Work Text:
ночь – тот же день, просто без света, тихий от отсутствия людей вокруг – и с кошмарами, каждый раз решающими, что эту пустоту непременно надо чем-то заполнить.
но проблемы нет до тех пор, пока ты её не осознаёшь, ведь так? в его распоряжении огромный сад с кучей свободного места, отгороженная площадка с манекенами, десяток клинков разного типа – и толпы сменяющих друг друга воспоминаний, от которых рука держалась за рукоять крепче, а удары были резче. свист воздуха, разрезанного надвое натрое и далее, приятно привычно режет уши. начищенный до блеска клинок отражает лунный свет, почти сияет, следуя вверх и вниз вслед за давно доведёнными до автоматизма движениям рук. следишь за правильной техникой, дыханием, вспоминаешь всё то, что ты так долго заучивал сначала в Японии, а потом в Англии, тренируясь целыми днями – и этим не оставляешь в голове место для чего-то другого, не слышишь за этим предсмертный хрип отца, ещё не до конца осознавшего свою обречённость; укушенных детей, рыдающих над телами заразивших их родителей; девочек чуть младше его сестры, не успевших сбежать из дома миссис хэзерстоун – из которого он сам вышел без последствий, не закончив своё дело.
у него всегда были свои решения. да и, в сущности, это и решением не назвать – он просто вышел на улицу и просто тренируется. проблемы нет, если ты не считаешь её проблемой.
или если её не считают проблемой другие.
лиз хорошо видит его сначала в окна комнаты, потом, после спуска по лестнице и выхода на улицу, на расстоянии нескольких шагов.
она не зовёт его в постель, не уговаривает рассказать о том, что его беспокоит, не просит хотя бы просто сложить оружие – только садится на ступеньки крыльца прямо в ночной рубашке и накинутой поверх неё шали, кладёт голову на колени, поднимает глаза и молча следит за его движениями, как будто пытаясь сосчитать каждый удар в пустоту.
он замечает её не сразу. она не видит выражение его лица, но догадывается по предыдущим ночам, что там смесь раздражения и беспокойства – всё идёт строго по сценарию. голос, хриплый, прерывистый, наполнен той же тревогой:
— иди спать, Элизабет.
— только с тобой.
он так и стоит, смотря на неё, в полутени – и всё равно как на ладони, насквозь, до каждой клеточки и каждого шрама знакомый.
— хотя бы оденься. сегодня холодно.
— ты весь вспотел. сегодня ветрено.
он уже не злится – не важно, что именно он говорит, надо просто соблюсти ритуал, установившийся в прошлые ночи, подобные этой. как будто шахматная партия, в которой все ходы продуманы заранее.
— мне нужно повторить несколько приёмов.
— так повторяй.
уже не вздрагивает, когда она подходит ближе, когда отодвигает пряди со лба, когда обхватывает его лицо обеими руками и чуть заметно проводит по пульсирующим вискам подушечками пальцев. закрывает глаза, когда она запускает пальцы ему в волосы, массируя скальп ногтями. подаётся вперёд, к ней, когда она притягивает его за шею, склоняет голову, пряча лицо в её волосах.
— пожалуйста, элизабет, мне нужно тренироваться.
— разве я тебе мешаю?
он знает, что она с ним играет, она уже поступала ровно так же несколько раз – и знает, что он всё равно ей проиграет. дети пойдут за крысоловом, он – за ней.
может, потому, что у него нет никаких сил на попытки отыграться.
— я не устал и не хочу спать.
последняя попытка, ход для галочки – игра не завершена, если какая-то фигура формально ещё может прикрыть короля, пускай это и продлевает ему жизнь всего на один ход.
— тогда я просто подожду здесь.
мат. он, вздохнув, поднимает голову, берёт её за руку и идёт внутрь, в тепло. его ладонь ужасно холодная – лиз привычно обхватывает её обеими своими, растирая почти окаменевшую от ночного мороза кожу, пока они поднимаются наверх по широким лестницам.
воздух спальни, в камине которой ещё тлели недавно горевшие поленья, сразу после улицы ощущается как нагретый солнцем июльский день. из головы выходят все техники, движения, приёмы, рассеиваются, как дым – остаётся только стучащий в висках пульс, напряжённые мышцы и непроницаемое лицо; только в этот момент дарси понимает, насколько сильно он устал. он поддаётся, когда она расстёгивает пуговицы его охотничьей куртки, снимает её с его плеч и бросает, не глядя, на кресло; снимает с её плеч шаль, разворачивает ткань, так, что она теперь походит на небольшое одеяло, и кутает в него элизабет. она чуть склоняет голову и, уткнувшись ему в плечо, подталкивает его в сторону кровати.
и он идёт – тянет её за собой, задержав ладони на её плечах, но идёт. знает, что ритуал на то и ритуал, что его надо довести до конца, что он никогда в этой битве не победит, просто потому, что уже не пытается с ней бороться.
на кровать они почти падают. лиз снимает шаль и тянется за одеялом. дарси наблюдает за тем, как по её плечам льются волосы,; как на коже играют тени, резко очерченные льющимся из окна лунным светом; как её веки медленно смыкаются, а движения становятся медленнее, размереннее. где-то внутри неприятно колет: ей бы стоило уже давно спать.
когда она достаёт одеяло, он так же, как до этого с шалью, укрывает её им. она, вытянув руки, тянет его к себе, сцепляет обе ладони у него на запястьях, будто думает, что он может опять выскользнуть из постели и выйти на улицу. он уже не планирует, но вырваться не пытается – ложится рядом, целует обе руки, крепко держащие его, закрывает глаза – и больше ни о чём не думает.