Work Text:
Отец искушающий,
Я вызываю к тебе в эту ночь.
Через твой гнев и месть нахожу утешение и единство.
Через огонь страсти наполняюсь силой,
Я призываю тебя, повелитель похоти и огня,
Великий Король, встать со мной в моем храме,
Когда призываю твою силу и мудрость.
Будь моим наставником,
Будь моим учителем.
Кто говорит, что в Аду скучно? Младенцы сами себя не съедят, грешники сами себя не сварят. Ну или другая подобная чушь. Ад является таковым, потому что в нем продолжается жизнь, в отличии от Рая с вечным блаженством. И, собственно, Ад недалеко ушёл в развитии от людей. Поэтому Феликс здесь и нужен. Он потомок Велиала, чистый демон, искушающий святых. Раньше он был ангелом, наставляющих этих самых святых в храмах. Говорил с ними во снах и на молитвах, подсказывал, как воздерживаться от греха, имея праведные мысли и действия. Но он разочаровался в людях. В святых, которых становилось всё меньше.
Обидно, когда ты ночью даёшь душе надежду на спасение, а утром она губит себя в растлении и лжи. Он отворачивался от них, пока не остались единицы. Феликс получил по нимбу от своего наставника. “Природа людей склонна к порокам, мы должны подсказывать им, помогать, а не отворачиваться, дитя солнца”. Феликс не смог подавить в себе эти чувства. Так он услышал голос. Голос, который выбрал его.
Если бы тогда он знал, сколько обязанностей получит, вместе с кучей документов и бумаг, то остался бы на небе, даёт слово демона. Шептать на ушко праведникам явно не так запарно, как искушать людей, подпитывать их гордыню и следить, чтобы Ад не перевернулся вверх дном. И ему страшно представить, какие обязанности взвалены на владыку Минхо, избранного потомком Люцифера, если, конечно, он (не)тактично не делегировал всю работу на других князей. Но тот слишком нелюдим и не гостеприимен, чтобы о таком говорить.
Мелкая помощница из бесов с вихрями рыжих волос суетилась рядом, рассказывая о том, какие проблемы ещё предстояло решить. Феликсу она напоминала огненный ураган, что сжигал заживо, напоминания о дне Падения. Тогда, прямо в просторных солнечных ангельских залах с золотом, в котором был чистый озоновый свежий воздух, он сгорел. Его кожа закипела, посерела, ногти в момент почернели. Он чувствовал невыносимую боль. Она была снаружи, ломая каждую клеточку тела. Душа бурлила, напоминая кипящие горячие воды. Языки пламени играли ужасом на светящейся позолоте. Его наставник кричал что-то о сопротивлении, о прощении и принятии. Но Феликс не хотел больше понимать, не хотел слушать гнилые человеческие души, не хотел разочаровываться. Ему было противно смотреть на творенье божье, они были просто плотью на жалких костях.
Людишки.
Слабые, завистливые, отвратительные по своей сути и по рождению. Они вызывали гнев, которого он никогда не знал до этого мгновения.
И тут Феликс провалился.
Воздух продолжил деяния огня, гравитация уносила к земле. Перья вспыхнули, сажа заползла внутрь как рой жуков. Феликс кричал так, что сводило горло. Мышцы будто все разом разорвались. Боль превращалась в коктейль из обиды, разочарования и гнева. Он встретился с землей, что поглотила его, как маленькая капля была поглощена океаном. Земля драла серую кожу, открывая красное мясо, драла крылья и снимала с них сажу.
Он приземлился на каменный холодный пол. Но боль от падения не чувствовалась из-за той, что уже пережил. Феликс хватал холодный воздух ртом. После пожара это было похоже на то, как если бы он пил воду из родника Созерцания в прекрасных райских садах.
Его лихорадило.
Тело трясло в агонии.
Феликс понял, что оказался в чистилище. Неподалёку он увидел озеро, которые находилось прямо посреди каменного пола. Преодолевая боль, на четвереньках, полностью обнажённый, он кое как дополз до него. Первое прикосновение было похоже на искры. Пар от мокрых рук мешался с воздухом. Но после боли оно принесло облегчение. Феликс посмотрел на себя в гладь воды. Волосы почернели, на лице была грязь от земли и сажи, которая стремилась попасть в открытые раны.
Он сжал зубы, продвигаясь на коленях вперёд, пока полностью не ушёл под воду. И она принесла ему удовлетворение. Это чувство придало жизнь, новую, обновлённую. Эмоции переполняли. Это так отличалось от безмятежности, всепрощении, и все принятии, царившим над облаками. Теперь у него был выбор. Он мог выбирать гнев, мог выбирать удовольствие, ненависть. Он был… свободен.
Его нашли, после того, как Феликс смог найти силы покинуть неприятное озеро, двое демонов, представившись Чанбином и Банчаном. Те были гораздо крупнее. Он не успел испугаться, как его по щелчку пальцев высушили. Их глаза удовлетворённо скользили по нему, а взгляды поселили в Феликсе чувство притяжения и предвкушения. Очень сладкое, похожее на мёд, что раскрылось уже гораздо позже, когда он получил должность, на которой пребывает и по сей день.
После, он первый раз встретился с Минхо, что объяснил, как потомок Велиала, сгоревший в глубинах адского круга, принял своё Забвение и назначил Феликса своим преемником. Ему дали несколько заданий, с которыми он справился хорошо, как сказал Минхо, после чего, он же, отдал нынешний статус Князя Тьмы.
Феликс ухмыльнулся, вспомнив это. Но сейчас его поглощало раздражение. Слабые отголоски со дня падения бегали под кожей. Он готов был взорваться и наорать на бесёнка рядом. Но если выйдет из себя сейчас, то точно не закончит дела. Поэтому он просто вздохнул, выпуская эти чувства. Его трон короновали огромные чёрные пышные крылья, говорящие о его силе и статусе, как это было принято в Адском царстве, чтобы обитатели и гости знали, с кем в данный момент ведут дела. Возможно поэтому бесёнок так суетилась рядом. Сам трон был каменным и отделан красной кожей. Перед ним, для подобных дел, длинный тяжелый стол из красного дерева. Тоже холодный, прекрасно остужающий горячую кожу демона.
Черные двери дворца открылись, впуская двух больших фигур. Этот раскатистый звук, разнесся по всему залу, устрашая белые стены с колоннами, украшенных серебром. Бесёнок прервалась и замолчала, глядя на вошедших округленными глазами. Фигуры подошли ближе, чтобы не кричать через весь зал. Хотя их голоса были так мощны, что это бы не составило проблемы. Чанбин опустился бедром на его стол.
— Завалили вас снова, господин? — фамильярно уважительно фыркнул мужчина, поднимая бумаги двумя пальцами, с таким лицом, будто пялится на самое отвратительное явление из существующих. Феликс был с этим согласен. Банчан привалился рядом с троном, усаживаясь мощным бедром на подлокотник. Его рука теплом легла на плечо и спину, разжигая чувство раздражения, которое он пытался погасить несколько минут назад. Оно было обращено не на прикосновение и тем более не к ним. У каждого князя были свои помощники, телохранители или как угодно, переводя на человеческие отношения. И они были ближе в аду, чем кто либо, как правило. Так что, определённо нет. Это чувство просто было, находилось в груди голодным зверем, которое жаждало полакомиться.
— Мы пока закончили, разберемся с этим позже.
Феликс метнул взгляд на беса, что переводила свой с одного вошедшего на другого, прикусывая губу. О да, он был очень согласен с этим, но она не получит от него такую щедрость удовольствия. Парень откинулся на спинку, прикрывая глаза.
— Хочешь немного расслабиться, господин? — понизил голос Банчан. Его слова лились прямо в уши и в грудь, делая раздражение голоднее. Каждый демон, искушенный соблазнением обладал этим свойством. И в моменты рабочих загрузок, Феликс радовался этому, как никогда. Бесенок тоже услышала это, замахав гладким хвостом с рыжей кисточкой быстрее, собирая последние бумаги, — Мы к твоим услугам.
Чанбин перевернул стол, когда тот оказался пуст. Он с невероятным грохотом покатился по ступеням, пока не дошел до ровной поверхности перед ещё одной лестницей. Каждый удар заменял сердце, которое не билось с рождения. Но Феликс отчетливо слышал этот гул в своем теле, отдающим в горле, что пересохло. Звук будил трепет в теле, разливаясь блаженством и возбуждением. Кожа вибрировала на удары, откликаясь, следуя зову. Голодные глаза упали на Банчана.
— Садись, — Феликс надавил на плотную грудь ладонью, заставляя того развалиться на троне. Банчан ухмылялся, глядя снизу вверх. Лизал его закрытое дурацкой одеждой тело. Трогал обжигающими ладонями кожу. Раздражение нарастало, превращаясь в гнев. Отдаваясь в паху, гуляло по венам, взывало к силе и выло.
Бес в этот момент быстро выпорхнула за двери дворца. Скрип мощных дверей остался проигнорирован всеми присутствующими в зале.
Феликс с нисхождением расстегивал пуговицы жилета, делая одолжение и мучая. Он бы просто мог щелкнуть пальцами. Но это не так интересно, как наблюдать за тем, кто не может ничего сделать без твоего приказа. Чанбин сзади громко вздохнул, наверняка складывая руки на груди, таким образом сдерживая себя. А Феликсу нравилось представление, оно нравилось раздражению, нравилось возбуждению. Согревая кровь частицами Адского лавового водопада в столице.
Тряпка упала на пол. Чанбин щелкнул пальцами и она исчезла. За что был награждён сладким довольным рокотанием Феликса, откинувшим голову через плечо. Его рубашка была уже наполовину расстегнута открывая серые светлые плечи в тёмных веснушках. Томный взгляд из под ресниц расплавил душу одного из Церберов Велиала.
Ещё один щелчок одолел их тела разжигающей вибрацией. Феликс чувствовал, что он действует на них так же, как и на него самого.
Со штанами он расправился быстрее. Они упали на пол. Феликс откинул их носком туфель куда-то позади себя.
Ещё один щелчок звучащий на этот раз… более интригующе заинтересованным, неудержимым, полным отчаяния. Внутренний голод полакомился им как аперитивом перед главным блюдом на столе. Но тут же последовал следующий. Несдержанный, на грани, безрассудный и совершенно, определённо точно, глупый.
Феликс посмотрел на ладонь Чана, чьи пальцы были сложны в доказательство своего деяния. Феликс теперь был полностью обнажен перед ними. Ступни охлаждал пол тронного зала, возвращая разум и контроль.
Князь нахмурился. Его глаза заледенели негодованием. Ни один подчинённых не может действовать без приказа. И он обязательно покажет ему, что такое настоящее подчинение. Банчан понял свою ошибку, содрогнулся, но попытался казаться расслабленным, будто это его не трогает. Но Князь видел напряжение мышц, готовых к наказанию.
Он перемахнул через бедра, не садясь. И не давая ему прикосновений больше, чем нахождение икр рядом с большими бёдрами, занимающими большую часть трона.
Феликс резко схватил Банчана за шею, сдавливая. Ему не нужно было дышать, задушить его было бесполезной тратой времени. Он показывал, кто здесь обладает властью решать и действовать. И это были точно не они. На губах проступила колко-ласковая улыбка. Феликс приблизился к лицу, чувствуя на вкус душу, что аурой так и лезла из него. Он знал, что Банчан чувствовал и его тоже. Душу пламени, что готово было его разорвать и сжечь, так, что от него не останется и маленького кусочка. Феликс заставлял смотреть прямо в глаза. Ни намека на снисхождение и милость.
Князь заговорил низким шипящим голосом, таким басом, полным силы, что могли дрожать стены и сама земля, если бы сказал это немного громче, но он нарочно почти шептал, заставляя Банчана внутри корчится в агонии, устраивая в теле настоящее природное бедствие, постигающее людей по одному его желанию.
— Только попробуй ко мне прикоснуться или щелкнуть пальцами. Я вырву твою жалкую душу и отдам играться на долгие часы бесам. И я обещаю, что не дам никаких гарантий, что она останется цела, — он вливал свою угрозу ядом прямо через его рот и в самую глотку, заставляя давиться в ней, задыхаться, напоминая земную жалкую слабость - потребность в воздухе. Феликс уподоблял Банчана людишкам. Тот понимал, что в глазах господина это низшее из возможных оскорблений демонической чести. И это было тягуче и соблазнительно, как не могли суккубы и инкубы, потому что Феликс был господином, их жизнью, их дозволением и персональным ошейником.
Рука отпускает, почти швыряет в сторону шею, на которой от напряжения выступили вены. Банчан вдыхает машинально, последствие общения с людьми, маленькая привычка, которая опускает в глазах хозяина ещё ниже.
Феликс вытягивается на на нем, отклоняясь назад. Он держится коленями и кончиками пальцев на чужих бёдрах. Волосы осыпаются коротким нефтяным дождём по плечам, переливаясь блеском в свете несгораемых белых свечей. Светлые глаза, полные чертей, которых даже нельзя вообразить в самых глубоких Адских водах, притягивают Чанбина сильнее всякой невинной души. Потому что господин был Падшим, осквернённым, лучшим для него. По-настоящему нежным голосом зовёт и протягивает к нему ладонь в изящном тягучем жесте, пьяном и ленивом.
— Бинни? Ты мне нужен. Давай, подойди.
И он просто зачарован.
Ладонь обхватывает его бицепс, как если бы змея нарочито нежно стягивала в своих объятьях жертву. Он мог быть таким, нет, точно не слабым, спокойным, рассудительным, обманчиво наивным и нежным, но завлекательным, скользким и хитрым, Падшие по-настоящему страшны в своей красоте для демонов. Познавшие божественные свет и милость, выбирающие скитание и царствие в ночи, они были невероятны. Порождённые в аду не могли даже такое представить.
Феликс откидывается на его груди, скользя спиной по телу. Рука бежит по плечу и жестко хватается за волосы. Ласково медленно водит носом по шее, словно ластящееся животное, прося нежности. Чанбин набирается смелости, прикасается к животу, который тут же поджимается выдохом от удовольствия. Феликс пьян лучшим дорогим алкоголем смертных и пьянеет вслед за ним. Он, как и Банчан, готовы пойти за ним на верное забвение, ему стоит лишь приказать.
Его руки переходят на грудь, лаская прикосновениями. Феликс приоткрывает рот, закрывая глаза, полностью расслабляясь и вверяя себя. Их лица наконец встречаются на одном уровне. Чанбин не рискует поцеловать губы, но приникает к шее. Целует, кусает, зализывая, вздыхая при этом самым довольным и счастливым псом. Вырывается первый стон господина.
Он приоткрывает глаза, наслаждаясь. Банчан сверлит их глазами, полными такого возбуждения, что оно вот-вот выльется и накроет этих двоих любовников волной. Феликс всё ещё недоволен. Он не понял свою ошибку, поэтому не будет милостив. Князь отрывает Чанбина от своей кожи и поднимает за волосы к лицу. Призывно кусает нижнюю губу и бросает требующий взгляд в глаза. И тут же накрывает жадным поцелуем. Феликс хочет раствориться, уплыть по этому кипящему течению, чтобы Чанбин сжег его тело и оно потом возродилось в более мощное, прочное и сильное. Его язык напористо проникает в рот, вылизывая, ему пытаются отвечать, поспеть, но такойгосподин всё еще диковинка для этих двоих.
Чанбин тонет, уносит на дно под давление, способное раздавить в лепешку даже демона. В этом тонком на вид теле скрыта ужасная сила способная заставить его подчиняться, бояться, ластиться и выполнять. Оно заставляет желать его, обманчиво предлагая взамен чувство, что он мог хотя бы на секунду прикоснуться к этому величию, обладать им. Его член напрягается в штанах от самой мысли об этом. Пускай это обман. Он рад обмануться в очередной раз. Лишь бы слушать эти низкие стоны, прикасаться к коже, рожденной в ангельском гиблом пепле и поцелованной крапинками угля в земле. Чанбин желает поглотить своего господина, принять его силу и милость.
Эти двое целовались так дико, словно намерились разорвать. Казалось, что если ад падёт, они будут встречаться губами и языками до тех пор, пока имена не будут стерты со списка существ ночи и для них не будет лучшего момента перед забвением, чем это. Благо, искупление смертных не было видно и на горизонте, чтобы Ад мог пасть.
Феликс отрывается от него со смешком.
— Ты великолепен на вкус, Бинни.
От похвалы мужчина зарывается в его шею, лаская кожу легкими поцелуями. Князь снова смеётся. И эта музыка звучит по всему тронному залу. Феликс возвращает внимание на миг к Чану, что стиснул руки в кулаки, держа своё тело на месте.
— Ты будешь смотреть. И если мне понравится твоё поведение, я позволю тебе взять меня.
Чанбин понял что нужно делать. Этот поцелуй свёл его мысли с Князем в единый поток. Он мог чувствовать, как себя, что он хочет и в чем нуждался. Его ладонь ласкает спину, спускается через поясницу к ягодице. Сжимает её, слушая протяжный удовлетворительный звук. Чанбин отчаянно желает завладеть им. Толкнуть на Банчана и ворваться в его тело, переходя на бешеный темп. Нанизывать на себя скулящее тело господина. Слышать, как он задыхается и просит большего, все, что может предложить до последней крупицы. Но он не имеет право. Поэтому оттягивает в сторону. Князь сжимается от прохладного воздуха, что коснулся. Он нагибается к Банчану, находя опору в его плечах.
К Чанбину приходит мрачное удовлетворение, что только он может прикасаться к нему, в то время, как другому настрого это запретили. Может доставить удовольствие, целовать, удовлетворять и трахнуть, прямо перед ним, пока тот пытается не взорваться и не сойти с ума от того, как сильно член желает освободиться от брюк и занять его место. Чанбин перебирает пальцами произнося простое заклинание. На них растекается вязкая прозрачная жидкость. Он прикасается к колечку мышц, поглаживая и наконец-то проникает. Господин хватает воздух ртом, освобождая себя от напряжения. Пальцам в нём ужасно тепло и тесно. Настолько, что темнеет в глазах от желания. Он стискивает челюсть, заставляя себя медленно растягивать под себя.
— Давай. И помни, Бинни, медленно.
Чанбин слышит чертей в голосе, что заставляет гнев вспыхнуть жалящими искрами. Поджимая губы, расстегивает пуговицу на джинсах и вместе с боксерами спускает их на бёдра. Ноющий член истекает смазкой. Чанбин проводит по стволу несколько раз, используя остатки от вязкой жидкости, чтобы выполнить приказ и не сорваться. Ему так просто это не сойдет с рук. Он наконец прикасается головкой ко входу и толкается на пробу. Два стона: облегчения и переполняющего давления, смешиваются в один. Он останавливается, чтобы прийти в себя из-за обрушившихся эмоций. Наслаждение, жажда контроля, просто жажда, удовольствие. Всё становится единым и захлестывает своей силой.
Чанбин толкается снова и уже не останавливается, наблюдая за тем, как собственный член медленно исчезает глубоко в господине. Его мышцы сжимают его, прося глубже, но он вошел в него полностью. Яйца поджимаются от понимания, что остался всего один шаг до полного удовольствия. Феликс мычит от заполненности. Чанбин отступает немного назад и снова толкается. Понемногу набирает темп, шлепая кожей по ягодицам. Бедра Феликса сами стремятся к нему навстречу.
Он стонет прямо напротив лица Банчана, то кусая губы, то открывая рот, давая стонам выйти, как и собственной слюне, позволяя упасть то на брюки страдальца, то на футболку, разжигая в нем пламенное негодование. И Феликс этим наслаждается, питается, как самой восхитительной прелюдией. Его желание плотное, вибрирующее, просящее, взывающе к вниманию господина. Такое сладкое, что он рад катать его на языке вечность, пока Чанбин берёт его сзади.
Феликс отлично знает, как выглядит. Растрёпанные волосы, прикрытые глаза с нектаром удовольствия в зрачках. Чанбин громко шлепает своими бёдрами о ягодицы, изводя господина резкими глубокими толчками. Феликс стонет на кожу Банчана горячим дыханием. Вибрации голоса поднимают волоски на его руках, лезут в чёрную душу демона, разжигая в нём костёр, подобный Адовому жерлу. Банчан выглядит изумительно. Взгляд полный гнева сменился на умоляющий, будто он сейчас заскулит щенком, прося любимое лакомство у хозяина. Банчан в отчаянии, он хочет его взять, так, что пытается занять руки, сжимая и расслабляя их.
Он бы зарылся в его волосы, оттягивая до боли, искусал шею, без всяких поцелуев. Шлёпал ладонью по бледным серым ягодицам, пока кожа на них не начнёт ныть, а слёзы удовольствия не окропят тело, как жертвенное подношение. Самое главное, Феликс бы позволил это. Ему нравится изволить Банчана до такого состояния. Когда остается только чистое животное желание взять и обладать, так, что пожалеешь, что вообще начал игру с поддразниванием, отказываясь от такого секса с ним, в котором он мог дать всё, что пожелаешь. Совершенно в мазохической манере это нравилось. Нравилось, когда Банчан доказывал, что хорош. Потому что только ему господин готов был позволить это сделать.
Но Феликс не нуждался во всём, что он мог предложить, нет. Иногда… ему хотелось отдать контроль, но тому, в ком будет уверен, тот, кто этим не будет пользоваться, лишь временно возьмет, чтобы он сам больше ни о чем не заботился и не думал лишний раз. Чтобы наконец-то лишь чувствовать, утопая жаре возбуждения. Таким, что похоже на чёртово Падение. И Феликс ощущает его снова и снова как в первый раз, когда доводит Банчана до последнего.
Феликс просит ускориться. Он не может смотреть в лицо Банчана, который на грани, который уже сдался и готов переступить ту черту, что делает их хозяином и подчинённым. Несколько глубоких толчков головки внутри него заставляют сорваться, издавая низкий широкий последний стон. Чанбин содрогается, чувствует это, как внутри, так и снаружи, и кончает прямо в него. Горячая вязкая жидкость разливаться под животом. Феликс дергается и пачкает семенем черные джинсы и такую же футболку Банчана, который завороженно-отстраненно за ним наблюдает.
Член задерживается в нем, продлевая удовольствие от заполненности, а затем плавно выскальзывает. Феликс падает на чужие бедра и прижимается своим горячим телом к остывшему демону, который так был вымотан представлением, что кожа похолодела, как у земных рептилий. Чужое семя бесстыдно вытекает и пачкает чёрную ткань на бёдрах. Господин устраивается на них удобнее и как можно больше расслабляясь. Одну руку закинул на плечи, чтобы удержаться, а второй гладил его торс, словно от оргазма отходил не он, а Банчан. Феликс двинул ладонь на шею, ласково и сильно хватая его.
Довольный смешок, который можно было цедить для травящих чар демонов похоти, стреляет по нервам Чана электричеством. А господин наслаждается каждой этой натянутой струной, которая стала таковой по его вине. Он любовался его состоянием, как смертные ходят в художественные галереи, рассматривая шедевры разных времен и художников. Дыхание Феликса не успело прийти в норму, как снова становилось глубоким.
— Ты понял, что не можешь делать то, о чем тебе не говорили, — лениво, без улыбки, протянул господин, словно объяснять такие банальные вещи было ниже его достоинства.
Банчан кивнул головой, уже полностью вобравшей в себя отчаянье. Господин провёл ладонью по его волосам и это ласка пробежалась по спине волной, разогревая тело демона, на чьих коленях чувствовал себя не хуже, чем просто на троне.
— Хороший мальчик, — Феликс одобрительно целует, захватывая губы, что отзывались сладостью самых мягких плодов, которые росли под землёй (не зря же Ева не удержалась, правильно?). Феликс берет подбородок пальцами, заставляя смотреть на себя и опаляет дыханием пухлые, мокрые от его языка губы, — Мне понравилось, поэтому я даю тебе свободу, к который ты так стремился, — Приваливается к груди теснее и наклоняется к горячему уху. Чана ведёт от внимания после такого показного игнорирования, как от наркотика. Он ядовитый страшный мираж, который не способен создать ни один адский лес, — Вперёд. Бери, что хочешь и как этого хочешь.
Шёпот низкого голоса похож на проказы бесов, пугающих глупых людей, пытающихся связаться с ними через кровь и символы, проводя ритуалы. Но Чан не боялся, он оживал от этих слов, будто перерождаясь. Падение не было ему знакомо по праву рождения в подземном царстве, но каждый раз, когда Феликс проворачивал такие наказания для него, он начинал понимать ту долю чувств, через которые когда-то прошёл сам господин. Феликс возносил его в глазах, а затем давал разбиться и своей же ласковой рукой вселял новую надежду.
Банчан осоловело моргает. Пьяным, ленивым взглядом, под тяжестью возбуждённого морока оглядывает ждущего действий господина, что заинтересованно впитывал каждое маленькое движение одного из своих церберов. Он поднимает руки, что окаменели за это время в объятиях напряжения. И только сейчас до него медленно доходит, что ему спустили поводок и освободили от цепей приказа. Чан действительно свободен. Пока что. Как и любой на его месте, спешит воспользоваться снизошедшей милостью.
Чан подхватывает господина под коленями. Феликс от неожиданности цепляется за шею, но не теряется, припадая к ней в ласках, отвлекая от того, что задумал. Сильные руки цербера, чуть ли не впиваются в кожу и Феликс не может сдержать улыбки и оставаться властным господином. Ему слишком нравилось, чтобы играть.
Он кидает взгляд поверх крупного плеча. Стреляя взглядом голубых глаз в Чанбина. Мужчина уже привёл себя в порядок, убрав член, которым удовлетворял его ненасытное желание, что лишь было средством достижения и наказания. Он напряжённо привалился к колонне, наблюдая за ними. Колючий взгляд настоящего репейника, прицепился к сердцу, заставляя сморщиться цербера. Феликс знал, что делает, как и то, что Чанбину понравится последующая сцена, когда Банчан будет грубо брать его, слово мстя за все эти игры. Их господин будет стонать в высшем блаженстве и мучении дарованным своими приближенными, и Чанбин будет более чем удовлетворён этим. Чудесный контраст боли, возбуждения и желания, который пропитывал весь их дворец.
Идти со скрученным невыносимой истомой в паху было невероятно трудно, но Чан таки доходит до своей цели, до перевёрнутого стола. Он кидает лукавый взгляд на Чанбина и тот понимает без слов. Феликс качает головой, над этой небольшой командной работой.
Чанбин быстро подходит к ним, мышцы перекатывались под тканью, отчего было трудно отвести взгляд. Чан кусает Феликса за ухо, напоминая, что сейчас его время получать внимание.
Им услужливо переворачивают стол обратно. Чан кивает в благодарность, а Чанбин хмыкает:
— Заставь его скулить, Чан.
Феликс не успевает ни нахмуриться, ни возмутиться, потому что тут же оказывается прижат к большому столу спиной. Губы затыкают кусачим поцелуем, зализывая кожу языком. От чего он становится не в состоянии ругаться, ворчать или тем более приказывать. Ресницы дрожат, выдавая тело. Мужчина устраивается между ног, чувствуя, как мышцы сжимают бёдра. Чан отстраняется от губ, переходя десятком кусачих поцелуев и по шее и плечам тоже.
— Готовы ответить за свои игры, Господин? — произносит тихо, а у Феликса всё равно ноги немеют. Глаза Чана чёрный нефтяной метал. С холодным жгучим возбуждением, похожим на поцелуи. Холодные, острые, мокрые, но разжигают намного сильнее красного огня. Его нельзя погасить, только приглушить, нельзя приручить, только грамотно управлять, а самое главное, не сдержать.
Феликс фыркает, он не может по статусу говорить что либо такое, ему не позволит ни положение, ни собственная гордость, даже если этого хочет: и сказать, и оказаться в подчинении у своих Церберов. Он лукаво кусает его за руку у своей головы, кидая вызов: “Давай, заставь меня ответить”.
Его переворачивают на живот слишком легко. В чисто физическом плане, не используя демонические силы, Феликс был намного слабее и меньше их. И он любил их секс за то, что для удовлетворения они не нуждались в их применении. Феликсу нравилось то, что он мог казаться таким, хотя всего один щелчок или взмах руки сделает Церберов беспомощными, слабыми. Он мог свернуть им шеи или вырвать их органы один за другим, достать душу и уничтожить её, просто сжав в своём кулаке тонкую материю, похожую на дымчатый сгусток холодной паутины.
Банчан поднимает его колени, заставляя ими упереться в поверхность стола. Феликс горделиво отказывается опускаться лицом на стол. Чан хмыкает и переключается. Его большие ладони опускаются на ягодицы, раскрывая. Вздох моментально доходит до ушей, поселяясь в уголках пухлых довольных губ. Мутная белая дорожка бежит по чувствительной коже, её следы сверкают каплями на бёдрах. Кольцо немного покраснело и опухло, коротко сжимаясь и пульсируя от того, что его бесстыдно раскрывают. Чан поддаётся вперёд и слизывает всё, что оставил после себя Чанбин. Упомянутый давиться где-то вздохом за спиной, а господин давит в себе стон, делая прерывистый выдох ртом.
Но у него было в планах заставить его забыть о гордости, о своём положении в Аду. Есть только они трое, ни статусов, ни контракта, ни обязанностей не существует, только удовольствие, желание отдавать и отдаваться, подчинять и желать быть подчинённым.
Чан кружит языком вокруг, уговаривая расслабиться. Кончиком языка протискивается между напряжёнными мышцами и тут же отступает, играя с этим контрастом жесткого напора и тут же - пустоты.
Даже держа Феликса за задницу, он чувствует дрожь и наступившую слабость, как желание снова оказаться заполненным, прижатым, слабым и принимающим затапливает разум и греет вены. Чан опускается ниже, лаская пухлыми губами и языком каждое яичко. Феликс откидывает голову назад и тут же опуская её ниже плеч. Низкий стон, похожий на рычание бьёт по стенам тронного зала.
Когда его удалось отвлечь, Чан возвращается языком обратно, проникая самым кончиком. Он не жалел слюны, чтобы сделать его мокрым и хлюпающим, настолько, чтобы капли могли спуститься дорожками вниз.
Феликс чувствовал себя развратно возбуждённым. Чувствовал, что уплывает куда-то далеко и забывает что-то важное, за что он так отчаянно цеплялся. И он был даже рад это забыть. Сейчас был только язык Банчана, который вылизывал изнутри и медленно трахал, заставляя таять и менять форму, прямо как леденец.
Его дыхание сбивается и становится глубоким. Феликс начинает скулитьот своей влажности, казалось, что он настолько хочет заполучить член Банчана в себя, что потёк исключительно для него. Чтобы ему было проще взять и присвоить себе.
Удовлетворившись состоянию, до которого довёл, Чан расстёгивает пуговицу и собачку чёрных джинс, приспуская их нетерпеливо вместе с трусами. Он поглаживает себя, смотря на маленькое опухшее колечко, которое отчаянно поджимается, призывая заполнить.
Он бы мог оставить Феликса стоять так вечно в этом состоянии, чтобы нестареющее тело стало достоянием этого дворца и все гости могли наблюдать, каким может быть их Князь. Таким молящим, нуждающимся в своих Церберах, в их членах внутри него, чтобы он постоянно находился на грани возбуждения, которое пересекалось с отчаянным безумием.
Головка скользнула по колечку мышц, которые сжались, стараясь поймать. Феликс под ним разочарованно застонал.
— Попроси своего хорошего мальчика, Феликс, и я дам тебе что угодно. — Чан снова толкнулся, немного глубже, но тут же выскользнул обратно, проходясь стволом между ягодиц, прямо к пояснице. Феликс всхлипнул, опускаясь лицом на стол, он был уже не в состоянии держать своё тело. Он двинул бёдрами нетерпеливо к нему навстречу, но разумом понимал, что это не сработает. В итоге, открыл сухие губы, чтобы сдавленно сказать:
— Чан, выеби меня… пожалуйста…
— Ваше слово закон, Господин.
Чан не собирался церемониться. Чанбин уже подготовил и растрахал Феликса так, чтобы он мог войти без проблем. Чан знал и не раз видел, что у того член был короче, но толще. Поэтому входить сразу после него было более выигрышным положением, чем наоборот, иначе бы любимым занятием Феликса не было бы доводить Чана до последнего предела, когда возбуждение и желание превращались в сломленность.
Член входит на полную длину одним движением. И Феликс кричит, смаргивая слезы удовольствия. Предплечья, которыми он ещё пытается держаться, содрогаются, спину простреливает вспышка, заставляя сильнее прогнуть поясницу и округлить задницу для Чана. Он дрожаще вздыхает, пытаясь вернуть себе рассудок, который на секунду помутился.
Однако.
Его опережают.
Чан сразу же берёт быстрый жесткий темп, вбиваясь в Феликса на всю глубину. Казалось, что он доставал до живота. Феликс даже положил руку на живот, чтобы это проверить. Он захныкал громче, почувствовав слабые очертания чужой головки прямо под кожей. Акустика в тронном зале была великолепной и все трое не сомневались, что если кто-то бы проходил мимо дворца, то несомненно бы услышал, как Князь, чистый демон, выбранный самим Велиалом, скулит течной шавкой под своими церберами.
Руки ползут выше, хватая за талию. Чан дергает Феликса на себя, заставляя встречать толчки, делая их ещё глубже. Это было слишком. Казалось, что Банчан был везде. Он заполнял каждую клеточку электрическим желанием и удовлетворением. Ему хотелось разрыдаться от интенсивности этих чувств, их просто невозможно было ощущать спокойно. Поэтому дал себе волю: выть, плакать и кричать.
Частые громкие шлепки, раскатываются по залу,аплодисментами. Чан был великолепен в своём желании растопить каждую клетку Феликса, чтобы он превратился просто в лужу в его ногах. Феликс красив в своей слабости, бессилии перед удовольствием, которое вынуждают испытать. Если бы они устроили шоу перед суккубами и инкубами, они бы запомнили это представление до скончания времен Неба и Земли, оставшись в легендах.
Удары кожи мешаются с потрясенными протяжными стонами, которые говорили о том, что Феликс подходил к своему пределу. Его глаза закатываются от напора, от члена, что интенсивно ударяется прямо по простате, разнося по телу мучительную дрожь, от удовольствия, которое он не ощущал даже на блаженных небесах.
Банчан сжимает так сильно, что наверняка останутся синяки. Он заключен в ладонях как в цепях, не давая подчиняться своим желаниям, только им. Феликс хотел, чтобы его заставляли подчиняться, быть только со своими ручными Церберами. Чтобы они могли восхищаться, боготворить его, ласкать и брать столько, пока Феликс не перестанет отличать один день от другого.
Оба чувствуют приближение опьяняющего шума в голове, который нарастает с каждой секундой. Чан подхватывает Феликса за грудь, заставляя подняться и сдавливает шею одной рукой, припоминая этим недавние действия. Этот дерзкий ответ, за которое, он понимает, что, его не накажут. Раздражение переходит совершенно странным образом в последнюю каплю огня, что закручивается в теле.
Чан прижимается к скуле, напрягая челюсть и дышит его кожей, отдающей сажей. Его хриплое рычание прямо в ухо и резкие глубокие толчки, заставляют прокатиться по коже слезам в последний раз. Феликс хмурится. Бедра дрожат, заставляя непроизвольно снова опускаться на член Чана, постоянно сжимая внутри себя. Он вытягивается в его руках натянутой струной и разрывается. Семя двух Церберов смешиваются внутри господина, растекаясь ощущением теплой принадлежности.
Чан выходит, упираясь руками в стол, чтобы не упасть. Феликс, в отличии от него, удержаться не может и заваливается на бок. Оба загнанно дышат, переводя дыхание. Феликс облизывает губы. Раздражение полностью улеглось, как и удушающий жар, оставив после себя блаженную пустоту.
— Теперь я точно смогу заняться этими гребаными бумажками и проблемами, — говорит неожиданно хриплым голосом Феликс, понимая, что всё-таки умудрился сорвал его.
Ему отвечают два смеха, что разбегаются по тронному залу. Бес за дверью скучающе ожидала дозволения вернуться.