Chapter Text
Автор обложки Bnnlvr
Глава 1
Гюстав прекрасно понимает: вся беда в том, что у него нет забора.
Точнее, такого, от которого был бы толк. Дома и улицы в Люмьере настолько старые и обжитые, что границы, когда-то выложенные кирпичом, деревом и камнем, теперь лишь угадываются по приветливым табличкам в густой траве или по живым изгородям – ровно такой высоты, чтобы было удобно передать соседу тарелку с едой или чашку кофе. Сами коттеджи здесь строили маленькими и уютными, зато земли позади них не жалели, оставляя простор для огородов и неспешных чаепитий на солнышке.
Двор Гюстава – это хаос из разросшейся травы и булыжника, где деревья щедро осыпают листвой кованую скамью и пару стульев. Когда-то в глубине участка, там, где он вплотную подступает к бескрайним лесным просторам, стоял забор. Однако за последнее столетие он сгнил и рассыпался в прах; теперь о нем напоминают лишь редкие столбики, торчащие из кустов, да и те легко пропустить.
Единственным знаком возврата в цивилизацию для сошедшего с тропы путника служит внезапно вырастающая кирпичная стена мастерской Гюстава. А также долетающие с другой стороны дома звуки небольшой улицы: детский визг, звон городского колокола. Или же, если Гюстав дома, – скрежет и стук обрабатываемого металла.
Туристы в Люмьере – птицы редкие, несмотря на идиллические переулки и просоленную ветрами гавань. Для одних городок слишком удалён, для других – слишком тих; здесь нет ни красок, ни лоска, ни азарта Парижа. Однако время от времени Гюстав, работая в мастерской, слышит слишком громкие голоса, хруст веток или лай чужой собаки, и ему приходится выходить, чтобы вежливо указать заблудшим дорогу к более исхоженным тропам.
Поэтому он так удивляется, когда однажды, выйдя из мастерской, обнаруживает незнакомку, пробравшуюся в самую глубь его двора, почти к окнам дома. Девчонка – тощая, угловатая, с густой копной рыжих волос, одета по-мальчишески: в пятнистые льняные штаны и блузку с закатанными рукавами. Она сидит в сорняках спиной к Гюставу и начесывает пузо толстому коту, который перекатывается с боку на бок от удовольствия.
Франсуа – местный казанова и гроза района, особенно когда дело касается почесушек и дармовой еды. Гюстав и сам не раз становился жертвой этого маленького хитреца, когда шел по делам: кот просто падал ему под ноги и вопил до тех пор, пока не получал желаемого.
— Привет, — говорит Гюстав вполне дружелюбно.
Девочка вздрагивает так сильно, что Франсуа пулей улетает в кусты. Она оборачивается, и у Гюстава внутри всё холодеет и наливается свинцом.
Она совсем юна, скорее подросток. На лице – маленькая бумажная маска, которая не сильно скрывает жуткие шрамы и пустую правую глазницу.
— Ох, — выдыхает Гюстав, чувствуя легкое головокружение. — Прости, я не хотел тебя напугать…
Но девочки уже и след простыл: она срывается с места и исчезает в тёмной чаще леса столь же стремительно, как Франсуа, но при этом – в абсолютной, мёртвой тишине.
По воскресеньям Гюстав обедает с друзьями в единственном кафе Люмьера. Это именно такое место, какое ожидаешь найти в провинциальном приморском городке: эркеры в кружевных занавесках и аккуратные круглые столики, уставленные серебром и пирожными. Один столик всегда зарезервирован для них – спасибо вялотекущему роману его сестры с молодым владельцем заведения. Им всегда достается лучшее место у залитого солнцем палисадника.
И это, как мучительно осознает Гюстав, не подлежит обсуждению.
Он старается соответствовать. Надевает рубашку без масляных пятен, как может приглаживает кудри. Ему пока не дается искусство закалывать пустой рукав так, чтобы тот не разматывался к середине дня, но его уверяют, что этот навык, как и всё в его восстановлении, появится со временем. Впрочем, выбора у него всё равно нет – придётся учиться.
«Надо привыкнуть, — звучит в голове голос Эммы, твердый, каким он бывает, когда она сдерживает слёзы. — Только и всего, Гюстав. Это не конец света. Просто… начало чего-то нового».
Гюстав остервенело чистит зубы и старается заглушить чувство вины за благодарность судьбе, оставившей ему рабочую руку. Но вина всё равно гложет его, подобно фантомным болям в отсутствующей конечности.
Он выходит в свой совершенно новый мир и идет в кафе к друзьям. День стоит чудесный, солнце греет кожу. Воздух полон запахов моря и цветов, поднимающихся к городским холмам от набережной. Сегодня там многолюдно – влюбленные пары и семьи наслаждаются выходным днем. Гюстав идет по улице, заставляя себя встречать взгляды знакомых. В ответ на их нерешительное сочувствие и вежливые банальности на его лице поочередно сменяют друг друга натянутая улыбка и невольная гримаса. Он старается не замечать, как они замечают его руку. На главной площади проще: толпа гуще, и легче раствориться в шуме и красках.
— А вот и он! — восклицает Сиэль, завидев его, и отталкивается от стены. Она одета легко: белая блузка и юбка, струящаяся на ветру и подчёркивающая красивые смуглые ноги. — Опаздываешь с шиком, как и всегда.
— Вообще-то, я вовремя, — парирует Гюстав, демонстративно сверяясь с карманными часами, а затем наклоняется поцеловать её в щеку, и проходит дальше к Люнэ, которая встречает его улыбкой и ямочками на щеках.
— Брюки? — поддразнивает он её. — В такую жару?
Люнэ морщит нос:
— Мне потом в книжную лавку. Родители решили переставить всё в подсобке, и меня записали в «добровольцы». И вообще, — добавляет она лукаво, — ты ведь и сам в брюках, разве нет?
— Не по своей воле, — подмигивает он. — Если б мог, я бы из юбок не вылезал. Люблю, знаешь ли, когда ветерок обдувает лодыжки.
Он делает легкий пируэт. Шутки и поддразнивания даются ему без труда, вопреки всему. Когда Сиэль смеется, и её глаза сияют, несмотря на тёмные круги от усталости под ними, это кажется почти победой.
В кафе ритуал продолжается. Приносят кофе и торт. Солнечные лучи слишком резко бьют в лицо, и Гюстав разворачивает стул прочь от окна. В кафе пахнет мукой, сдобой и едва уловимо – пылью. Лео, протирающий витрину за стойкой, ловит взгляд Гюстава и приветливо, чуть смущенно улыбается.
— Ой, рукав, — говорит Сиэль.
Он опускает взгляд. Чёрт, всё-таки размотался.
— Я поправлю, — говорит она с улыбкой. Гюстав пристально смотрит на Люнэ и внимательно слушает её жалобы на родительскую книжную лавку, пока осторожное подергивание ткани не прекращается и Сиэль, довольная работой, не откидывается на спинку стула.
— Кстати, — говорит Люнэ, возвращая Гюстава в настоящее, в поток шума и цвета, прочь от звона в ушах. — В поместье кто-то въехал.
— Да ну? Правда? — искренне удивляется Гюстав.
Поместье Люмьер, памятник иной эпохи, стоит выше на холмах, гранича с лесом и собственными одичавшими угодьями. Одиннадцать спален, несколько ванных и столько гостиных, чайных и залов для приемов, что их хватило бы даже самым взыскательным светским львицам. Однако поместье пребывало в запустении с тех пор, как скончался последний из его законных владельцев – генерал каких-то там войск из давно минувших времен. После этого хозяева у дома менялись один за другим, и весьма стремительно: вдова, искавшая уединения, умершая через пять лет после переезда; поэт, разорившийся и изгнанный с большим скандалом год спустя. Одно время предприимчивые люмьерцы пытались обустроить в оранжерее ресторан, но из-за безденежья и отсутствия клиентов затея провалилась, оставив после себя лишь пыль и запустение.
Светлое, словно выбеленная солнцем кость, трехэтажное здание с каменной террасой, опоясывающей пустую громаду фонтана – поместье Люмьер стояло заброшенным уже добрых восемь лет. Мебель внутри была укрыта чехлами и тремя слоями пыли, а сады давно одичали, утратив и след былого изящества.
— Целая семья, — кивает Люнэ, — и прислуга, хотя их куда меньше, чем можно было ожидать для такого огромного дома.
— Ты их уже видела?
— Отца, — она поджимает губы, задумчиво помешивая кофе. — Он заходил в лавку. Сказал, что библиотеку в поместье разграбили – бог знает когда, – и искал книги для своих детей. Странно, как по мне. Деньги у него явно водятся, не пойму, почему они не привезли ничего с собой.
— Может, начинают жизнь с чистого листа? — великодушно предполагает Сиэль.
— С очень чистого. Он был с камердинером, и я слышала, как они обсуждали покупку новой мебели, утвари… всего нового.
— Греешь уши, Люнэ? — улыбается Гюстав. — Я думал, это ниже твоего достоинства.
Она фыркает:
— Информация лишней не бывает. К тому же, это первые новые лица в городе за целую вечность. Разве можно меня винить за любопытство? Люмьер – такое скучное болото, что просто тошно.
Гюстав и Сиэль переглядываются. Это секрет Полишинеля: Люнэ постоянно ссорится с родителями, отчаянно мечтая уехать в Париж, на континент, стремясь познать всё то многообразие, которое предлагает мир за пределами их городка. Но всякий раз, когда друзья пытались выяснить, кто же её держит – родители или она сама, – всё неизменно заканчивалось ледяным молчанием, которое затягивалось на долгие дни.
Лучше не настаивать.
— Значит, дети? — меняет тему Сиэль. — Интересно, увижу ли я их в школе.
— Судя по его покупкам, они не маленькие. Разве что они и впрямь невероятно искушенные читатели для своих лет.
— Я пригляжу за списками поступающих. Скажу, если кто появится.
— А я буду сидеть здесь и есть этот торт, — с напускным благородством заявляет Гюстав, — пока вы будете излагать все подробности.
Люнэ снова улыбается, на щеках играют ямочки.
День просто прекрасный.
Девочка приходит снова, когда Гюстава выворачивает наизнанку прямо в саду.
Он знал, что это случится, ещё до того, как добрался до дома. Сиэль мимоходом бросила какой-то комментарий, – мол, нужно что-то рассказать Пьеру, – а потом осеклась и побледнела. Люнэ так резко перевела разговор на какую-то ерунду, что Гюстав удивился, как остальные посетители кафе не замерли с открытыми ртами.
Дорога домой была пыткой. Сердце колотилось как бешеное, рука тряслась и немела. Он трижды пытался попасть ключом в замочную скважину, пока желудок не скрутило, и ключи с глухим стуком не упали на землю. Его коттедж стоит на людной улице, прохожие начнут пялиться ещё хлеще обычного… Спотыкаясь, он бросается на боковую дорожку, огибает дом, а затем опустошает желудок в окружении собственных сорняков.
Когда всё заканчивается, он стоит, хватая ртом воздух и дрожа всем телом, словно новорожденный жеребенок. Поднимает глаза – и видит девочку. На этот раз она стоит на границе его участка, там, где тёмный подлесок переходит в редкие кусты его сада. Одета почти так же, как и в прошлую их встречу: мужские брюки, блузка. В этот раз на ней ещё и небрежно расстегнутый жилет. Встретившись с ним взглядом, она вздрагивает, но теперь не убегает. Просто нерешительно мнётся, пока Гюстав, заливаясь краской, вытирает рот и отступает от кустов, в которых его скрутило.
— Э-э… — произносит он, совершенно растерявшись.
Он не знает, что сказать.
— Я не знаю, что сказать, — признаётся он ей. — Что этикет предписывает делать, когда застаешь кого-то за расставанием с обедом?
Девочка слегка наклоняет голову. Гюставу не разглядеть выражения ее лица с такого расстояния, тем более через маску, но ему кажется, что она едва заметно улыбается.
— Франсуа сегодня нет, — замечает он, махнув рукой. — Я про кота. Наверное, убежал в гавань клянчить улов у рыбаков. Обжора, — он издает смешок, который больше похож на тяжёлую одышку. Ему больно.
Девочка смотрит на него изучающе, а затем медленно приближается – осторожно, словно давая возможность прогнать её. Движения её неловки, она робко прижимает локти к телу. Гюстав видит, как она смотрит на его пустой рукав, и уверен – она замечает, что он смотрит на её лицо. Что-то проскальзывает между ними. Невысказанное понимание. Для него это – как глоток свежего воздуха.
— Я Гюстав, — представляется он.
Она моргает, глядя на него единственным бледно-голубым глазом, в котором горит любопытство. Кажется, она хочет что-то сказать, но из-под маски вырывается лишь сухое, сиплое карканье. Она тут же отворачивается, сгорая от стыда, и сердце Гюстава сжимается.
— Нет-нет, всё в порядке! Погоди, у меня в мастерской кажется есть… секунду!
Он и сам толком не знает, что заставляет его поспешно уходить прочь от неё, вглубь сада, к приземистому кирпичному строению, наполовину заросшему вьюнком. Какое-то странное беспокойство подгоняет его – страх, что девочка уйдет, пока он ищет. Он сам не понимает, почему это так важно. Мастерская встречает его прохладой, полумраком и густым запахом машинного масла. Игнорируя предмет, занимающий большую часть комнаты, Гюстав роется в ящиках верстака, пока не извлекает свой трофей: блокнот и огрызок толстого карандаша.
Выбежав обратно в сад, он испытывает огромное облегчение: она всё ещё там. Девочка сидит за кованым столом в тени и лениво перебирает сухие опавшие листья.
— Вот, — говорит он с напускной веселостью, подходя к ней уже спокойнее. Когда она испуганно вскидывает голову, он замирает на почтительном расстоянии и показывает свою находку. — Это поможет?
На лице девочки сменяются эмоции: что-то вроде насмешки, затем стыд, страх и, наконец, горькое, тяжёлое смирение. Она нервно кивает, и Гюстав осторожно кладет блокнот на стол. Помедлив, он садится напротив, старается придать себе нормальный, располагающий вид, и ободряюще улыбается.
— Не самая совершенная система, признаю, — говорит он, — но я, увы, не владею… языком жестов? Полагаю, мне придётся выучить его, раз уж вы – наша новая соседка. Из поместья, верно?
В том, что у Гюстава нет забора, есть ещё один нюанс: его дом стоит всего в паре минут ходьбы вверх по лесистому холму от садов поместья. Гюстав подозревает, что когда-то его скромный коттедж принадлежал смотрителю тех угодий. Теперь, когда девочка сидит совсем рядом, он видит: несмотря на странный фасон, её одежда сшита из дорогой ткани, а на запястье поблескивают изящные часики, которые стоят больше, чем Гюстав зарабатывает за год, перебиваясь случайными подработками в городе.
Девочка снова кивает, капельку расслабляясь. Затем, взглянув на блокнот, придвигает его к себе и берет карандаш.
«Ничего», — пишет она. — «Я его тоже не знаю».
Увидев недоумение на лице Гюстава, она добавляет: «Язык жестов».
— А-а, — тихо произносит он. — Значит, это… недавно произошло?
Он неопределенно обводит её жестом. Шрамы, глаз. Безнадежный надлом её узких плеч.
Взгляд девочки прикован к бумаге. Теперь она просто черкает – выводит свинцовые спирали, которые становятся всё больше и жирнее. Её единственный глаз покраснел и подозрительно блестит.
— У меня тоже, — импульсивно произносит Гюстав едва слышным шепотом.
Голубой глаз замирает на нем, полный невольного интереса, и тут же опускается к его плечу, к искусно подколотому рукаву.
— В прошлом году, — продолжает он. Сам не зная, зачем. — Я попал в… аварию. Вместе с другом. Он, э-э... — Гюстав сглатывает так тяжело, что уверен: она слышит, как в этой тишине отчетливо щелкает его сдавленное горло. — Он не выжил.
Её плечи вновь обреченно поникают. На лице отражается внутренняя борьба. Снова чувство вины, страх и – стыд. А затем в мягком повороте головы проглядывает сочувствие. Она долго и печально смотрит на Гюстава, потом перелистывает страницу. Начинает что-то писать, замирает, воровато поглядывая на него, и яростно зачеркивает написанное. Выводит на новой строке крупными буквами:
МАЭЛЬ.
— Маэль, — Гюстав мягко улыбается. — Очень приятно.
Она колеблется, а затем снимает маску. Вокруг рта и на горле шрамы ещё глубже, но она совершенно точно улыбается – пусть это и кроткая, потаенная улыбка. Маэль снова склоняется над блокнотом:
«У тебя есть какие-нибудь книги?»
Это становится своего рода ритуалом, хотя четкого расписания у них нет.
Иногда Маэль заглядывает, когда Гюстав дома, и стучит в заднее окно, пока он не выйдет. Тогда они садятся в тени дерева, положив перед собой очередную книгу, которую им предстоит обсудить. Иногда он работает в мастерской, и она проскальзывает в прохладную темноту, словно тень, забирается на верстак и наблюдает за ним в жутковатой, почтительной тишине. Иногда Гюстав возвращается домой и находит на скамье рисунок – забавные каракули: то человечек с роботизированной рукой, то сама Маэль в рыцарских доспехах. Он прикалывает их над своим рабочим столом рядом с чертежами и фотографиями близких.
Случается, дома у Гюстава кипит жизнь: его подмастерья галдят в саду, возбужденно и наперебой хвастаясь друг перед другом своими последними работами. Он ловит её взгляд в такие моменты – в ней борется любопытство и страх перед этой суетой. Маэль замирает в тени деревьев, а потом исчезает, возвращаясь под защиту поместья.
Какой бы странной ни была дружба, завязавшаяся у Гюстава с этой девочкой, та явно не намерена ни с кем ею делиться.
Он открывается друзьям, хотя поначалу собирался держать всё в секрете. Это случается само собой: Люнэ замечает рисунок, который Гюстав ещё не успел унести в мастерскую. На нем Маэль и Гюстав пускают молнии из ладоней. Что-то в этих линиях заставляет его подозревать, что она владеет карандашом куда искуснее, чем хочет показать. Детская манера её рисунков кажется какой-то нарочитой. Люнэ изучает набросок, а затем переводит взгляд на него, изогнув бровь безупречной тёмной дугой, и Гюстав осознает: его раскусили. Он увлеченно рассказывает обо всем подругам за их обычным столиком в кафе, а Сиэль кивает про себя, будто новость ничуть её не удивила.
— В школу заходил кто-то из их прислуги, — объясняет она. — Маэль, должно быть, младшая. Сказали, что по возрасту она немного старше моих учеников, но пропустила некоторое время из-за травмы. Спрашивали про репетиторство.
— И ты согласилась? — спрашивает Люнэ.
— Раньше бы не взялась, но сейчас… — непроизнесенное «после аварии» оседает в желудке Гюстава свинцом и маслом. — Было бы неплохо. Хоть чем-то занять время. К тому же, — добавляет она с внезапным весельем, заставляя свои губы растянуться в задорной улыбке, — это шанс разведать, что там в поместье. Всегда хотела взглянуть на него изнутри.
— Разделяю твой энтузиазм, — отзывается Люнэ, — правда, теперь уже меньше, раз уж библиотека, как оказалось, пуста. Её отец заказывает книги целыми фургонами. Мои родители просто светятся от счастья.
Гюстав размышляет о том, что Маэль никогда не приносит книг из поместья; она вполне довольна его потрепанными изданиями в мягкой обложке – низкопробными приключенческими романами и дешевыми детективами, которые он накупил, чтобы хоть чем-то занять себя, когда стал плохо спать по ночам.
— Странно, что мы не видим остальных членов семьи в городе, — замечает Люнэ. — Прошел уже месяц.
— Неужели так долго? — удивляется Гюстав.
— Они богачи, Люнэ, — смеется Сиэль. — Такие, как они, не шатаются по деревенским лужайкам. Им всё приносят на блюдечке в их уютные гнездышки, чтобы им не нужно было якшаться с такими, как мы.
— За исключением отца семейства, — уточняет Гюстав.
— И Маэль, — соглашается Люнэ.
— Не знаю, можно ли считать торчание на заднем дворе у Гюстава «выходом в свет», но признаю твою правоту. Может, приведешь её как-нибудь на обед, Гюстав? Я бы поговорила с ней о занятиях лично, узнала, на чем прервалось её обучение.
Рассказывая подругам о Маэль, Гюстав упомянул и о том, что она пережила травму, но не стал уточнять, какого рода это увечье.
— Вряд ли она будет в восторге, — признаётся он. — Но я передам.
— Большего я и не прошу, — миролюбиво отвечает Сиэль, подливая ему кофе – ведь он не может держать кофейник одной рукой.
Выйдя из кафе, они обмениваются прощальными словами прямо на улице. На Люнэ снова брюки – видать, в книжном дел невпроворот. Сиэль одета скромнее: темно-серое пальто поверх платья, волосы убраны.
— Я пойду к нему сегодня, — тихо говорит она Гюставу, когда Люнэ скрывается из виду.
Гюстав напрягается. В горле становится тесно, не продохнуть.
— Не говорила заранее, потому что знала: ты изведёшься за обедом. Хотела, чтобы ты поел спокойно, — она смеется, и в этом смехе – полувздох. — Это не обязанность, Гюстав. Просто предложение. Я не настаиваю.
Он не может вымолвить ни слова. Ему кажется, что на его лице застыла кроткая улыбка, которую он не в силах согнать. Его взгляд остекленел и прикован к дороге, по которой ушла Люнэ. Мимо проходят люди – словно течения мимо камней, словно вода в океане, словно пена на его руках…
— Гюстав.
Рука Сиэль сжимает его предплечье, возвращая ему чувство реальности. Он моргает, делает вдох и замирает, глядя на неё сверху вниз.
— Всё хорошо, — мягко говорит она. И он знает, что она не лжёт. Сиэль всегда говорит правду. Она всегда добра, терпелива и понимает всё без слов. Ни единого упрека. Ни капли злобы.
Даже когда Гюстав очнулся в больнице, и она сказала ему, что он спасся. Что его нашли на берегу.
А Пьера – нет.
— Я не могу, — наконец выдавливает он, стискивая челюсти, чтобы не дать воли подступающим слезам. — Прости, Сиэль, я… не сегодня, я не могу… я…
— Тише, тише, — она снова обнимает его, притягивая к себе так, что он утыкается подбородком ей в макушку. — Всё в порядке. Я серьезно, Гюстав, ты не обязан.
— Но я…
— Это просто камень в саду, — она всхлипывает сквозь смех. — С высеченным на нём именем. Это не он. И ты не оскверняешь его память тем, что понимаешь это. Честно говоря, я и сама не знаю, зачем хожу. Просто… так надо, мне кажется. Вроде как моя обязанность. Я не жду от тебя того же. Я лишь…
Гюстав замирает, крепко зажмурившись. Он ждет неизбежного: её разочарования, горечи и обиды.
— …я просто хочу, чтобы тебе стало легче, — шепчет она ему в плечо.
Гюстав плачет беззвучно, а Сиэль прячет его лицо от мира, пока он не успокаивается. Затем она вытирает его слёзы ладонью, целует в щёку и улыбается, пока они не расходятся в разные стороны.
Гюстав стоит в гавани, глядя на кружащих чаек и слушая шум прибоя, когда замечает незнакомца. Пожилой господин, преисполненный достоинства и, судя по всему, состоятельный, хотя и одет по-летнему: рубашка без пиджака и жилет цвета ржавчины. Он стоит у пирса, опираясь на трость и положив вторую руку на перила. Седые, растрепанные ветром волосы и блеклые глаза, устремленные в бесконечную пустоту горизонта. Шагах в двух за его спиной замер человек – ровесник первого, но в одежде куда более простой. Руки его учтиво сцеплены в замок. Камердинер.
Гюстав делает свои выводы.
— Вы из поместья, верно? — приветствует он их, повышая голос, чтобы перекричать шум волн, и протягивает руку. — Гюстав Дюкасс. Добро пожаловать в Люмьер.
Незнакомец растерянно моргает; голос Гюстава вырвал его из собственных мыслей. Лицо суровое, но не злое. При рукопожатии его ладонь оказывается прохладной. Гюстав видит, как тот изучает его: рабочую одежду, пустой рукав, небрежную щетину.
— Ренуар, — с тенью улыбки представляется пожилой господин. — Благодарю вас. Я нахожу это место весьма приятным. Мирным, — добавляет он задумчиво.
— Некоторые сказали бы «скучным», — усмехается Гюстав. — Но лично мне это по душе. Родители моей подруги держат книжную лавку – вы определенно обеспечили им выручку на год вперед. А я механик по профессии.
Сам не зная зачем, Гюстав добавляет:
— Если в старом доме что-то из техники забарахлит, я с удовольствием загляну и посмотрю.
— О? — голос Ренуара звучит легко.
Гюстав краснеет:
— Я не к тому, что... хм… Вряд ли вам это нужно, уверен, вы и без моих слов уже обо всем этом позаботились. Просто я тут привык быть на побегушках у всей округи. По крайней мере, задачи в поместье могут оказаться поинтереснее, чем ковыряние в старых тостерах.
Эти слова, по крайней мере, вызывают улыбку на лице пожилого господина, пусть та и остаётся настороженной.
— Я буду иметь это в виду. Спасибо, месье Дюкасс. Вы давно здесь живёте?
— Всю жизнь. И родители мои тоже – говорят, мы здесь уже несколько поколений. Что-то вроде местной достопримечательности. Или сорняка.
— Или краеугольного камня, — возражает Ренуар. — И это… не препятствует вашему ремеслу?
— Что именно? — не понимает Гюстав.
Ренуар медленно переводит взгляд на его плечо. Ах, вот оно что.
— Вообще-то, — Гюстав издает смешок и внезапно осекается, не ожидая от себя такой реакции. — Я... хм. Я лишь недавно снова за всё это взялся. Стал немного медленнее, но ведь половина успеха – это мозги, а они меня пока не подводят.
От собственного хвастовства ему становится тошно, но внутри вспыхивает резкое осознание: он не может ударить в грязь лицом перед этим аристократом и его суровым помощником.
— Просто нужно немного приноровиться, только и всего.
— Приноровиться, — кивает Ренуар, снова глядя на океан.
Гюстав внезапно вспоминает Маэль – о её безмолвном стыде и о том, что она так и не смогла освоить язык жестов. Он задается вопросом: не о ней ли в этот самый миг думает и Ренуар? Гюставу кажется странным, что он до сих пор не упомянул о девочке, о её визитах в сад, о её хриплом, неловком смехе, который порой удивляет даже её саму.
Над ними с криками кружат чайки, надеясь на подачку.
— Мне пора возвращаться, — внезапно говорит Ренуар, должно быть, заметив что-то вдалеке на берегу. — Супруга наверняка уже заждалась. Был рад знакомству, месье.
Они снова пожимают руки. Хватка Ренуара тверда и уверена; выражение лица – сама вежливость, и не более того.
— Взаимно, — Гюстав провожает его взглядом: размеренная походка, каждый удар трости эхом отдается в воздухе, пока звук волн не берет верх.
Внезапный лай привлекает его внимание, и он видит терьера, несущегося по пляжу, взрывая лапами мокрый песок. За собакой идет молодой мужчина с палкой в руке, он удаляется от Гюстава, навстречу ветру.
Что-то тёплое касается его щиколотки. Он опускает взгляд: Франсуа вьется у его ног, требовательно мяуча и выпрашивая угощение.
— Я на днях встретил твоего отца, — как бы между прочим замечает Гюстав, прислонившись к верстаку.
Он не может объяснить, откуда знает, что Маэль переступила порог мастерской – порой она делает это так тихо, что он пугается. Ему кажется, её это забавляет – проверять, как громко он взвизгнет от неожиданности. Но в этот раз он её почувствовал. Возможно, из-за движения воздуха. Тепло солнца, льющееся сквозь открытую дверь, приносит с собой новый аромат – смесь выдержанного алкоголя и сухих трав, терпкая и дурманящая. Ему кажется, что именно так пахнет само поместье. Трудно представить Маэль среди бархатной обивки и полированного дерева – здесь она спутавшийся клубок леса, с ветками в волосах.
Он произнес эти слова без задней мысли, но она замирает на полушаге, глаз расширяется от паники, лицо становится бледнее обычного. Гюстав тут же выпрямляется, извиняясь:
— Это... я ничего ему не говорил, если ты об этом переживаешь. Я просто наткнулся на него. Он был очень вежлив.
Ему вдруг приходит в голову, что не все семьи одинаковы. Бывают отцы, безупречно учтивые на людях, и совсем иные под крышей собственного дома.
Маэль всё же расслабляется, но лишь немного. Лицо искажается от досады, она шарит по карманам жилета и достает блокнот Гюстава, в котором почти не осталось чистых страниц.
«Прости. Просто хотелось свободы, подальше от дома. Papá желает добра, но он слишком опекает. Я не хочу, чтобы он всё испортил».
Видимо, Гюстав зря беспокоится. В том, как Маэль выводит слово «Papá», чувствуется любовь.
— Испортил «всё»? — спрашивает он.
Маэль моргает и пишет: «Моё тайное убежище.».
Гюстав невольно улыбается, пусть и грустновато. Его дом не впервые становится убежищем. Возможно, дело в просторе, а может, в самой сути мастерской – месте для творчества и воображения, скрытом от остального мира. Сюда не раз во внеурочное время прибегали его подмастерья – красные от слёз, расстроенные из-за ссор, недопонимания или неразделенной любви.
“У тебя доброе лицо, — часто говорит Сиэль. — Когда ты не киснешь, разумеется.”
— Я понимаю, — говорит он Маэль. — Но ты проводишь здесь ужасно много времени. Если не хочешь, чтобы отец волновался, может, стоит всё-таки сказать ему, где ты?
Она морщится. Это выглядит забавно и капризно. Гюстав заходит с другой стороны:
— А мама? Она не волнуется?
Реакция мгновенная, и совсем не та, на которую он рассчитывал. Маэль замыкается, деревенеет и отворачивается от него. Перед ним снова та девочка, которую он встретил впервые на краю сада. Холодная, неловкая. Не уверенная в том, что ей здесь рады.
— Значит, только отец, — мягко подытоживает Гюстав.
Маэль не отвечает. Гюстав долго ждет, а затем сдается и возвращается к своему занятию. Точнее, к отсутствию занятий: до этого он просто стоял, опершись на верстак, и сверлил взглядом предмет, занимающий большую часть мастерской.
В конце концов, медленно, в поле его зрения вплывает записка.
«Что это?» — спрашивает Маэль. Она не смотрит на него, просто встает рядом у верстака, подражая ему, и складывает руки на груди.
— Мотор, — отвечает Гюстав. Это признание кажется ему своего рода извинением перед ней. Хотя она и не понимает, почему. — Лодочный мотор, если точнее.
Новая записка: «Он совсем разбит».
— О да. Взорвался, вообще-то. Вентиляция подвела, скопились пары топлива, а Пьер… Пьер был курильщиком.
Он чувствует, как Маэль прижимается к нему, поворачивая голову, чтобы заглянуть в глаза.
— Не то чтобы это была его вина, — шепчет Гюстав так тихо, что едва слышит сам себя. — Система не должна была отказать.
Её голова ложится ему на плечо. Рыжие пряди рассыпаются по его замасленной рубашке. Гюстав почти не чувствует их веса. Он едва ощущает это прикосновение. Рассказывая об этом теперь, он чувствует себя так, словно всё это происходит не с ним. Пытается забыть привкус морской воды и то, как сильно его поразила мощь волн, молотивших по его телу. Онемение рук… руки́… когда он плыл, пока силы не иссякли. Он был в состоянии шока – так ему потом объяснил один из докторов, что чередой сменялись в его палате. Нельзя винить себя за то, что не думал о Пьере – что не помнил о Пьере – пока плыл. Это был шок. Сработал животный, первобытный инстинкт выживания. Никто на его месте не поступил бы иначе.
«Гюстав. Гюстав, дыши. Никто не поступил бы иначе. Гюстав, у тебя есть близкие, с которыми мы можем связаться?»
Легкий хлопок по руке, измятый клочок бумаги. Ещё одна записка.
«Я скажу Papá».
— Спасибо, — говорит он, хотя она по-прежнему не смотрит на него, а он на неё. — Спасибо, Маэль.
Она прижимается к нему плотнее и пожимает плечами.
— Дети болтают о фейерверках, но я не уверена, что это хорошая затея, — говорит мать Люнэ, когда Гюстав заходит в лавку с походной кружкой кофе. Сама Люнэ встречает его благодарной улыбкой из-за прилавка. — О, здравствуй, Гюстав.
— Здравствуйте, мадам, — тепло отвечает он. — Простите, что перебиваю. Слышал, Люнэ сегодня затеяла перестановку на складе, решил принести ей жидкой храбрости. В каком-то смысле.
— Наш человек! — глухо доносится голос отца Люнэ из открытой двери склада.
— О каких фейерверках речь? — спрашивает Гюстав, пока Люнэ выбирается из-за прилавка за своим напитком.
— Для Гоммажа, — отвечает она таким тоном, будто это само собой разумеется. — Он же через две недели.
— Боже, уже?
— М-да, — Люнэ делает глоток и блаженно закрывает глаза. — Повсюду уже только и разговоров, что о конкурсах: на лучший сад, на лучшую выпечку, на лучшую музыку и…
— Музыкальный конкурс! — Гюстав легонько толкает её в плечо. — Будешь играть?
Она неопределенно пожимает плечами. Её мать, делающая вид, что страшно занята стопкой книг, заметно хмурится.
Гоммаж – ежегодный городской фестиваль. Время, когда цветы распускаются во всей красе, а погода стоит самая мягкая. Обычный праздник: танцы, аттракционы, лавки с едой и другие развлечения. Были времена, когда вид разноцветных флажков, растянутых над улицами, наполнял Гюстава радостью, когда он кружился в танце под звездным небом, пока на сцене играли музыканты, а Софи смеялась – заливисто, бесконечно. Сиэль тоже танцевала, разумеется. Теперь никто из них не танцует, а Люнэ лишь пожирает глазами гитару в свете софитов – сам музыкант интересует её куда меньше, чем его инструмент.
— Как думаете, Лео наконец-то сделает моей сестре предложение? — спрашивает Гюстав, просто чтобы стереть унылое выражение с их лиц. — Кажется, это было бы в его духе.
— Фу, публичное предложение, — морщится Люнэ. — Но ты прав, наверняка так и будет.
— Может, прямо посреди конкурса пирогов.
— Или под фейерверки, — смеется она.
Дни идут, и Гюстава удивляет, что к нему до сих пор никто не пришел с требованием объяснений. Он прислушивается, не раздастся ли стук трости, не мелькнут ли в саду седые волосы, но ожидание затягивается – никто не идет. Маэль уверяет, что рассказала отцу, и он верит ей: сначала на её лице застывает угрюмость, которая быстро сменяется забавным раздражением, когда она описывает, как отец метался между беспокойством и недоумением. Он наверняка захочет поговорить с Гюставом – рано или поздно. Просто чтобы понять, что происходит. А может, и нет. Гюставу кажется, что Маэль и её отец обсудили куда больше, чем она рассказывает: после судьбоносного разговора в её поведении появилось что-то самодовольное, будто она выиграла маленькую битву, или даже целую войну.
Гюстав снова начинает работать. Он мотается по городу, вверх-вниз по мощеным холмам, чинит кухонную утварь, газонокосилки, бойлеры и, если повезет, редкие автомобили. По выходным, когда подворачивается заказ, он зовёт с собой подмастерьев, давая им возможность пойти с ним и поучиться делу. Обедает он в компании друзей. Однажды вечером заходит Эмма, и они засиживаются допоздна за вином, пока он не просыпается на диване, полностью одетый, а рядом на полу храпит его растрепанная сестра. У него болит рука. Та, которой нет. Он так и сидит, с кружащейся от боли и похмелья головой, пока Эмма не продирает глаза и не готовит им жирную яичницу с беконом – совсем как их мать когда-то. Уходя, она целует его в щеку и берет обещание, что сегодня ночью он ляжет в постель. А вечером Гюстав выходит в сад и видит там человека.
Ещё один незнакомец. В последнее время их в жизни Гюстава слишком много. Этот – молод, черноволос, на нем простая рубашка и плотные чёрные перчатки. У него тонкое, благородное лицо; он резко оборачивается к Гюставу, стоит тому выйти на крыльцо.
— Здравствуйте, — говорит Гюстав, наполовину устало, наполовину вежливо. — Вы сбились с пути, любезный. Это моя вина, знаю, надо бы всё-таки поставить забор…
— Так вы тот самый механик, — произносит мужчина. Голос ровный, но в нем слышится какой-то подтекст – то ли насмешка, то ли оценка. — Тот, с которым «играет» моя сестра.
— Маэль?
Незнакомец склоняет голову набок с любопытством, а затем улыбается. Улыбка выходит насквозь лукавой, почти издевательской.
— Именно, — подтверждает он. — Маэль. Она у вас?
— В такой час? Конечно нет, — дом Гюстава открыт для всех, кому нужно выговориться, но он знает, что молодых гостей нужно спроваживать домой ещё до ужина. — А что? Она пропала? С ней всё хорошо?
Тревога пронзает его, он сбегает с крыльца в сад, подходя ближе к мужчине – брату Маэль. Тот невольно съеживается при его приближении, но в остальном не отступает ни на шаг. Он одет совсем не по погоде. Вечером с моря на холмы наползает холодный бриз, и его бледная кожа на шее, где ворот расстегнут почти неприлично низко, покрылась мурашками. Гюстав ловит себя на том, что пялится, и вскидывает взгляд, встречаясь с серо-голубыми глазами – точь-в-точь как у Маэль.
— О, сомневаюсь, что она пропала. У неё полно и других лазеек. Мне просто было любопытно посмотреть, куда приведет именно эта, — он демонстративно оглядывает сад. Его взгляд останавливается на мастерской, и на лице на миг мелькает живой интерес, который тут же исчезает, словно ныряющая птица, едва коснувшаяся глади воды. — Вы бы слышали, какой скандал она устроила отцу из-за вас. Он и сам не знал, что делать: то ли тащить вас в участок, то ли жать вам руку – так она расписывала вашу дружбу, — он запинается. — Расписывала в блокноте. В любом случае, это самое длинное, что она «сказала» за долгое время. Полагаю, это можно назвать скрытым благословением.
Гюстав не находит что ответить и лишь переминается с ноги на ногу, мучительно сознавая, что он всё ещё в помятой после сна одежде, небрит и нечесан. Он так и не привел себя в порядок после ухода сестры, проведя день в ленивом забытьи, и теперь горько об этом жалеет: рядом с безупречным изяществом гостя он кажется себе сущим оборванцем.
Но есть в незнакомце и нечто иное. Какая-то затаенная, настороженная неподвижность.
Гюстав вдруг понимает: от этого человека исходит опасность.
— Гюстав, — быстро говорит он, протягивая руку. И это тоже происходит достаточно часто в последнее время. — Ваша сестра иногда берет у меня книги, мы их обсуждаем. Ничего особенно возвышенного: приключенческие романы, фэнтези и всё такое. Но, э-э... Кажется, ей нравится моя компания.
Мужчина смотрит на его руку. Ледяные голубые глаза снова впиваются в Гюстава острым взглядом.
— И, ну… — Гюстав пытается подобрать слова. — Я и сам, пожалуй, рад её обществу.
— Совсем нет друзей-сверстников, Гюстав-Механик? — мурлычет незнакомец.
В воздухе всё ещё вибрирует невысказанная угроза. Гюстав чувствует, что идет по лезвию бритвы.
— Есть парочка, — отвечает он, — но никого, кто бы… — Гюстав колеблется. Незнакомец замечает это и прищуривается, глядя на его дрожащие губы.
— Что?
— Понимал, — едва слышно произносит Гюстав.
Взгляд незнакомца скользит вниз и замирает на пустом рукаве. Гюстав вдруг осознает, что до этой секунды гость туда даже не смотрел. Это открытие приносит странную легкость и почти радость.
Его рука до сих пор протянута.
Мужчина наконец пожимает её. Его перчатка буквально обжигает жаром – странно, учитывая, как легко он одет. Он сжимает ладонь Гюстава легко, нерешительно, почти не прилагая усилий, и тут же прячет руки, будто боится, что тот за них схватится.
— Версо, — бросает он небрежно.
— Приятно познакомиться.
Версо лишь рассеянно хмыкает в ответ, будто его мысли уже где-то далеко. Он пятится, явно собираясь уходить. Гюстав чувствует себя совершенно сбитым с толку.
— Ну… увидимся, я полагаю?
Версо снова неопределенно хмыкает и поворачивается к лесу. И только в этот миг Гюстав замечает это, и его желудок сворачивается, точно змея, завязавшаяся узлом.
За поясом у Версо, со стороны спины, заткнут клинок. Лезвие хищно поблескивает в свете из окон коттеджа, пока его хозяин не исчезает в густых зарослях, сливаясь с тенями деревьев.
— Версо? — окликает его Гюстав, чувствуя нарастающую тревогу.
Но ответа нет – только лесная тьма и свист ветра. Тучи сгущаются, и пахнущее солью небо чернеет в предчувствии ночи. Гюстав спешит в дом и запирает дверь на засов. Затем идет в спальню, закрывает и эту дверь тоже. Впервые за долгое время он садится на кровать и просто смотрит в окно, выходящее в сад. Он не сводит глаз с кромки леса, пока последний луч света не гаснет и ветки не сливаются в единую чёрную массу.
В итоге сон всё же берет над ним верх.
Утром он тщательно моется и бреется. Причесывается. Вновь борется с рукавом, пытаясь воспроизвести то, как ловко Сиэль подкалывала его, чтобы он не болтался.
Спустя десять минут рукав разматывается. Гюстав вздыхает и оставляет всё как есть. На крыльце лежит свежий номер местной газеты. Он стряхивает с бумаги капли росы, и безучастно просматривает заголовки пока готовится кофе.
«LE CONFLIT CONTINUE», — гласит главная передовица, набранная жирным шрифтом, — «ALORS QUE LES VICTIMES DE PEINTRES AUGMENTENT[1]».
Гюстав жует тост и читает дальше, пока солнечные лучи пробиваются сквозь окна, обещая новый, прекрасный день.