Work Text:
Начинается всё с будильника. Будильник орёт в три часа дня, машет ей её же чиби-ручкой, надевает на себя собачью масочку и дудит в дуделку. Очень крепкий будильник, функцию будильника выполняет. Что её заебало сильнее — сам факт подъёма на работу или что с ней сделали очередной миленький фурри мерч — непонятно.
Но с дивана она скатывается, за ней скатывается слюнявая подушка и слюнявый Биг Джонни. Мяукает, крякает, зевает и бьёт хвостом по носу. С экрана рядом со списком комбо моргает её любимое: вправо-квадратик-крестик-вортекс летит в стену и ломает шею—батя показывает большой палец и улыбается. Хотя после руин у неё и с этим проблемы тоже.
Хуёвое утро. День? Утро. Неважно. Хуёвое. Башка болит ужасно, шея затекла тоже. Впрочем, наверное, не такое хуёвое, какое могло бы быть — она соскребает себя с пола и видит, что не ушатала о белую плитку заботливо оставленные на стеклянном столике стакан воды, антидепрессанты и записку самым складным почерком на этой планете.
Джонни ведёт пальцами по “расписание на завтра в слэке, сегодня финальная встреча с Заком” и грызёт ноготь на другой руке. С Заком, значит. Финальная встреча, значит. Джонни вздыхает и рассеянно чешет Биг Джонни, успевшего засесть ей на плечо, за ухом.
Начинается всё вообще не с будильника, а с той встречи с Заком в офисе ФОМО два с половиной года назад.
~~~
По пути в офис ФОМО — вообще-то не для встречи с Заком, а для записи серии промо-фомотоков — она сопливо рыдает Лю-гэ в его шёлковую рубашку и жалуется, что её опять бросили. В этот раз очень славная девушка из её любимой булочной. Когда Лю-гэ спрашивает, кого она оплакивает сильнее — эгг-сандо на фокачче с оливками или всё-таки девушку — Джонни кидает в него Биг Джонни и стучит кулаками по его плечу. Потом моргает удивлённо, поднимает голову, протяжно хлюпает носом и говорит:
— Ты что, качаться начал?
Лю-гэ тянет ей вышитый красивыми жасминами платок, красивые жасмины благополучно впитывают все её слёзы и сопли, когда она сморкается.
— На пилатес хожу, — своим воспитательным голосом мурлыкает Лю-гэ и протягивает ей бутылку воды. — Будет у тебя новая девушка, Джонни, или парень. Кто захочешь, тот и будет.
— Такой ты надёжный, Лю-гэ! — она плескает из бутылки на руки, обливая сиденье и коврик под ногами и промывает лицо. — Надеюсь, доживу до твоей свадьбы!
Лю-гэ вздыхает и гладит её по плечу.
Промо-фомотоки — хуета. Дурацкие абсолютно. Нет, ей нравится снимать вот это всё трендовое под “чокоминто йоримо а-на-та”, но рекламировать себя, плюшевые игрушки и какую-то новомодную шлейку для детей — нет. Биг Джонни, впрочем, леопардовая шлейка идёт и вполне нравится, по крайней мере пять минут съёмки.
После очередной сцены её тащат переодеваться, а в студию заглядывает Зак. Он, кажется, из года в год не меняется вообще — и шорты одни и те же, и скучающе-хихи-хаха взгляд. Он ей машет, приветливо улыбается и подходит поболтать, когда ей поправляют макияж, натыкивает какой-то монструозный рекорд в фомо-блокбласте и зовёт вечером на корпоратив — говорит, у одного из девопсов-долгожителей сегодня день рождения, он, скорее всего, придёт только еду себе домой забрать, но музыка будет хорошая.
По тому, как Зак закатывает глаза и мягко улыбается, Джонни знает, о ком речь: она периодически сталкивается с этим мужиком после их “квартальных” встреч раз в три-четыре недели — если чай с коньяком, сплетни, игра в хиро икс файтинг и лежание на мешках под ло-фи биты и “такая ты хорошая, Джонни, не уходи из ФОМО” считается за квартальные встречи (раз в три-четыре недели). Мужик обычно приходит поныть Заку на непрожатые галочки в процессах и отсутствие клубничного мороженого в столовке. Джонни ментально говорит спасибо мужику за то, что родился.
— А я приду! — она отдаёт Заку честь под недовольное кряхтение визажистки и ловит в ладошку воображаемые выстрелы из пальчиков-пистолетиков от Зака в ответ.
Она приходит. Она никого, кроме Зака, тут не знает, но все, включая Зака, тут знают её и Биг Джонни. После кучи фоток, автографов и расспросов она находит мешок, бутылку хуанцзю, огромную тарелку канапешек с моцареллой, салями и помидорами и прячется в дальний угол. Пьёт она точно намного больше, чем надо, потому что когда рядом плюхается Зак, она сразу ложится ему на колени. Когда-то она хотела позвать Зака на свиданку, но интернет ей сказал, что с боссами так не принято и с людьми сильно старше — тоже.
Почему — так и не ясно, потому что через десять минут меняется вообще всё: не угол в зале, а кабинет Зака с полом-подушками, и уже не её голова на его коленях, а она сама — стаскивает с себя свободную майку, а за ней и лифчик. Возможно, тот пост в фомотредсах про “this is how you age when you’re unproblematic” — чистая правда (про неё, так-то, тоже это писали, но ей-то двадцать четыре всего, а Заку по её оценкам примерно сколько-то много), но подумать про это дальше сквозь дымку алкоголя и того знаменательного момента, когда Зак лезет ей в трусы, она не успевает.
После они лежат в пледе под проекцией звёздного неба, и Зак гладит её по голове и снова тыкается в какую-то игрушку попеременно с чтением каких-то рабочих документов на планшете, а Джонни наконец-то достаточно трезвеет.
— Я уволена, да? — она резко садится, и плед сползает с её плеч, пока она неловко чешет голову. — Мне на фомореддите сказали, что спать с начальником — это очень плохо.
Зак поворачивается на неё, заправляет кудрявую прядь за ухо и удивлённо хлопает длинными ресницами.
— Ты на контракте, я не могу тебя уволить, — он зевает и отвечает тем же будничным тоном, которым спрашивает, ей три ложки коньяка в чай или две перед тем, как налить четыре. Потом задумывается на секунду, потом продолжает: — Ладно, я СЕО, я могу тебя уволить. Ты хочешь уволиться?
Что Джонни хочет — это сделать вид, что размышляет, но получается плохо, и она сразу выпаливает “не хочу”. Биг Джонни, который уже успел проползти в комнату через вентиляцию, прыгает ей на колени, и она прижимает его к голому животу и утыкается в него головой. Потом бурчит ему в холку, повторяя: “не хочу”.
— Тогда не уволена, — смеётся Зак и мягко гладит её по растрёпанной рыжей голове.
Когда она рассказывает обо всём Лю-гэ, он даже не удивляется. Только устало потирает глаза и что-то записывает в свой ежедневник, и просит сообщить, если что-то пойдёт не так, как она того хочет. И говорит, что его в ФОМО нанимали работать на неё. Джонни почему-то чувствует себя виноватой, но кивает и тащит его в хотпот — за счёт компании, разумеется.
~~~
На финальной встрече с Заком Джонни хлюпает носом, расторгает контракт и говорит, что уходит в ДОС. Они лежат на животах друг напротив друга, и Зак подвигает к ней по пушистому ковру планшет, где надо расписаться и отпечатать палец.
— Рад, что про это узнал раньше, чем меня спросили журналисты, — Зак смеётся и качает ногами в воздухе, пока Биг Джонни пытается сожрать помпоны на его тапочках. — Заходи в гости, если захочешь.
— Не знаю, будет ли время, — Джонни расписывается, отпечатывает свою руку и лапу Биг Джонни и утыкается лицом в ковёр. — И не знаю, пустят ли.
— Микки-то? — Зак хмыкает и, кажется, что морщится. Такие хмыки у него либо про комиссию обычно, либо про Янь Мо. — Микки не пустит. Но если захочешь, я подпишу тебя обратно. Где-нибудь через полгодика. Пойдёт?
Джонни только тяжело вздыхает. Они лежат ещё какое-то время, они пьют последний чай — ей нельзя алкоголь, но она никогда нормально руководствам на таблетках не следовала, — и она уходит.
~~~
Возможно, ехать сюда спустя два дня после Зака — плохое решение, но и Джонни никогда не позиционировала себя специалисткой по хорошим. По крайней мере в плане людей и нахождения в обществе. Возможно, надо было рвануть на хайкинг недели на две, чтобы без телефона, но с палаткой и тремя кило сушёной говядины, но у неё завтра две пресс-конференции в ДОСе и три встречи по её геройскому образу и маркетингу. Возможно, поэтому ехать сюда спустя два дня — единственное возможное решение.
— Ты же можешь напечатать? — она выпячивает нижнюю губу в благоговейном миксе обиды и насмешки. — Тап-тап по клавиатурке на телефончике. Даже Биг Джонни умеет простые сообщения настукивать.
‘Не могу’ горит на экране после пары секунд, и Ван И вздыхает, двигая телефон обратно к себе. Она смотрит на его руки — почти без шрамов, ухоженные, бледные. Если и руки убийцы, то какого-то прикольного, возвышенного. Не мясника с пятой улицы.
— Не можешь или не хочешь?
Ван И поднимает на неё взгляд со стола, очень уставший и очень тоскливый. Собачка под дождём бедолажно смотрит на свет в окошке дома напротив, вот этот уровень визуальной подачи. Ван И вздыхает снова, и в этот момент почему-то особенно чувствуется, что ему под-за сорок. Возможно, потому что проступают морщины в уголках глаз и вокруг носа, когда он морщится. Возможно, потому что она бойкая девчонка, которой всё ещё не тридцать, а он, что бы там в соцсетях ни писали, уже даже не мужик, а самый настоящий дядька. Зак вот не дядька, например, Зак — угарный. Но Джонни и так нравится.
Она, видимо, зависает на какое-то нормальное количество времени, потому что Ван И машет перед её лицом рукой. Он открывает снова заметки на телефоне и начинает печатать, и она видит сначала снова “физически не могу”. Потом он пытается напечатать что-то ещё и прокашливается, и она смотрит на всё те же руки, и как через пару иероглифов его пальцы сводит.
Факты следующие: у Джонни гипермобильность, и как болят руки — охуеть как болят! сильно! неприятно! — когда вот так защемляет суставы, она знает хорошо, это раз. Джонни — эмпатка, это два. И три — Лю-гэ же сказал, что надо действовать решительно. Руку на плечо положил, поправил, как и всегда, ей лямку на спортивной майке и сказал: надо таранить, Джонни. Ты если будешь переть, сказал, тебя ничего и никто не остановит. Потом сказал, что они опаздывают на ивент в зоопарке, правда, и это было менее классно, но в остальном отлично.
Она смотрит на Ван И, Ван И смотрит, как она накрывает его левую руку своими двумя и аккуратно начинает разминать ему пальцы, фалангу за фалангой. Ван И дёргается, но делать ей это позволяет. Она вспоминает, как разминала так руки папе, и становится как-то совсем плохо. Потому что с Ван И ей, как она успевает подумать в предыдущую неделю, хочется пососаться в уголочке и, возможно, уложить его в кровать после третьей или четвёртой встречи — свидания, Джонни, в таком случае это всё ещё называется свидания. Думать про папу в такой ситуации как-то совсем неприлично. Про Зака — тоже. Про Лю-гэ — как-то всё ещё виновато, особенно после того, как он ушёл за ней из ФОМО.
— Руки у тебя такие сухие, ещё суше, чем у меня, — вздыхает Джонни, а потом тем же обыденным “привет-как дела-нормально” тоном продолжает:
— Давай сходим в бар, а потом ко мне. Или просто ко мне. А потом на свиданку. Завтра можешь?
Каждое её слово сомнительно совпадает с тем, как Ван И сползает по стулу, а потом оказывается головой на столе и тяжело-тяжело вздыхает. Джонни думает — ну… она всё равно в выигрышной позиции: Ван И головой на столе, а рукой — всё ещё у руках её собственных. Этой же его рукой в своей Джонни подзывает официантку, за эту же руку тянет его на более тихую улицу и жмёт к стене.
— Ну так в бар или ко мне? — она жмётся сиськами в спортивном лифчике к его кашемировой водолазке, кладёт его руки себе на талию и улыбается — широко-широко и очень по-доброму. От всей души улыбается. Лю-гэ бы поставил ей лайк в мессенджере гордился. Наверное.
Ван И в ужасе смотрит куда-то над ней и поднимает руки ей на плечи, чтобы легонько оттолкнуть, достать телефон и показать ей в заметках с опечаткой натыканное “ты уврена?”. Джонни с важным видом кивает, чтобы показать, что она очень уверена. Ван И вздыхает, о чём-то думает пару минут, и его руки медленно возвращаются ей на талию. В бар они не едут, к Джонни не едут тоже, но зато едут в квартиру Ван И в дальнем спальном районе — и на локацию в мессенджере Лю-гэ ставит совсем не лайк, а знак вопроса.
“я с ван и”, — печатает она, пока они молча едут в лифте.
“ну ты понял”, — добавляет она, когда пытается одной рукой стянуть с себя полузашнурованные кеды. Джонни прямо видит лицо Лю-гэ перед глазами, когда читает его “я приеду утром тебя забрать”.
В ответ она шлёт стикер с собой, а телефон летит куда-то в диван.
“будь осторожна” она до утра уже не читает.