говорит он сам себе, изучая чашку. – Разумеется, это неправильно.

Неправильно до сих пор хотеть тебя так сильно, как я.

Из всего своего сомнительного опыта в вопросах страсти Северус вынес одно: страсть недолговечна. Хотя мужчины и женщины оплакивают предмет своей любви и чахнут по нему, долгая разлука неизбежно излечивает от этой болезни. Почему же в случае с его сердцем все не так? Наверняка его вкусы не настолько извращены, а желания – ненормальны. Почему Поттер до сих пор так действует на него, даже сейчас, вопреки всему?

Не надо было Северусу подпускать его так близко. В Амстердаме ему куда лучше удавалось противостоять этой тяге, довольствуясь «Пророком» и случайными фотографиями в желтой прессе. (Поттер уже не был героем дня, как когда-то, теперь волшебный мир захватила вампиро-мания). Этих отдушин хватало. Уж конечно, их было достаточно.

Чертовы десять лет…

Два дня спустя Поттер возвращается. Северус при виде него настолько сбит с толку, настолько теряет голову от шока и желания, что просто открывает дверь и позволяет Поттеру войти.

Поттер до сих пор тяжело опирается на трость, и Северусу становится не по себе. Прямо с порога Поттер отправляется на кухню, будто можно снова приворожить Северуса еще одним завтраком. Что просто смехотворно (и не сработало в первый раз. Разумеется, нет). Северус тут же сожалеет о грязи и беспорядке в доме, жалеет, что не прикладывал чуть больше усилий, а твердо решил доказать себе, будто ему наплевать, что подумает Поттер.

Поттер готовит ему завтрак, как и много лет назад, и они вдвоем едят за кухонным столом. Много воды утекло.

- Как яичница?

- Приемлемо. – Иногда Северусу кажется, что единственная сила, которой он обладает, - это грубость. Просто неприлично опускаться до такого.

- А как твой чай?

Великолепный, не говорит Северус. Вместо этого он коротко кивает, надеясь, что Поттер позволит ему довершить завтрак в молчании. Иногда он ощущает, что Поттер смотрит на него, и Северусу приходится применить свой самый убедительный грозный взгляд, пока Поттер не отворачивается, пусть и ненадолго. В какое-то мгновение он чувствует мягкую тяжесть на руке и понимает, что Поттер прикасается к нему.

- Перестань, - шепчет он, отстраняясь. Поттер отдергивает руку, как обжегшись. Это происходит не один раз.

- Прости, - тихо произносит Поттер на третий раз. – Я делаю это, не думая.

- Как и все остальное, верно?

Поттер издает тихий смешок, качает головой, и Северус ощущает, как по его телу к рукам проходит волна тепла. Парень твердо решил быть терпимым. Парень твердо решил свести его с ума.

- Надолго тебе нужно здесь остаться? – спрашивает Поттер, разделавшись со своим тостом.

- Не имею ни малейшего представления. У Министерства, очевидно, есть ко мне вопросы по поводу моего долгого отсутствия. Сегодня вечером у меня встреча с адвокатом.

- Но в Министерстве знают, что ты был на нашей стороне. Я свидетельствовал…

- Господи боже. – Разумеется, он свидетельствовал. Разумеется.

- Я рассказал им о воспоминаниях и о… обо всем, что ты сделал, - горячность в голосе Поттера поражает. – Я не знал, что воспоминания были подделкой. Не знал до недавнего времени.

Северус отвечает не сразу.

- Видимо, я правильно оценил, сколько ты вынес из уроков окклюменции.

- Ты настолько сомневаешься в своих преподавательских талантах?

- Неблагодарный щенок.

У Поттера задумчивый вид, это не предвещает ничего хорошего. Северус ждет с тягостным предчувствием.

- Зачем ты делал все это? Все это насчет моей мамы – я с ума схожу, когда думаю, что ты… что она…

- Я уже говорил, я не собираюсь обсуждать ее с тобой.

- Это сводило меня с ума, - повторяет Поттер.

Северуса осеняет, что Поттер, похоже, ревнует. Ревнует его к этой привязанности. Эта мысль настолько шокирует, что на глаза ему накатываются слезы (они звали его «Снивелус»), и он проклинает себя, дурака и труса. Лучше быть одному, чем подвергаться унижениям. Лучше любить безответно, чем терпеть насмешки.

В гостиной бьют часы; Северус поднимается из-за стола.

- Мне нужно готовиться ко встрече. Спасибо за завтрак, - язвительно говорит он.

Поттер тоже встает и начинает мыть посуду. Мгновение Северус наблюдает за ним. Без трости Поттер заметно хромает, будто постоянно может упасть. Северус успел позже, чем рассчитывал. Даже думать об этом невыносимо.

- Я вернусь через пару дней, - говорит ему Поттер, кладя тарелки в раковину. – Скажем, приготовлю тебе обед. Я не лучший кулинар…

- Поттер.

- … но мне терпимо удается карри, и…

- Поттер.

- Не надо, - произносит он, сгорбившись над раковиной. – Просто не надо.

- Не надо что?

Гарри с диковатым взглядом поворачивается к нему.

- Я знаю, что ты собираешься сделать. Я знаю тебя, Снейп. Ты начинаешь беспокоиться и хочешь отпугнуть меня. Попытаться заставить меня пожалеть…

- Я жалею об этом, - быстро произносит Снейп, пока мужество не оставило его.

У Поттера такой вид, будто он сейчас задохнется. Не дрогнув, он смотрит Северусу в глаза.

- Это неправда.

- Я вполне осознаю, что говорю, - огрызается Северус. – Я жалею об этом, да, и если бы я мог все отменить, я бы, черт подери, так и сделал. Может, тогда большая часть моей жизни не прошла бы в ожидании твоего возвращения. Может, тогда я не провел бы последние десять лет, скрываясь от единственного мира, который мне знаком. Может, тогда я смог бы сделать что-то, имеющее хоть какое-то значение…

- Ты помог выиграть войну! – протестующе кричит Поттер. – Ты спас без счету жизней. Ты спасал мою жизнь столько раз.

- Спасал твою жизнь, неужели? – шипит Снейп. – Как забавно, учитывая, что ты разрушил мою.

Поттер дергается, будто его ударили. А Северусу нужно несколько мгновений, чтобы отдышаться, сердце колотится, как сумасшедшее. Ему хочется, дрожа, упасть на колени, но досада и отчаяние несут его дальше.

- Только год назад у меня было дело, дом, я был чертовым респектабельным членом сообщества. Я оставил позади все, оставил это, - Северус задирает рукав и сует Темную метку в лицо Гарри, - позади. И теперь я бросил все это ради тебя еще раз! Чтобы спасти твою жизнь, как проклятый идиот. Я пожертвовал всем, отдал все, несмотря на то, что ты… ты…

Поттер просто оглушен. Он застыл над раковиной, и Северус давит, как назойливое насекомое, желание утешить его.

- Тебе нужно уйти, - мягко говорит Северус мгновение спустя. Он не смотрит на Поттера. Кажется, сердце у него вот-вот остановится, так что боль в груди должна иметь иной источник. – У меня встреча.

Поттер не двигается.

- Эванс, - начинает Северус, но быстро обрывает себя. Они встречаются взглядами; на лице Поттера – ошеломление и гнев. – Поттер, - поправляется Северус.

- Я сожалею, что разрушил тебе жизнь, - отрывисто, бесцветно шепчет Поттер. – Я хотел только…

- Не начинай извиняться передо мной, а то мы остаток жизни тут простоим.

- Ты прав, - Поттер трясет головой. – Конечно. Ты прав.

Он снова смотрит на Северуса, и тот застывает на месте, гадая, как сложно будет исправить то, что он только что сделал, забрать обратно слова, которые висят над ними грозовыми тучами. И в это время ему кажется, что он ощущает движение земли, которая, поворачиваясь, уносит Гарри Поттера все дальше и дальше от него, как бы он ни старался.

Это плохо.

- Тогда я пойду, - шепчет Поттер и не дает Северусу возможности ответить. Он ковыляет через кухню так, будто все его тело – одна большая рана. Северус не смотрит ему вслед, даже не двигается, пока не слышит, как хлопает входная дверь. Невозможно даже думать, что он – в этой же комнате, в этом же городе. Нужно убраться отсюда, найти место, где он сможет побыть в одиночестве.

Северусу приходит в голову, что он и так всю жизнь был в одиночестве.

Посуда от завтрака остывает в раковине. Северус бросает в стену блюдечко со злорадным удовлетворением. Звук разбившегося фарфора – он уже слышал его раньше, сто лет назад, будучи глупым профессором в школе магии, которого погубил ребенок (с глазами своей матери).

*****

Гарри возвращается в Спиннерс-Энд через неделю. Он знает, что не должен. Знает, что его не ждут, что Северус имел в виду то, что сказал, и он принесет только раздражение и боль (второго, вероятно, больше). Знает все это, и все же возвращается, как щеночек, как побитая собака. Еще раз, думает Гарри, еще раз, чтобы вычеркнуть его из моего мира. Еще раз, чтобы забыть о его глазах и губах, еще раз, чтобы позволить ему кричать и оскорблять меня, чтобы понять, что я все-таки ненавижу этого ублюдка.

Еще только раз.

Но когда он прибывает в Спиннерс-Энд, там никого не оказывается. Входная дверь открыта, Гарри заходит, осматриваясь на случай опасности. Однако дом пуст. Большая часть мебели вывезена, шкафы и серванты опустошены.

Снейп уехал. Теперь он вне досягаемости, как и несколько месяцев назад. Только теперь Гарри знает.

Через неделю Джинни просит его забрать вещи.

- Я хочу, чтобы Плам жила со мной, - говорит она, и слезы текут у нее по лицу (это печалит ее больше, чем то, сколько времени они оба целовались с другими). – Мне очень, очень хочется, чтобы получилось. Мне так жаль… - Она плачет, а он гладит ее по голове. Это произошло бы рано или поздно. В конце концов это должно было произойти.

Две недели спустя Гарри стоит на крыльце дома в Годриковой Лощине.

(«Там потребуется ремонт, - говорит ему агент по недвижимости. – Дом пустует уже несколько лет. На верхнем этаже дырявый пол. Там было нечто вроде взрыва, вот все, что я знаю, да и не хочу знать больше».)

Там потребуется ремонт. Гарри оставляет сумки на нижнем этаже, запечатывает верхний, спасаясь от дождя и ветра. Две недели подряд он занимается ремонтом, с руководством в одной руке и палочкой в другой.

Гарри в саду, безжалостно всаживает лопату в замерзшую землю, когда раздается треск от аппарации. Гарри не знает, кого ждать, по правде, это может оказаться кто угодно. Как бы там ни было, человек, идущий к боковой калитке, одет во все черное, и на какое-то болезненное мгновение сердце и легкие Гарри перестают работать.

Он медленно поднимается, но не может придумать, что сказать.

- Я только что встретил Плам, - лукаво говорит Снейп.

- Правда? – едва слышно произносит Гарри.

- Да. Она… очень приятная, - выражение лица Снейпа выдает, как мало он ценит приятность. – Очевидно, ты теперь бездомный.

- Ну. Дом у меня отчасти есть, - Гарри показывает на сгорбленный силуэт бывшего родительского жилища.

- Вижу, - Снейп направляется к Гарри по мощеной дорожке, лениво оглядывает сад, без сомнения, ища недостатки. – А что будет с твоими драгоценными отпрысками?

- Не знаю, - признается Гарри, вытирая руки о джинсы. – Когда здесь будет готово, наверное, они будут жить со мной и Джинни по очереди. Нужно будет что-то придумать, - это было отличным выходом, и правда отличным, но когда дошло до дела, Гарри стало не хватать мальчиков больше, чем ему не хватало бы руки, которой он держит палочку. Больше, чем не хватало бы магии, если уж на то пошло. Он не знает, как сможет вынести разлуку с ними, пусть даже на время. – Нам нужно еще над этим немного подумать, - продолжает Гарри, сам не зная, зачем говорит все это Снейпу, - похоже, она не рассчитывала, что может влюбиться.

- А ты? – тихо произносит Снейп.

- А я что?

- А ты рассчитывал?

Гарри снова вытирает руки о джинсы, просто чтобы занять их. Тихо смеется, но горечь в голосе не скрыть.

- Я уже был влюблен, когда мы усыновили мальчиков. Я был влюблен с… двадцати лет, - он медлит. – Может, чуть дольше.

Снейп молчит, резко выдыхает через нос.

- Неужели, - произносит он чуть погодя. – Чуть дольше, говоришь?

- Я всегда смотрел на тебя, - дрожащим голосом говорит Гарри, отчаянно надеясь, что румянец не делает его слишком смешным. – Наверняка ты замечал.

В его груди вздымаются жар и пустота, и он не может больше сказать ни слова. Гарри устал повторять одно и то же, устал пытаться вдохнуть жизнь в замерзший сад, устал спать один, устал каждую ночь видеть, как над ним нависает темноволосый человек, проводит белыми пальцами по его груди, по спине, по горлу и глубоко-глубоко в рот…

- Зачем ты здесь? – спрашивает Гарри, отчаянно пытаясь прервать этот поток мыслей.

Снейп отвечает не сразу. Он рассматривает лопату у ног Гарри, потом глядит куда-то вдаль. Открывает рот и закрывает его. Снова открывает.

- Мне сказали, что мне всегда будут рады здесь.

- Кто тебе это сказал?

- Твоя мать, - тихо произносит Снейп, и Гарри с трудом удается удержаться, чтобы не схватиться за сердце.

- Ты был влюблен в мою маму? – спрашивает Гарри. Он не хочет услышать ответ, но его нужно услышать, нужно услышать после всех этих лет, месяцев и дней неведения…

- Да нет же, идиот, - быстро произносит Снейп на одном дыхании. – Я был влюблен в тебя.

Вначале Гарри даже не уверен, что расслышал верно, думает, это какая-то ошибка. Снейп смаргивает, и на мгновение Гарри кажется, что на его бледных щеках появляется румянец.

- Она некоторое время была моим другом, это правда. Но ты был… это было всегда…

- Ты сказал мне, что жалеешь обо всем, - тихо произносит Гарри, не торопясь. – Я думал, все изменилось.

- Возможно… возможно не так сильно, как мне хотелось бы.

Они долгое время молчат, не касаясь друг друга.

- Я могу многое… вынести, - хрипло продолжает Снейп, глядя куда угодно, только не на Гарри. – Теперь я понимаю, что… провести жизнь без тебя… это туда не относится.

Гарри не отрываясь смотрит на него. Снейп прикрывает глаза.

- Пожалуйста, не заставляй меня продолжать, - бормочет он. – У меня это ужасно получается.

Гарри не доверяет своему голосу. Внезапно Снейп оборачивается к нему, и от разлившегося между ними жара у Гарри екает сердце. Он сжимает руки, чтобы они не тряслись.

- Мне очень нравится, как это звучит, - улыбается Гарри, и Снейп улыбается в ответ, с ошеломлением и неожиданной радостью. Это продолжается только мгновение, но оно того стоит.

- Я слишком старый, - тихо говорит Снейп, нахмурившись.

- Я тоже.

- Не глупи. У меня уже седина.

- Ничего подобного, - Гарри замолкает, ему хочется запустить руку в эти волосы. – Если бы я не оказался в опасности – ты вообще когда-нибудь пришел бы ко мне?

Снейп застигнут врасплох. Гарри осознает, что они почти незаметно подходят все ближе и ближе друг к другу.

- Думаю, есть определенный предел тому, как долго я смогу тебе сопротивляться.

Гарри невольно краснеет.

- Похоже, все эти десять лет ты неплохо справлялся.

На мгновение по лицу Снейпа пробегает боль, он потирает морщинку между бровями. Гарри стоит уже в полуметре от него, отчаянно пытаясь успокоить дыхание.

- Не думай только, что это было… легко.

- Ты должен был прийти раньше.

- Теперь я знаю.

- Можно поцеловать тебя? – Гарри подносит холодную руку к лицу Снейпа, удивляясь тому, насколько горяча его кожа, едва не обжигает кончики пальцев. Снейп нерешительно подается навстречу, и Гарри проводит холодную черту по его лбу, вниз по щеке. Снейп приоткрывает рот.

- Я… не думаю…

- Тридцать лет ждать тебя – достаточно долгий срок, - Гарри мягко улыбается, пальцы начинают дрожать. – Позволь мне наконец.

- Что угодно… - Снейп закрывает глаза, это странное, изящное движение, - и их губы встречаются.

Даже забавно, как легко все вспоминается.

Первый поцелуй осторожен, почти целомудрен, губы Снейпа сухие, тонкие, и он едва осмеливается коснуться спины или плеча Гарри, и это хорошо, так хорошо. Но Гарри знает, что можно сделать лучше, он открывает рот навстречу Северусу Снейпу, высовывает язык, запускает пальцы в сальные черные волосы (с седыми нитями), пока Снейп не начинает дрожать, пока жар не сплавляет их воедино, пока Гарри не отрывается, чтобы запечатлеть горячие поцелуи на скуле Снейпа, а тот начинает ахать, ткнувшись Гарри в шею, пульс Снейпа под губами Гарри несется в ритме стакатто, тарантеллы.

- Давай мы… ты хочешь?.. – шепчет Гарри припухшими губами, махнув в сторону дома. Снейп целует его еще раз с полуприкрытыми, затуманенными глазами, потом нежно отстраняется. Но все же продолжает держаться за куртку Гарри.

- Я думал… может… мне можно остаться здесь. Ненадолго. Посмотреть, как ты работаешь в саду.

Гарри ошарашен этим, но его сердце продолжает колотиться от удовольствия.

- Посмотреть, как я работаю в саду? Зачем?

- Потому что теперь… есть время.

Эта маленькая невинная фраза заставляет Гарри необъяснимо застесняться. Теперь время есть, ведь так? Наконец-то, после всего. Гарри кажется, что с его груди сняли груз и он снова может вздохнуть. Или, может, в первый раз.

- Знаешь, я ездил в Спиннерс-Энд. Что…

- О, - на лице Снейпа неожиданно появляется странное выражение. – Ты приезжал… я не думал… - он останавливается, почти в изумлении качает головой.

- Где ты был.

Снейп снова качает головой.

- Я был в отеле, если тебе интересно. Юрист, с которым я встречался в последний раз, когда мы… виделись, утолил мои сожаления о возвращении в Англию. Выяснилось, что мне оставили большую сумму денег. Двоюродная бабушка, которую ты должен помнить.

- Ее трудно забыть.

- Ты совершенно неправильно держишь лопату.

- Тогда, может, мне нужно показать… как это делается.

В итоге они катаются по клумбам, земля набивается в одежду и волосы («о боже… Гарри… ох»).

Может, так тоже работают в саду.

А может, это и неважно.

*****
Гораздо позже, когда пройдет уже очень-очень много времени, Гарри Поттер спросит у Северуса Снейпа, как ему закончить.

Они будут сидеть вместе в зимнем саду, и Снейп наконец снизойдет до того, чтобы прочитать письмо Гарри, наконец возьмет измятый пожелтевший конверт, пробежит глазами по словам, которые должен был прочитать много лет назад. Мальчики будут с матерью, а Лили (наконец-то!) спать наверху.

Северус прочитает письмо раз, другой и снова.

- У тебя пунктуационные ошибки во втором абзаце. После скобки должен быть пробел.

И тогда Гарри поцелует мужа, долгим медлительным поцелуем, который рассказывает о нескончаемом лете, оторванных пуговицах, «гаде» и «кретине», прикосновении губ к шрамам и пальцам. Когда они наконец отстранятся, Гарри спросит его.

- Как бы ты закончил эту историю? Как вообще можно?

Теперь начало кажется таким простым. Начать можно с чего угодно – со встречи взглядов в Большом зале на первом курсе, с дождливой ночи в пабе, где играют рождественские песенки, с матери-одиночки в поезде Манчестер-Лондон, пишущей о страсти между двумя людьми, которых она никогда не видела, рисующей зеленые глаза и крючковатые носы и «Взгляни на меня… (взгляни на меня, черт тебя дери, позволь мне это, только это)».

Как бы ты закончил эту историю?

Северус аккуратно складывает письмо.

- Не надо.

Он целует Гарри, и история не заканчивается. Не заканчивается никогда. На свежем воздухе под солнцем или спрятанная за твердой обложкой, она все та же.

Солнечный свет тускнеет и исчезает. Страницы буреют и рассыпаются.

Любовь оставляет след.

*****

Скажи, как же так, наши жизни плывут,
А мы в стороне, каждый шаг по часам
К могиле ведет? Дней узор из минут,
И не нам их менять, и нет смысла словам,
Они не нужны, когда счастье уходит.
Любовь как стремительный птичий полет
От земли и до неба после дождя.

Carol Ann Duffy "Rapture"

(перевод: декабрь 09 - февраль 10)

Actions

Kudos

caregrad, D_Auratus, Gardy, shoutbee, Meduza_inc, Helen65, Shadow_Of_Moon, sh7nya, Little_Shinigami, Lyafel, Chessi, Vlanny, FIKHARE, thesadburrito, ksml, anaisuna, Arctur_Black, furrecat, Yaloonna, Alex_Morgenstern, Feya_na_mykhomore, chiffa_xxx7, Lorendiar, p0kis, abyrvalg005, Orondondon, Talline, Airinora, FandomHatiko, AlesyaRed9, An_2, Derine, savapoll, nemoriarty, Jeneuer, captain_nom, Argentina_Tango, skaydans, sqwim, kumiho_m, ppalgan_hyuna, Sailes, Cats_Queen, klausslukas, mir_anda, skukoshkalas, DochZmei, wekhl, girzinn, Dara_Pho, and 226 more users as well as 280 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header