Work Text:
Мало кто знал каким невыносимым бывает Хёнджин. Он совмещал в себе одновременно неуёмность Сынмина, отстраненность Чонина и флиртующее настроение Джисона. Когда нужно привлечь чьё-то внимание, он был первым. Когда настроение падало до «отстаньте от меня все, хочу слушать грустные песни, думать о жизни и гулять в одиночестве», то вторым (доставать и писать ему никто не решался без веской необходимости, прекрасно зная, насколько одиночество при их работе — это роскошь). И наконец, если нужно достать лично Феликса, то он был похож на последнего. Самому Ли было сложно даже пожаловаться кому-то на это. У них невероятно семейная и сплочённая группа и возможно, что все уже давно догадались во что перетекли их близкие дружеские отношения, если те хоть когда-то являлись именно таковыми.
Он мог бы прийти хотя бы к Чану и рассказать про всё, чтобы просто стало легче. Он умеет хранить секреты, слушать и поддерживать. Но это сложно, понимаете? Страдать от проблемы легче, чем признать, что она существует. Да и действительно ли это проблема? Или ему просто нравиться притворяться, что сложно из-за невыносимо провоцирующего флирта Хёнджина?
В общем, их отношения для Феликса были сложны больше, чем любая хореография за все годы существования группы.
Он выпустил тяжёлые мысли через вздох, вглядываясь в облака за окном иллюминатора. Они летели из Лос-Анджелеса в Сеул. Их расписание забито строгими рамками времени, в котором было только два часовых окна на отдых.
Феликс подумывал сделать фотографии для стей, но после нескольких десятков забракованных кадров, где сам себе казался измученным, грустным и напряжённым, он мысленно извинился и смирился с тем, что не сможет их пока порадовать. И как только хотел отложить телефон, тот коротко завибрировал в ладони.
Прежде чем перевернуть экраном к себе и взглянуть на уведомление, в груди уже вертелось смутное предчувствие, которое поему-то хихикало голосом Хёнджина (возможно у него просто уже паранойя). Удивление вперемешку со смирением накрыло сбивающей волной от которой воздуха в груди стало не хватать. Он чувствовал, как быстро потекла кровь по его венам, стуча в ушах громким набатом пиздец-пиздец-пиздец.Лишь на какую-то долю секунды. Это чувство прошло так быстро, но было настолько ярким, что хотелось ещё. Сглатывает, чувствуя, как слюна продирается вниз по сухому горлу. Феликс берёт приготовленную для них воду и желает несколько больших глотков. Чанбин сидит рядом и что-то смотрит в телефоне, не обращая внимания. Феликс рад, только расспросов, на которые он не может ответить, ему не хватало.
Они вроде как имели особый статус в своих отношениях, хотя никто напрямую не утверждал, что они встречаются. Просто как-то на репетиции хореографии, он в очередной раз засмотрелся на Хёнджина, на то, сколько труда вложено в плавность движений, сколько упорства и страсти к танцу в каждом жесте.
Ладно, Феликс откровенно пялился. Пялился на тот взгляд, которым шлифовал до идеала части хореографии, заставляя смотрящих на него буквально чувствовать вкус, запах и прикосновение каждого.
Тренироваться вдвоём не было чем-то новым, к ним иногда подключался Минхо. Они втроем понимали в танце друг друга удивительно четко, их работа вместе была налаженной. И они втроём часто перешучивались, будто бы каждый рядом с друг с другом включал клоунский режим чисто по инерции.
Феликс мог восхищаться упорством и старательностью Хёнджина. Но в тот день звёзды так сошлись, планеты, лично каждая, ударила Ли по сердцу, заставляя выливаться честность наружу водопадом. Потому что восхищение давно перешло в любование с открытым ртом.
Он вспышками помнил, что происходило дальше, потому что ловит в зеркале этот самый взгляд. Сердце озвучивает этот момент громким ударом по мозгам, превращая те в кашу, повреждая важные доли. Усмешка живая, не зеркальная, когда хён поворачивается к нему, работает как крючок, невидимый ошейник. Спрашивает про танец. И вот здесь Феликс зачем-то отвечает с придыханием, с восторгом как на высшей точке качелей в детстве. Тогда он посчитал что это правильно. И это странная честная эмоциональная искренность отразилась эхом в тёмных глазах напротив. Гаснет, проваливается в глотку и выходит фразой, похожей на патоку. Скользкая, вязкая, игривая.
Феликс не помнил, что он сказал, это было и неважно. Зато прекрасно вспомнил новый контекст, в котором короткие пальцы пропадают в длинных потных волосах Хёнджина. И совершенно новый вкус. Вкус его губ. Ужасно горячих от тренировки. Как и тело, которое сразу прижалось к нему и прилипло, как мокрая насквозь майка. Его лицо как после утреннего умывания, и это даже не вызывает отторжения. Наоборот.
Он отстраняется, прерывая короткий, но медленный и размашистый поцелуй, осоловело приходя в себя. А потом находит взглядом ползущую на его шее каплю и не удерживается от того, чтобы слизать её. Это было слишком для порыва, для их непонятного нового статуса, Феликс начинает трезветь, но впившиеся в бока пальцы снова возвращают разум в морок. Следом пальцы скользят под ткань, собирают влагу с поясницы. Феликс вздрагивает, когда горячая влажная кожа встречается с кондиционером воздухом зала.
Они могли разговаривать нормально и даже больше, чаще всего они разговаривали о всякой приятной и весёлой фигне. Обсуждали тиктоки, которые присылал Феликс и чаще всего их стебали после этого, но он никогда не обижался. Просто у Ли уже выработалось предчувствие, когда Хёнджину становится скучно и он захочет его подоставать в очередной раз, чтобы развеять напряжённые дни. Учитывая выматывающее расписание вот уже который месяц, это должно было случиться скоро.
Всё это время они не могли нормально поговорить. Только снимать закадровые видео для ютуба, когда приходилось отлипать от Хвана и утешительно лежать на диване в гримёрке на Банчане. Понимал ли, что происходит с ним или нет, но всегда знал, когда нужен. Поэтому просто позволял себе утешительно трепать по волосам страдальца, что пытался грустно не пялиться на другого участника.
Феликсу нужно было просто подойти к Хвану, открыть рот и вывалить то, что напрягает в этих отношениях, в этих неожиданных провокационных нападках на него. Но знал, что не сделает этого, чтобы ничего не портить. Поэтому он открывает значок сообщения от Хёнджина, содержание которого было скрыто в уведомлениях «на всякий случай». Даже если бы он хотел проигнорировать сообщение и попытаться вернуть всё на ту точку дружбы, с которой они свернули или хотя в тот момент, когда всё это не перетекло их непонятного чувства, витающего в воздухе между ними рядом в действия…
Но Феликс не мог этого сделать, даже если бы решился. Сначала эта королева драматичности заспамит весь чат сообщениями, потом будет демонстративно отворачиваться от него в жизни, пока его сердце не выдержит не кольнёт пару раз невыносимой грустью и тоской по их общению и не сдастся. Хёнджин конечно же останется доволен, но всё равно будет ходить и говорить, что не обиделся, но запомнил.
Возможно он трус, который хочет оставаться в этом нерешённом состоянии как можно дольше, чтобы не чувствовать последствий ни одного из возможных вариантов. Поэтому он читает очередной приговор, который решил вынести ему Хван, а выглядит он сегодня как:
Слизеринская змея:
[Хан нашёл фанфик про нас в стиле Red Light~~~ ехехех]
Ухудшает положение то, что он видит его реакцию боковым зрением, так как сидит буквально вперед. Между соседними расстояние большое и можно видеть, что происходит сзади через эту щель. Но видеть, конечно, мало, Хёнджин чувствует каждой клеточкой тела реакцию и упивается ею. Чувствует слабость в ладонях, ощущает короткую шоковую пустоту в голове. Как язык увлажняет коротким движением сухие губы. Потому что он так же хорошо чувствует Хёнджина, как и он его. Его дергает, а мимолетные кадры из клипа стреляют ему прямо в мозг, создавая решето из потока мыслей. Так, что их невозможно связать во что-то адекватное.
А Хан не мог бы пойти нахуй? Например к Минхо или в отношениях снова черная полоса под именем «ссора» и ему проще читать про чужой секс, чем осознавать боль от недоступности этого процесса в реальной жизни? Феликс бы поплакал, правда, если бы не находился в самолете в самом начале волны под кодовым «сообщение Хёнджина». Феликс смотрит на смех в конце и ему нихрена не весело, поэтому он со всей серьёзностью пишет:
Я:
[И что мне с этим делать?]
Слизеринская змея:
[Прочитай… он прикольный~]
И грёбаный подмигивающий смайлик. Феликс поспорил бы на неделю дополнительных репетиций хореографии, что парень сзади него пытается не слишком подозрительно улыбаться и смеяться.
— Хёнджин? Что пишет? — неожиданно отзывается Чанбин с соседнего места. Благо, хоть не лезет в телефон, что удивительно при его фиксации на принце группы.
— Снова называет тик токи, которые я ему отправляю, дурацкими, — старается максимально повседневно передернуть плечами и принять огорченный, будто не половину прошедшего перелета выпило порядком его сил, а расстроен столь несправедливой оценкой.
Со стороны Чанбина слышится смешок. Его пальцы быстро набирают что-то на клавиатуре. Не нужно даже вглядываться, чтобы понять, что он ждет ответного сообщения в чате. Что-то неприятное сдавливает грудь. У Феликса появляется навязчивое желание обнять его. Но это было бы максимально странно, поэтому он сдерживает себя, стараясь переключить внимание на телефон. Феликс выпускает из себя вздох, который делают перед сложным прыжком. В пропасть. Нажимает на ссылку и пролистывает сразу к середине, чтобы не тянуть. Он прекрасно чувствует, что скинули ему это не ради долгих вступлений.
***
Маленькие ладони поглаживают подрагивающий живот. Хёнджин следует за этими прикосновениями, вытягивая тело дугой.
— Тише. Терпение, Хённи.
Тело охватывает дрожь от низкого голоса, что придавливает к кровати и ударяет в голову крепким виски, распаляя так же сильно. Феликс невесомо ласкает тёмные соски кончиками пальцев и резко сжимает. Хёнджин стонет, подбрасывая бёдра вверх, желая найти трение. И следом же идет вздох разочарования, когда это у него не выходит.
— Я ещё даже к тебе не прикоснулся. Так соскучился по мне?
Поцелуй под мочку. Вроде бы нежный, трепетный. А у Хёнджина сердце от истомы взрывается. Он убирает ладони с груди и укладывает их на бедра, преграждая прикосновение к коже белой тканью брюк.
— Нееет. Пожалуйста.
Феликс успокаивающе над ним сжаливается, проводя большим пальцем по пухлым малиновым губам. Хёнджин закатывает глаза, приоткрывая рот. И снова прерывает прикосновение. Хёнджин жмурится, издавая тихие постанывания. Феликс наклоняется к его уху, мучая кожу теплом дыхания.
— Тсс. Не хочу, чтобы наша игра так быстро заканчивалась.
Хёнджин дергается в его сторону, но Феликс уходит от прикосновения, разрезая горячий тяжелый от возбуждения воздух усмешкой. Распахнутый белый костюм открывает целое поле для пыток. Он не может не воспользоваться такой роскошью. Тело под ним натягивается целым рядом струн, изображая инструмент, на котором можно сыграть прекрасную мелодию стонов. Он не дает им задрожать и освободить засевшие у горла звуки. Лишь ведет по коже в слишком близко, дразня лишь обещанием прикоснуться.
— Ёнбока, пожалуйста. Пожалуйста.
Играть с голодным хорьком куском сырого мяса опасно. И Феликс это знает, иначе бы давно не выдержал роль дрессировщика, пав жертвой как внутренних демонов, что просыпаются время от времени, так и созданного собственноручно. На уступки он идёт маленькие. Последняя порция воздуха достается месту под пупком. Ладонь опускается на колено, сжимая и даже этого хватает, чтобы грудь Хёнджина поднялась судорогой вверх и быстро опустилась, повторяя этот круг пару раз. Две руки медленно ведут по его бедрам увеличивая хватку по мере приближения. Несмотря на их размер, они дают сумасшедшее давление, затягивая в пучину пламенного возбуждения.
Язык Хёнджина заплетался. Чередует корейский с английским, будто это могло помочь сжалиться.
И, возможно, действительно помогает. Феликс улыбается довольно. Ему нравится нуждающийся Хёнджин, нравится, когда он настолько голодный до его рук, отчаянный в желании получить, готовый быть для него инструментом. А ещё Феликсу нравится награждать и давать то, в чём он нуждается. Это красиво. Хёнджин в наслаждении это искусство, которое он может познавать до бесконечности долго по каждому сантиметру. Поэтому ладонь накрывает ширинку, ведёт вверх. И прежде чем новая волна удовольствия вылетит из его прекрасного дорогого музыкального инструмента, шею сдавливают второй.
Хёнджин покрывается мурашками от того, как резко ему позволяют упасть в наслаждение, раствориться сахарком, каждой клеточкой и как резко оттуда выдергивают. Не полностью, только сохраняют форму, держа в полуосознанности. Рука с шеи ползет выше. Вторая кругами поглаживает твердый член. Бедра Хёнджина дрожат из-за медленной пытки. Это сладко приятно, мучительно, волнительно и больно от нетерпения. Пальцы обхватывают подбородок. Темные глаза с веселыми искрами, в которых сейчас пляшут демоны, пробираются сквозь туман чужих в самое сердце и клеймят.
— Хенни хочет быть моим?
Он облизывает губы, которые трескаются от глубокого дыхания. Феликс внимательно следит за этим движением, от чего сердце, что и так на пределе стучит, делает кульбит.
— Хочу.
Улыбка Феликса озаряет мир, светлячком ведет за собой и сжигает душу в постели. Потому что по сравнению с ней она соткана из тонкой паутины. Хёнджин задыхается без давления на шее, когда его метят глубоким поцелуем, вылизывая рот, проходясь по каждому уголку, заявляя свое право. Он готов отдать своё тело, свою душу, всего себя сгрести и передать в эти руки, что сводят с ума.
Хёнджин жалобно морщится, когда руки покидают его, хоть и для того, чтобы зацепиться за пуговку штанов. Она выскальзывает. Он приподнимается, помогая Феликсу освободить себя от лишней ткани. Горячая кожа не чувствует разницы в нагретой страстью комнате.
— Умница.
Поощрительный поцелуй на лобке. Так близко, но не там. Так рядом, но ещё немного.
— Кому ты принадлежишь?
— Ёнбоку.
— Мой милый, милый Хёнджин, — тянет хуже инкуба, хуже самого чёртового дьявола и воплощения греха сладострастия. Тянет, как если бы в его руках действительно была цепь. Но в них истекающий от желания член.
Когда язык приходится по головке, собирая эту влагу, Хёнджин отъезжает, теряя связь с реальностью.
***
Феликс, кажется, сейчас тоже потеряет связь с реальностью. Потому что какого вообще. Во-первых, кто вообще придумывает нечто такое. Ощущение, будто это не он дразнил, а его. Призрачные прикосновения в собственной фантазии. Это уже отсутствие прикосновений в гребаном квадрате. Во-вторых, он всё ещё не привык к сменам настроения Хёнджина от «оставьте меня одного» до «посмотри на меня». В-третьих, ему нужно срочно увидеть этого хитрющего хорька и убедиться, что ему не мерещится это всё. Феликс прикладывается лбом в щель между их креслами, заглядывая к соседям. Чан спит сном убитого ответственностью главы детсада. Хёнджин поднимает голову от грёбаной страницы этого фанфика. Феликс видит это по цветовой гамме сайта. И ему улыбаются. С прищуром и искорками в уголках глаз и пухлых губ. Они сияют как в гранях драгоценных камней. Черт бы побрал его стеклянный блеск для губ, который недавно приобрёл в приступе хотелки. В футболке становится жарко. Феликс отворачивается. Лететь им ещё несколько часов, но ощущается они как несколько дней. Телефон снова отдаёт вибрацией.
Слизеринская змея:
[Твои веснушки становятся такими яркими от смущения. это мило.]
Феликс делает глубокий вдох, чтобы собрать себя в кучу и не рассыпаться как супергерои в первой части Войны бесконечности. Чанбин что-то говорит с улыбкой, тоже оборачиваясь назад. Но он всё равно заметил:
— Ты чего? Устал?
— Угу, — прикрывает глаза Феликс, отгоняя яркие образы засевшие в голове, пытаясь проглотить их.
— Хочешь?
Ему хватает самообладания, чтобы не приложиться головой о стену самолета, когда видит на чужом экране заставку Red Light. Он бы мог поклясться, что они сговорились. У Хёнджина и Чанбина очень тесные отношения, но вряд ли бы он втянул в происходящую неразбериху кого-то третьего не сказав ему об этом. Просто жизнь очень ироничная зараза, которая любит стебать.
Друг протягивает белый наушник. Где-то должен появиться закадровый смех, когда Феликс усиленно давит скопившееся в каждой клеточке тела напряжение. Кажется, пальцы дрожат, когда принимают его. Он чувствует горячую улыбку Хёнджина, она клеймом жжёт кожу, которая попадает в открытую часть, между креслами. Молнии внутренней грозы под этим взглядом только набирают обороты.
В Лос-Анджелесе их знают не так, как в Сеуле, поэтому Банчан даёт им вольную двадцатиминутку перед отбытием в отель. Ребята почти парочками расползаются кто куда, в зависимости от цели.
Феликс направляется в сторону туалета, значок которого глаз сразу зацепил. Шаги Хёнджина за собой он не слышит, но чувствует кожей. Как если бы он ступал своими сапогами по спине, что, кстати, ему очень хорошо удавалось в самолёте. В аэропорту вообще, на удивление, было немноголюдно, что в принципе должно является характеристикой антонима. Однако несмотря на обманчивую тишину сериалы и фильмы научили, что всегда нужно проверять. Феликс одна за одной открывает кабинки в небольшом пространстве. Также удивительно удачно, все они оказываются пустыми. Было бы неловко стоять и ждать, пока лишний человек закончит все свои дела и уйдёт. Душу Феликса кольнуло смущение, добавляя дров в коктейль эмоций, на которой его нарочно вывели.
Хенджин зашёл следом за ним. Вальяжно прислонившись к двери, бьёт хлыстом по чужим нервам самодовольной улыбкой. Как только на него обращают внимание, рука медленно опускается на замок двери и поворачивает до щелчка. Феликсу кажется, что-то разбивается. Звенит и переливается мелкими осколками, создавая цветную радугу. Чистый и резкий звук, напоминающий ураган, стирающий всё. Он чувствует, как этот аристократичный демонстративно собранный вампир питается жаром его кожи и комком энергии, которая велит не то накричать, не то преподать урок.
Феликс понимает, что просто не доживёт до отеля. Пока они доедут, если не сменят курс от чьего-то любопытства, пока разберут вещи, потом вечное расписание, по которому их погонят пулей. Да и Феликс лучше застрелится, чем поддастся желанию отомстить и будет жить с этим сексуальным демоном в одной комнате. Тогда он точно сойдёт с ума или полезет на стенку.
Хёнджин мастер мягко давить, легко прикасаться, кидать намёки повседневным голосом, заводить и делать вид, что ни при чём. И всё это время ты будешь теряться в сомнениях. Ты подумал правильно или показалось? Начнёшь сомневаться. Думать, что законченный извращенец. И этот демон всегда вывернет ситуацию так, что сорвёшься ты. Он всегда может отмахнуться своим лисьим хвостом, демонстративно ударяя им по твоему лицу и сказать, что ничего подобного не происходило и вообще, у него на такое времени нет.
— Не хмурься, я всего лишь немного пошутил, — елейно и легко начинает Хёнджин, как застывающая карамельная сладость, которую только начинают растягивать.
И всё же, в этот раз он повёл себя намного прямолинейнее, чем обычно. Видимо плотное расписание под кожей накапливало раздражение и неудовлетворённость. Они изводили его так же, как он Феликса. Если всё и правда так печально, что Хёнджину пришлось открыто провоцировать, чтобы наконец-то хоть что-то получить… что же, он получит.
Улыбка у него всегда была нежная, тёплая, любящая. Это отмечали участники и все люди, с которыми он когда-либо знакомился. Ли Феликс наше тёплое солнышко. Уверенность Хёнджина моментально улетает в вентиляционную трубу. Настороженность выдает быстрый взгляд, на собранные на груди руки и в его глаза. Солнышко может обжечь. Он знает, что у Хёнджина зудит кожа. Доигрался, перегрелся.
Не теряя времени, Феликс толкает Хёнджина к двери, телом прижимая к гладкой поверхности. Хёнджин резко выдыхает. Зуд проходит, как если бы ожоги смазали лекарством. Но на его месте появляется жар. Куда менее ощутимый, но температура, нарастающая так медленно, превращает голову в желе, забирая контроль над ситуацией. Он никак не может ухватиться за него. Но это не пугает, потому что рядом Феликс.
Небольшая ладонь ложится на шею. Ускорившиеся толчки крови бьют по коже. Мрачное удовлетворение гасит раздражение. Хёнджин позволяет стать себе слабым, а Феликс чувствует, как их вены словно связываются от его руки к чужой шее. Чувствует, как через них перетекает контроль. Он готов пить, слизывать, выбивать его через стоны, пока Хёнджин не сломается, не начнёт просить и умолять, не прикрываясь, не хитря, в открытую честно, признаваясь, что нуждается.
— Твоё самодовольство так раздражает, — произносит Феликс тихо и твердо. Он наклоняет голову, зрачки плавают по чужому лицо с холодным интересом, как учёный, занятый открывшимся явлением, что собирается изучить вдоль и поперёк. Вся его напряженность и нервозность превратилась во что-то страшное, тёмное, бездонное, что сидит в глазах и заставляет Хёнджина дрожать перед ним. Тон его низкого голоса похож на то, как готовится к порке господин, проверяя на своей ладони ощущения кожи от удара ремня.
Вздох так и не смог стать стоном, но именно вытянул часть самоуверенности, заставляя отдаваться в позицию жертвы добровольно, открывать свою уязвимость. Это пугало, заставляло мелкие дозы адреналина гулять в крови, это было чистейшее наслаждение и зависимость. Хёнджин кусает свою пухлую губу, улыбаясь откровенно и сглатывает ком возбуждения и приятной нервозности.
— Потрясающие ощущения, правда? — выдавливает из себя остатки самоуверенности Хван. Рука в ответ сжимается сильнее. Хёнджин зажмуривается, откидывая голову. Ему не нужен кислород. Его заменяет это напряжение между ними, прикосновения, тёмный чужой взгляд. Он бы с удовольствие бросил провокационно, давай же, забери, возьми, это меня не подчинит, попробуй, но язык от чего-то не слушался.
Феликс будто слышит. Ухмыляется. Совсем не солнечно. Как если бы вдруг резко наступило затмение. Хвана накрывает ещё одна волна дрожи, стреляя в цент загривка. Он боялся такого Феликса и жаждал его чувствовать больше всего. Маленькая ладонь уходит в сторону, поглаживая мочку. Хёнджин глохнет. Кажется в мире на минуту наступает полная тишина и он может слышать только грохот собственного сердца. Оно костром гонит возбуждение, превращая в пожар. Хёнджин горит, Хёнджин падает, подходит к грани.
Пальцы скользят дальше. Большой надавливает на подбородок, отворачивая чужую голову. Перед ним было открыто всё пространство горла, целая площадка для выражения своих чувств. Он был уязвим перед ним. В собственной груди разливается горючее тепло, напоминающее бензин, когда видит, как взволнованно бьётся вена под чужой кожей. Осталось только поджечь, но уверенно продолжает забирать у Хёнджина спички. Феликс наклоняется прямо к ней. Дышит теплом. Слышит, как срывается чужое дыхание.
— Так хотел это попробовать? И меня в это втянул, — звучит не в ушах, но вырезается на тонкой коже. Грудь Хвана вновь и вновь сжимается, выпуская резкими толчками воздух, пытаясь вовсе перестать дышать. Ли знал, во что играет Хёнджин, поэтому не стал отвечать на вопрос. Он не будет играть в его игру, он затянет в свою, — Хотел, чтобы я тебя помучил?
Вторая рука собирает дрожь с одежды, превращая её в настоящий ошейник с кожаным дорогим поводком, что идеально подходит этой заносчивой заднице. Пальцы цепляют пуговицу, проталкивают, а поводок затягивается. И так одна за одной, пока не освобождают последнюю.
— Нравится долгий, оттянутый оргазм, когда его приходится послаще выскулить, да? Как ты это делаешь? Напомни мне.
Хнычущий стон разрезает пространство туалета белым флагом. Хёнджин сдаётся. Сразу, как слышит этот блядский снисходительный голос Феликса, что приправлен глубоким низким бархатом. Словно по голым нервам им проводят. Мозг коротит, переставая понимать, что происходит.
Он не мог ему противостоять ни на каком уровне, ни физическом, ни моральном. Все его тело мгновенно подчинилось, готовое выполнить любую просьбу, превращая для себя в приказ.
Хёнджин выгибается, прислонившись спиной к стене и выталкивая бедра навстречу. Молит о прикосновениях. О чем угодно, о любом стимуле. Чтобы стало легче, чтобы можно было дышать.
— Пожалуйста, Ликс.
Феликс убирает руку с его подбородка. Ладони ложатся на край джинс. У него появилась дурная привычка, носить заниженные, так, чтобы виднелась резинка трусов. Отсутствие у них секса явно врезалось ему в голову ещё более игривым настроением. Теперь Ли отчётливо это видел.
Глаза распахивается, когда он резко придавливает свои бедра к чужим. Стон мешается со вздохом, что Хёнджин почти начинает кашлять. Вся комната будто переворачивается несколько раз. Его руки лихорадочно цепляются за чужие плечи, чтобы не упасть.
Ладони отпускают бёдра. Его никто больше не держит, но Хван наоборот, хочет больше давления. Феликс не обращает на это внимания. Берёт чужие руки в свои и поднимает над головой, чтобы не мешал. И для стимула, естественно, если он не получит то, что хочет, Хёнджин тоже останется ни с чем. Это максимально честная игра, где каждый получит то, что заслужил.
— Не убедил. Думаю, я так и не смог понять, чего тебе хочется, — Феликс обиженно смотрит ему в глаза, Хёнджин нервно сглатывает. Он прекрасно чувствует, что там, глубоко, в самых зрачках, прячется то, что может его заживо сожрать. Вторая рука ложится на нервно дёрнувшийся живот. Кожа нежная, чувствительная, и горячая. Такая, что хочется облизать. И Феликс обязательно этим займётся, если Хёнджин всё-таки заслужит награду. Но тот откидывает голову, пытаясь дышать. Это… разочаровывает. Резким движением он скручивает тёмный сосок, получая пораженный возглас. Парень в его руках дергается так, что почти выскальзывает, но снова ударяется о поверхность закрытой двери, — Подожди, — наигранно задумчиво звучит Феликс, — Или может, ты хочешь внимания не здесь? Можно попробовать…
Хёнджина разворачивают и накрывают чужим телом, всё так же не отпуская руки. Если раньше между ними было игривое пространство, теперь его не осталось вовсе. Он чувствовал чужую грудь, чужое сердцебиение, которое сливалось с его. Будто теперь его кровь качало не одно, а целых два сразу. Хёнджина заживо сжигали, заставляя хватать воздух. На фоне чужой температуры и общего возбуждения от которого кипела настоящей лавой кровь, дверь казалась ледяной. Она пыталась вернуть трезвость голове, к которой он устало отчаянно привалился, измученный возбуждением. Холод пытался дать его лёгким воздух. Но все попытки тщетны.
Ширинка черных джинс Феликса прижимается к ягодицам. Бедра резко толкаются вперед. Низкий стон. Феликс трется об него своим возбуждённым членом. И даже через плотную ткань чувствует насколько он твердый. Голова кружится от мыслей, наполняющих голову, но ни одна из них не имеет чёткой формы или смысла.
Хёнджину хочется почувствовать его. Как головка упрется, будет дразнить, мучить, выводить из себя. А потом его заполнят, так глубоко, так плотно, что почувствует чужие сжавшиеся яйца. Феликс будет мучить медленными и протяжными толчками. Хёнджин будет просить, умолять, скулить. Так хорошо, что дадут, сорвутся.
Его схватят на бёдра и будут нанизывать на члён, пока он не захлебнётся в собственных стонах. Он будет сдерживаться, кусая губы. А Феликс не позволит. Сменится на глубокие и резкие, чтобы каждый толчок выбивал душу и глаза закатывались, чтобы темнело в них и мир переставал существовать, сужаясь только до его члена, что заставлял умирать от наслаждения.
Собственный сочится смазкой, пачкая ткань трусов. Он чувствует себя мокрым, нуждающимся, молящим о спасении. Хёнджин жалобно стонет.
— Нет, — растягивал гласную Феликса, хотя, скорее тянул за ошейник назад и Хёнджин, по призрачному ощущению, откинул её назад, приоткрывая глаза, — Ты ещё не готов, правда? Ещё не готов умолять, быть честным, и просить. Тебя нужно довести. До отчаянья в глазах, чтобы ты был готов на всё, чтобы получить, то, в чем так отчаянно нуждаешься, — Феликс дышит ему в шею. Губы касаются кожи, когда выводят слова. Вот бы он мог их нормально воспринимать. Но Хёнджин улавливает смысл. И чувство разочарования грызет в груди. Хочется угодить, спрашивать, что ему сделать, чтобы порадовать. Но он молчит. Что-то, что могло бы называться гордостью держит его язык в неподъемных оковах. Он мог только выстанывать свои просьбы, но так они не дойдут до Феликса потому что он ждёт не этого. И правда, не готов, — …кусал свои малиновые губы, наполняя их кровью и призывно открывал, провоцировал… — Феликс переключает внимание на них. Хвану кажется, что он пластичная, незаконченная масса в руках творца, который критично осматривает, чтобы знать, какие место нужно довести до совершенства. Подушечка большого пальца, словно кистью ласкает легким прикосновением. Дрожь бежит от этого места, скручивается вихрями по телу и вновь соединяется в паху, — …чтобы хотелось насадить их на мой член и смотреть, как они скользят по нему.
— Ты можешь это сделать, — Хёнджин пугается того, насколько тихо и ослаблено вылетают из него слова.
— Могу, — Феликс снова смотрит, а кажется, что передает обещание, что может опустить его на колени, расстегнуть ширинку, собрать волосы в кулак и надавить. Он так четко видит это, что готов последовать за видением. Его глаза обещают так много, словно ворохом перед глазами проносится всё то, что его бы заставили сделать и он бы с радостью подчинился, — но не хочу.
Где-то началась гроза, потому что его поразила молния, лишь на секунду возвращая трезвость и после унося куда-то ещё дальше от разума. Разочарование клубится тучами в груди и разрушает его изнутри. Становится так тягостно и обидно, что он досадливо захныкал. Хёнджин поджимает губы. Ему так нужно кончить, ему нужны прикосновение, хоть что-то, боже. К нему почти не прикоснулись, а он уже готов плакать от скручивающего внутренности возбуждения.
Феликс отстраняется, забирая тепло своего тела. Хёнджин уже готов был открыть рот и действительно умолять, просить, обещать выполнить всё, что угодно, просто прикоснись и дай кончить, гребаный Ли Феликс.
Мир сотрясается и трещит, когда он опускается перед ним на колено. Какая-то воздушная теплая надежда овладевает им. Неужели…? Ладони опускаются на колени.
Феликс вспоминает текст, который довёл его в самолёте. Что же, клин клином. Вести в реальности по гладким черным штанам, прощупывая пальцами напряженные мышцы оказалось намного приятнее. И он знает, что Хёнджина ведет от мнимого чувства, что их разводят, заставляя открыться.
Он приближает свое лицо к выпуклое ширинки. И смотрит в глаза. Гладит и надавливает рядом, совсем близко, но недостаточно. Издевается. Хёнджин молится. Не знает кому. Но лишь бы ближе, ещё немного, всего пара сантиметров. Усмешка Феликса режет его душу и раскрывает его рану, стоит тому остановиться. Она ноет, пульсирует, заставляет что-то внутри истерично биться, в реальности отдавая лишь неконтролируемой дрожью. Успокаивающий жест ладони по бедру ощущается насмешкой.
— Что ты хочешь Хённи? Попроси меня.
Хван облизывает пересохшие губы и собирает больше воздуха. Чтобы собраться, попытаться.
— Прикоснись.
Разочарованный вздох бьет по легким Хвана. Он с отчаянием смотрит, как Феликс поднимается обратно на ноги. Ворот рубашки оттягивают в сторону. Он чувствует себя раздетым, оплавленным, совершенно бесформенным. Поцелуй на шее рвёт нервные окончания. В уголках глаз сдавливается влага. Мягкие прикосновения должны успокаивать, но он так возбужден, что это лишь сплошное мучение.
— Так?
— Нет, — мотает головой, сглатывая. Одна слезинка всё-таки срывается на щёку.
— Знаешь, в чем твоя ошибка? — Хёнджин искренне считал, что привык к низкому басу, но сейчас он продал душу, чтобы слышать его именно так постоянно. Феликс ведет легкими прикосновениями по животу и ласкает пальцами самый его низ, — Попросить. Нужно правильно попросить, — Феликс играется с резинкой. Напряжение, которое делало Хёнджина настоящим безумцем, что боялся собственных мыслей и реакций, начинало неторопливо отступать, по редким маленьким крупицам. Но даже так становилось намного легче. Застежка джинс плавно выскальзывает, собачка молнии бежит вниз. Хёнджин издает удовлетворительный звук. Он был слишком твёрдым, джинсы раздражали, играя на руку Феликсу. Его пальцы кружили рядом, это было куда ощутимее, чем через джинсы, но именно поэтому острота того, что ему не дают желаемое, становится намного отчётливее, — Такой нуждающийся, возбуждённый. Так хочешь, чтобы мой член оказался внутри, что думать не можешь.
Хёнджин кивает, потому что исчерпал все силы на длинные предложения. Феликс приваливается к нему, снова играя с ощущением близости, чужой кожи и давления. Чтобы Хёнджин сходил с ума от качелей, где его то прижимают, заставляя гореть, то отталкивают, погружая в холодную ванну. Феликс снова шепчет так, что он готов упасть в его ноги.
— Моя головка раскроет твои мышцы, ты будешь чувствовать, как мой член сантиметр за сантиметром проникает глубже, заставляя тебя быть наполненным. Ты так возбудишься, что неосознанно начнёшь сжиматься и почувствуешь каждую венку. Ты запомнишь это ощущение и будет дрочить на него до тех пор, пока у нас снова не появится время.
Феликс сжимает его через плотную ткань трусов. Они влажные, прохладные, второй кожей обхватывают. Хлюпающий звук уходит прямо ему в грудь. Из Хёнджина уходит весь воздух, он задыхается. На секунду мир гаснет, накрывая черной пеленой. Все его существование сходится в одной ничтожной точке, будто его больше и вовсе нет.
Но когда Хёнджин так же резко возвращается, кажется, будто свет ламп начинают давить на него. Ли специально обхватывает его мокрой тканью, чтобы он еще больше чувствовал, как течет для него и поддается. Сдавливает сильнее, ловя нервные движения бедрами от слишком долгого возбуждения. Стоны вылетают из горла, только чтобы держать владельца хоть как-то в реальности. Его придерживают за талию, но от этого становится только хуже. Тепло от руки пульсом бежит по телу. Живот все чувства, весь мир сходится в нижней части живота. Хенджин натягивается струной на двери.
— Как жаль, Хённи, что ты не можешь быть со мной честным.
Он игнорирует эти слова, вообще не понимая, зачем и к чему они были сказаны. Большой палец обводит головку, ноготь трет уретру. Хёнджина рвёт на части удовольствие, которым так долго дразнили и оттягивали. Ощущений одновременно было так много, после мучительной и неторопливой тишины, и так много, что хотелось закричать на Феликса, чтобы то уже просто взял его в проклятом туалете аэропорта.
Особо высокий стон из самой грудной клетки вылетает нотой, повисая во всей комнате призрачным эхом. Ещё немного, ему нужно всего ничего, пару движений по длине или кругов по головке и он закончится. Матерь божья.
Но Хван резко теряет тепло и отлетает от грани, которую почти перешёл. Хенджин падает на пол. Его непроизвольно трясет в лихорадке. Возбуждение терзает его, не понимая, куда подевалась вся стимуляция. Он тихо скулит и вздыхает, пытаясь прекратить пытку тела.
— Заходи в кабинку.
Феликс был удивительно спокоен и держал самообладание, пока Хенджин посмотрел на него, пытаясь понять, что происходит в светлой голове. Что он придумал? Вдруг решил уединиться в кабинке? Какого черта? У них в распоряжении целый туалет! Но у Хёнджина не было сил спорить, это было неважно. Ему нужно было кончить, ему нужна разрядка и сладкий конец всех мучений, потом будут вопросы. Он попытался встать и сделать то, что ему велели. Мир плыл к чертовой матери, не желая представлять из себя что-то привычно адекватное. Пухлые губы нервно искусаны. Выпуклость на узких джинсах выглядела своеобразным завершением мученической общей картины.
Феликс подошёл и Хёнджин хотел снова откинуть руки наверх, добровольно отдаваясь в плен. Но ему лишь улыбнулись, и застегнули пуговицу на джинсах. Хёнджин осоловело моргал, пытаясь осознать. Парень развернулся к двери и щелкнул замком, открывая её. Взял свой телефон и сказал:
— У тебя есть минут пять до того, как Чан начнёт названивать. Удачи.
Он не успел ничего сказать, Феликс уже вышел в холл аэропорта. Хёнджин проиграл в игре, которую начал.