Chapter Text
Городок-то тот не на всякой карте отыщешь. Прямо посеред леса он стоит. Пешком до него не дойдёшь, пропадёшь, а конным и подавно: и себя погубишь, и лошадь. Из самой Столицы поезда туда ходили с горем пополам, то состав с рельс сойдёт, то и вовсе целые вагоны пропадали. Голова городской только плечами пожмёт: так и так, недосчитались, значит, пассажиров по списочку. Соболезнования кому надо выражал, но шибко не печалился. Не искать же пропавших в Лесу. Не дело это. Злой тот лес всегда был, а сейчас и того злее.
Живут в нём только звери и люди, нравом к зверю близкие. Лесными их кличут. Высокие они, суровые, а ходят неслышно, лист с берёзы громче падает, чем эти шагают. Одежда на всех одинаковая, из луба да из шкур. И хоть суровые там что девки, что парни, а нет-нет да и влюбится кто-нибудь в городских. Добра от этого союза мало было, судьба городским была либо в родах помереть, либо ещё от какой хвори. Гневался, видать, Лес, что его дитя с пути сбили. Мстил.
И не было в тех краях птиц. Поутру воробушек не чирикнет, ночью соловей не пропоёт. Только вороны заглядывали — но не к добру, а к покойнику. Кто плач вороний слышал, тот, стало быть, скоро на похоронах окажется. И неясно, как судьбинушка повернётся, то ль за гробом ему идти, то ль в том гробу лежать.
А горожанин средний, видишь, глупее птицы был и всё норовил в тот страшный Лес зайти. Баяли, что там горы золота прямо с-под земли растут, хоть пригоршнями зачёрпывай да в карман складывай. Или про лисицу серебряную сказывали, мол, рядом с кем хвостом махнёт, тот красоты небесной будет. То-то лесные девки все как одна ладные, кучерявые, крепкие. А уж если до Пряхи добраться, то можно так себе жизнь сплести, чтобы никогда зла не знать.
Вот только кто в тот Лес один ходил, никогда обратно не возвращался. Бывало, лесной люд выводил под белы рученьки таких доходяг, но то ужо и не жизнь вовсе у них была. Глаза у тех белые становятся, словно молоко, и всё они перед собой смотрят, повторяют: «Опутало, опутало...», ни есть, ни пить не могут, а как день и ночь проходят, так и угасают совсем.
Лесные люди к таким дурачкам не жестокие, но и не жалеют. Сами виноваты. К Лесу нужно с уважением относиться, со страхом даже. А горожане этого не умеют. Некоторые пытаются, конечно, травы изучать потихоньку, да куда им. Лекарь местный, Исидор, из лесных вышел, вот тот ещё умел чего-то, потому и был таким способным. Весь Город выхаживал, к каждому подход имел. Правильно говорят, лучше лесных никто траву не знает. Они с деревьями разговаривают, им молятся и у них же спрашивают, где лучше ягоду собирать. Той ягодой весь Город кормится, потому голова и закрывает глаза на то, что лесные люди в бога не веруют.
Ну, по правде сказать, в самом Городе церква есть — а прихожан-то нет, да и ходить туда не к кому. Стоит пустая да гулкая, одна польза от неё: каждый час справно бьёт в колокол, время отсчитывает. Этот механизм брат головы придумал, шибко умный. А за церквой этой — глянь! — стоит да не падает башня выше облаков. Это местные градостроители решили самого бога посрамить, значится. Леса под неё вырубили — только щепки летели, даже слышали, что стон стоял и кровь из стволов текла. Брешут, знамо дело. Да только Лес с тех пор залютовал по-страшному.
А дело вот как было. Одни говорят, что с востока, другие, что с юга, а только прикатилась в Город телега, чёрной лошадью запряжённая. В той телеге ларь стоял богатый, а рядом с ним, значит, мертвяк лежит. Походили горожане вокруг, попричитали, а мыслишка-то чёрная закралась уже. Думают, что с ларём делать? С ним вместе прикопать, али есть чего доброго в нём? И страх за душу берёт, и интересно им. И ни одна душа не смекнула, что недобро-то дело: что сами собой кони без возниц не ездят, да что вороны над тем ларём кружат. Открыли — а там, батюшки святы, и злато, и серебро, и песец, и каменья россыпью, бляшечки малахитные.
Рассовали это добро по карманам, а кто и на себя сразу надел. И пошли по домам, забыв мертвяка похоронить. Наутро у всех язвы пошли, кожа почернела, язык вывалился. Кто пошибче да поздоровее был был, до лекаря добежал. А тот и побледнел вмиг, как про ларь с мертвяком услышал. Понял, что к чему. Приказал в том районе двери-окна запереть и ещё заколотить снаружи. Только деток и выпустил, не взяла их хворь. Знать, не жадные были.
Долго стонали те дома. Страшные то дни были для Города. Но ещё страшнее стало, когда совсем они замолкли. А от телеги даже следов не нашли, будто растворилась в воздухе.
С тех пор в Городе будто что-то надорвалось, как в человеке. То тут кровило, то там. У судьи жена начала по ночам с покойниками разговаривать. В Лесу по ночам огоньки зажигаться стали нехорошие, мёртвые. Ребятня, насмотревшись на травки, которыми лекарь горожан поил, решила свои отвары делать.
Днём забегут в лес неглубоко, нарвут чего попало, а ночью растирают да заваривают. Чей-то дед таку бурду попробовал, так сразу богу душу отдал. Видать, с плакун-травой детишки богомора нарвали. Похожи они. А взрослому много ли надо? Света белого не видит да воздухом чистым не дышит. Кто постарше, все как один на производстве компотов и консервов робят. А как война-то началась, так в три смены люд трудился, чтоб норму выдать. Очень, стал быть, ягода солдатам от выпадения зубов помогает в долгих переходах. Чахнуть стали горожане. Но куда деваться, не в Лес же бежать — работали и так. К Исидору очередь стала выстраиваться, ладно хоть подспорье у него было: два сына, Артемий да Рубин. Один родной, второго как родного воспитал. Ладные парнишки, сухота девичья, росту одного, почти три аршина, только глядят недобро и кулаки у них тяжелые.
Пережил Город ту лихоманку и будто успокоился. Ну, а кто смотреть поглубже да думать получше умел, тот почуял, что то не благодать, а затишье, как перед грозой.
Так и случилось: закрыло как-то на закате небо вороньими крылами, столько их налетело. Как прилетели, так и пропали в облаках. А той же ночью испустил дух городской голова. И Исидора мёртвым нашли. Вмиг осиротел город. Перед смертью, говорят, успел лекарь силу свою, знаткость, то бишь, родному сыну передать, чем приёмного обидел шибко. Артемию-то сила та без надобности была. Не понимал он отцовых путей, и потому управиться с тем даром не умел. Стало его наследство отцовское изнутри терзать. В таком деле братьям бы друг с другом поговорить, да только до разговоров ли, коль душу тоска давит? Наговорили друг другу такого, о чём пожалели сразу, да только поздно было. Рубин дверью хлопнул и пропал, а Артемий сник весь, будто в нём ниточку какую перерезали. Остался Город без лекарей, а лихоманка-то уже руки свои костлявые протянула, каждый домик обняла, под каждым поленом поселилась.
Да только кто говорит, что тем всё и кончилось, что городок тот сгинул, как и северские, тот ничё не понимает. Совсем по-другому дело было.