Work Text:
Лодочник косился на него: блестел жадный взгляд из-под его капюшона, оборванного и жуткого, из-за чего он напоминал героя страшных историй, которые украдкой пересказывали друг другу мондштадтские дети.
— Прибыли.
Варка кивнул и поднялся. Лодка дрогнула под его весом и чуть сильнее ушла под воду, он пошатнулся. Поджал губы. Широко раздул ноздри, вдыхая запах холодного моря. В него, это море, захотелось прыгнуть прямо с борта старой ветхой лодчонки: ему показалось, будто только так он мог остудить жар. Лодочник видел все это, потому и косился, и Варка не мог не думать об этом.
Видел и знал. Догадался.
От жара у него горели щеки и дрожали мелко пальцы, он поднимал их, зачерпывал ими волосы и то и дело убирал за ухо, чтобы хоть как-то скрыть дрожь. И все равно, что в ночной темноте разглядеть что-либо совершенно не представляется возможным, ведь было и другое. Голос, ослабший и тихий, почти абсурдный в своей покорности; сухость во рту; боль, тупая, ноющая – она нарастет, расширится и лопнет где-то в груди. Желание трогать себя, чесаться, щипать, мять, выкрутить голову. Сильно свербит между ног. Все это заметно, все это видно. Так думал Варка, бросая проводнику плату за скорую переправу.
Чтобы вернуться из Нашгорода в лагерь рыцарей, необходимо было добраться до небольшого причала, от которого к конструкторскому бюро ежедневно ходит снежнийский паром. Если же иметь дело с фатуйцами желания нет, в распоряжении Варки всегда был какой-нибудь лодочник-отшельник, который за небольшую плату, порой составляющую одну чекушку огненной воды, брался перевезти его на маяк. С острова господина Флинса до Пирамиды он также добирался своим ходом, а иногда и вовсе, огибая пристанище Светоносцев с востока, причаливал к небольшой песчаной бухте аккурат под лагерем мондштадтцев, чтобы еще немного побыть в одиночестве.
У него не было ни времени, ни желания якшаться сейчас с фатуйскими выблядками. Если догадался этот лодочник, догадаются и они — так он думал, пока плелся по рыхлому серому песку. Песок вскоре превратился в землю, такую же серую, и из нее торчала жухлая трава, которую он мял, давя своими тяжелыми шагами. Варка упрямо шел дальше, пока мог, и смотрел тупым невидящим взглядом только вперед. Вскоре показались могилы людей, отдавших жизнь в борьбе с дикой охотой. Почувствовав, как на него в очередной раз накатывает тошнота, а кровь отливает от головы, он пошатнулся и ненамеренно оперся об одну из могильных плит, и тут же почувствовал необоснованное чувство стыда, которое моментально сменилось невыразимой злостью.
Злость и стыд — он никогда их не чувствовал ранее, ни за себя, ни за свое тело. Но ранее оно, это тело, никогда его не предавало, не заставляло унижаться. Ему повезло в какой-то мере: в отличие от большинства омег, Варка совершенно не страдал желанием бесконтрольно подставлять кому угодно свой зад, лишь бы умерить похоть, или боль, или жар, или что угодно ещё, на что жаловались все поголовно. «Текли», по мнению Варки, только суки на дворянских псарнях. Его же Барбатос великодушно избавил от этой напасти, заставляя раз в несколько месяцев испытывать даром, что легкое недомогание и особую раздражительность. Варка был высокий, широкий в плечах и крепкий, с твердой, резкой походкой. Голос его был низкий, басовитый, взгляд бодрый. И никакой вони, кроме запаха пота, крови и забродившего вина, его тело не источало. Он так и шутил в кругу альф, считавших его за своего: дескать, мой запах — это запах битвы. Так было всегда, все то время, что для него, маленького человека, существовал Тейват.
Потом безумец разорвал Тейвату небо, и на место ложной луны встала истинная. О том, что Морозная Луна каким-либо образом повлияет на течение циклов живущих в ее свете людей, мало кто задумывался.
Варка сжал до скрипа зубы, понимая, что почти не чувствует, как идут его ноги. Он не услышал, потерял момент, когда еще мог спокойно выйти из «Флагмана» и добраться куда-нибудь, чтобы пережить первую за долгое время — если задуматься, почти за всю жизнь — течку в полном одиночестве. Он сморщился, думая об этом, вновь почувствовал неконтролируемую злость. Это было не его тело, так хотелось думать; это был не он. Не у него горит кожа, нагревая, кажется, весь этот маленький остров, наблюдавший за ним из всех уголков, надгробий и маленьких лепестков могильной травы, не он хочет лечь, свернувшись, где-то в углу и скулить, весь мокрый от пота и слизи. И не от него сейчас по-настоящему разит этим самым телом, животным, жалким, просящим об отвратительных вещах, о которых он, Варка, никогда в жизни даже не думал и какими никогда не занимался. Это чувствовали люди во «Флагмане», но они, вероятно, решили, что к магистру рыцарей просто прицепился запах какой-нибудь случайной шлюхи, которую он подцепил перед тем, как зашел пропустить стопку-другую.
Проблема состояла в том, что, стоило прислушаться к этому чуждому его разуму телу, как оно начинало вопить супротив его воли: оно не хочет прятаться. Не хочет скулить в одиночку. Вернуться к людям, чуять, обонять. Так будет лучше. Он пытался заглушить эти доводы, вторил им, ругался: да, вернуться, раздвинуть ноги, как та самая несуществующая шлюха, которую приписывали ему в пользованье, дать пустить себя по кругу — этого он хочет? Как он ругал на своих подчиненных, доводя до абсурдной катастрофы какую-нибудь их мелкую оплошность. Вот только сам он не был таковым, и подчиняться никому не собирался, и сейчас, доводя до абсурда и оскорбляя самого себя, Варка почувствовал лишь большее возбуждение, почувствовал, как внизу живота все стягивается в узел, а его самого бьет сильный озноб.
Он готов был, не доходя до стоявшей на противоположном берегу лодчонки, взобраться на любой мало-мальски высокий обрыв этого проклятого острова и сброситься с него в ледяное море, лишь бы ничего этого не было. Он видел свое дыхание, тяжелое, сиплое, изможденное и настолько горячее, что оно, выходя из рта, превращалось в белесые облачка пара. Тогда Варка подумал, что у него, пожалуй, сейчас дымится макушка, и слабо улыбнулся. Тихо выл ветер. Старый маяк, мрачный и острый, строго следящий за морем и кораблями, лениво ворочал ослепляющий свет вокруг своей оси. Пару раз он ослепил и его, и Варка принялся считать обороты маяковой лампы, чтобы хоть как-то отвлечься.
Погруженный в это дело, он совершенно не заметил, как вдалеке, на верхней площадке этого маяка, открылась и мягко закрылась небольшая дверца, подбитая железными петлями. Варка лишь понадеялся, вновь ослепленный его светом, что его хозяин-альв находится сейчас где-нибудь в другом месте, но было слишком поздно. Он услышал голос позади себя и вздрогнул, и замер, так и не завершив шага:
— Судя по скорости, вы либо напились, либо ранены, — спокойно и с улыбкой, которую было слышно в его словах, произнес Флинс. — И оба раза — вусмерть.
Варка шумно вздохнул. На мгновение захотелось улыбнуться, пошутить, развернуться к нему, широко распахнув руки. Увидеть, как от этих его нелепых и простых движений улыбка на лице альва становится лишь шире, ведь он, кажется, всегда был рад его видеть. Сил хватило только на то, чтобы, хмыкнув, тихо пробормотать себе под нос:
— Как это, «вусмерть» ранен?
— Так же, как и «смертельно», — охотно подхватил Флинс. — На самом деле, разница есть, — голос его стал приближаться, и Варка, испугавшись, что ветер дотянет до ратника его вонь, ускорился. — «Вусмерть» раненый не понимает, что он вот-вот отдаст концы. Ему кажется, что жизнь продолжается, и что впереди его ждут еще долгие-долгие годы, полные счастья и радости, тогда как в действительности он в ближайшие секунды истечет кровью или захлебнется рвотными массами.
— Замечательно, — проворчал Варка. — Но каким образом все это относится ко мне?
— Таким, магистр, — голос прозвучал совсем близко. — Что вы, прошу прощения, претесь, как упрямый барашек с Мрачных болот, и не видите перед собой ни цветов, ни тропинки. Я долго за вами наблюдал и сделал вывод, что небольшая помощь вам не повредит.
Не завершив предложения и ни о чем его не спросив, Флинс подошел к Варке вплотную и перекинул его руку через плечо. Все вокруг замерло в этот момент, земля ушла из-под ног, а воздух вокруг резко закончился. Варка закашлялся, вытаращив глаза и приоткрыв мокрый от слюны рот, и вперился ногами в землю, точно самый настоящий баран, безмозглый и упрямый. Он отказывался дышать и был готов задохнуться, точно так же, как несколько мгновений назад был готов броситься с обрыва или утонуть в море. Касаясь Флинса, прижимаясь к его одежде и слыша его речь, он почувствовал его запах настолько отчетливо, что из головы напрочь смело какое-либо желание воспринимать реальность так, как он уже привык.
Альфы, которых он встречал, с которыми вел дружбу и которые считали его за своего, все как один пахли едко и резко. Зачастую источником этой вони оказывался пот — Варка предполагал так, потому что помнил, что отличавшаяся чистоплотностью Фредерика абсолютно никак не тревожила его нос. Но сейчас этот отвратительный сладко-металлический запах, смешанный с запахом пота и четко от него отделимый, окружил его, окатил с ног до головы, задушил. Варка закашлялся, задергался, замотал головой. Зажмурившись, он вложил в руки всю оставшуюся силу и оттолкнулся, чтобы выбраться из рук Флинса, едва-едва сделал два дрожащих шага в сторону, поскользнулся и упал на колени, не устояв на ногах. Тело опять ему вторило, ныло, канючило: больше, еще больше, раствориться в нем, расплыться, разъехаться по швам, встать на колени, на корточки, и, скуля, задрать задницу, ровно так же, как делали, в его представлении, текущие суки на дворянских псарнях. Зарычав, Варка поднял руку и с силой ударил себя по щеке, еще раз и еще, пока альв не остановил его, схватив запястья.
— Хватит, — холодно произнес он, не повышая голоса. Варка замер; по лбу разметались, взмокшие от пота, короткие светлые волосы, голова, сжав челюсть, замерла, наклонившись к земле. Он так не смог поднять на него глаза. Кирилл, явно обеспокоенный, добавил. — Что-то случилось во «Флагмане»? Ты опять с кем-то подрался? Ты ранен?
— Отстань от меня. Оставь меня в покое. Я шел к лодке. Я хочу вернуться в лагерь.
— Такими темпами ты свалишься где-то на полпути, или выпадешь из лодки в море и захлебнешься к Бездне. Думаю, рыцарю самое время перестать играть в благородство и принять столь милосердно предложенную помощь.
Он нашел силы поднять взгляд и зло, гневливо посмотрел наверх, где его, как ему казалось, ждало привычное лицо, но стоило ему коснуться этих желтых, пронзительных глаз, не по-человечьи светящихся в темноте, как он почувствовал, что просто не может ничего ему противопоставить. Он — слаб и беспомощен. Флинс стоит над ним, нависает, держит в руках. Это разозлило его еще больше, а злость, в свою очередь, дала силы подняться и позволить затащить себя на проклятый маяк.
Может, оно было и к лучшему. В конце концов, отправься он к рыцарям, что бы они сказали, увидев его? Что бы сделали? Он безоговорочно доверял своим людям, но не мог растерять перед ними весь свой авторитет. Он не мог позволить им видеть себя таким, как и не имел ни малейшего желания показывать слабость перед ратником, но тот забрал у него право выбора в момент, когда решил пошутить про пьяных и раненых. Одно только было ему непонятно: неужели Флинс не чувствует, как сильно от него разит? Было бы неудивительно, если бы альв, имевший тенденцию к показной галантности, тактично предпочел не обратить внимания на эту омежью вонь, и Варка, поджав губы и окончательно сдаваясь, решил думать именно так.
Дотащившись до маяка, Флинс наконец-то сбросил его с плеча и виновато чертыхнулся, когда понял, что потерявший равновесие Варка скорее свалится на пол плашмя, чем найдет в себе силы дотащиться до стула. Он снова озадаченно произнес:
— Что с тобой произошло?
Но Варка его уже не расслышал. От резких передвижений у него зазвенело в ушах. Он, кажется, промямлил что-то, попросив оставить его в покое и дать просто отлежаться на холодном полу. После этого он съежился, больше не способный хоть как-то бороться с самим собой. Стиснув зубы и напрягая каждую мышцу тела, он шептал что-то себе под нос, окутанный жаром, не ощущающий веса и тяжести, и то лишь понял, что причиной ухудшения состояния стал Флинс, который отвел его туда, где его запах пропитал каждую доску пола и каждый камешек в стене. Он хотел выть, но лишь тихо скулил, сжав задыхающуюся глотку одной рукой, а пальцы второй давил в старую древесину.
Холодные руки — их он тоже почувствовал, но не сразу, — трогали его как будто через плотную, хоть и тонкую пленку. Кирилл потрогал лоб и щеки, шею, снимая с нее его огромную руку. Он чувствовал, как раздувалась его грудь, сжатая одеждой, и та показалась ему отвратительно маленькой для такого большого тела. Он попытался, до последнего неуверенный в правильности действий, раздеть его, вновь потянулся, чтобы развязать рубашку, и Варка это считал. Варка знал, что он хочет сделать, но, обезумевший, испуганный, погрязший в самоненависти, совершенно неправильно понял его намерения.
Он подумал: плевать на все. На то, что было, на то, каким он когда-то был. Если ему, как тупой течной суке, нужно, чтобы его отодрали, если это поможет перестать чувствовать отвратительный жар и заткнет текущую дырку, то пускай. Сделав сильный, широкий вдох, Варка оттолкнулся от пола, приподнялся и, схватив Флинса за локти, повалил его, удивленно пялящегося ему в лицо, на пол. Он смотрел на него, шумно дышал, раздувая ноздри. Большие, сильные руки пригвоздили плечи к полу, он нагнулся к нему, к его шее, и втянул воздух, впитывая тот самый запах, от которого еще там, на холме, всего его свело судорогой. Не выдержав, он поперхнулся, закашлялся, с мокрых губ брызнула слюна. Он снова не обратил внимание на то, с каким спокойствием Флинс позволил ему все это сделать, однако стоило ему, отпустив плечо, поползти рукой вниз, к его штанам, как альв тут же напомнил ему о том, кем является на самом деле.
На мгновение комнату озарила синяя вспышка; в следующий момент Варку, большого и сильного, отбросило к стене, словно он ничего не весил. Лопатки и спину пронзила боль, и на пару мгновений он протрезвел. Этого хватило, чтобы обнаружить там, где ранее стоял Флинс, долговязую длинноногую тварь, горбатой своей спиной вперившуюся в потолок. Где-то в середине этой спины, там, где вторым горбом выступила голова, зияли его синие ледяные глаза. Будь Варка собой, он бы, испугавшись, подавил этот страх и рассмеялся бы ему в лицо. Сейчас он был слишком медлителен и неуклюж, и хотя тварь моментально окутало пламенем, из которого вышел привычный глазу Кирилл Чудомирович Флинс, перед глазами еще долго мелькала одна из его истинных форм.
— Мне интересно, что за дрянь тебя укусила, — процедил он сквозь зубы. От его слов в воздухе едва слышно затрещали искры, а фонарь, висевший все это время на ремне, неожиданно окрасился ярким бордовым огнем. — Потому что если она бродит по округе, то ее необходимо поймать и убить, пока она не превратила весь ваш мондштадтский сброд в…
Он замер, замолчал, стоило случайно посмотреть в его глаза и понять, что те, насквозь мокрые до ресниц, не пропускают к разуму ни единого его слова. Кирилл, хмуро поджав губы, сделал несколько шагов к нему и сел на корточки. Варка лежал безвольно и лишь следил, ворочая глазные яблоки за хозяином маяка. Затем он, морщась, поднялся, затем сел, сгорбился и зарылся руками в волосы, но и этим не смог себя успокоить. Руки опустились, левая сжала локоть правой, короткие ногти впились в кожу, стали чесать, драть, со звуком, до красноты — все, что угодно, лишь бы убрать желание, подавить его, сокрыть, убить, уничтожить. Он постепенно привыкал к запаху и растворялся в нем, но никаких улучшений не испытывал. Вероятно, виной тому был хозяин маяка, его голос и руки, то и дело тянувшиеся к нему.
Он никогда не задумывался, кем по своей природе был Флинс, и никогда не желал выяснять, считая, что вся эта чепуха обрела чересчур сильную популярность после того, как в Фонтейне впервые вышел отвратительно написанный справочник по отличиям альфы и омеги, который продавали как рекламную брошюру в дополнение к разнообразным псевдоцелебным настойкам травы на спирте. Это в их дружбе, дружбе человека и альва, сильно ценилось, ведь он не спрашивал Кирилла, а Кирилл не вынуждал его открыться. Возможно, в его альвийской голове Варка все еще был альфой, типичным таким мужиком с двуручным мечом наперевес. Возможно, он знал обо всем с самого начала, но предпочел молчать в угоду той самой дружбе.
— Т-ты не чувствуешь? — прошептал он вопрос, ответа на которой не требовалось, потому как непонятно, кому конкретно он был адресован. Флинс спокойно склонил голову. Он молчал, вынуждая Варку говорить. — Ты что, не чувствуешь, как от меня разит?
— Варка, я не человек, — громко и уверенно, он наконец-то подал голос. — Вы все для меня либо грязь, либо какие-то странные цветы, если не наглеть и не совать нос под одежду. Что альфы, что омеги, если ты намекаешь на… на этот гон.
Он замолчал. Варка уронил голову на грудь, скорчился, выгнув в дугу спину, снова сжимал волосы и шумно дышал. Флинс задумчиво осмотрел его, после чего, почти что на четвереньках подобравшись к нему поближе, вытянул шею и с шумом втянул воздух рядом с его макушкой. Резко выдохнул. Все повторилось.
— Вот, значит, в чем дело.
Он задавал вопросы, пытаясь проникнуть в этот неприступный кокон, состоявший из каменной спины, но не получал внятных ответов. Приходилось довольствоваться почти скулящими тихими «да» и «нет», иногда Варка просто мотал головой. «Это не гон?» — «нет». «Раньше такого не было?» — «нет». «И ты никогда не…» — «да». В какой-то момент Флинс обнаглел достаточно, чтобы, сев рядом, начать гладить его по этой спине, зарываться в горячие, мокрые от пота волосы.
— Может, это действительно Луна, — на вдохе согласился он, когда Варка промямлил, что во всем винит именно ее. Холодные руки поднырнули под массивные плечи и подняли его, чтобы увидеть искаженное ужасом и презрением лицо. Он почти испугался, потому что никогда ранее не видел его таким, но смог в открытую этого показать, чтобы не вызывать в Варке еще больше противоречивых чувств.
Он осторожно взял в руки его лицо, размазав по щекам пот и слезы. Варка поджал губы, замер, застыл; он хотел снова, позабыв предыдущий опыт и то, что у него все еще ныла спина, броситься к нему и зарыться в его запахе, но смог, вгрызаясь ногтями в доски, сдержать себя. Флинс был совсем рядом, он был живой, он смотрел на него, он тянулся к нему. От одной мысли о том, чтобы вручить себя ему в руки, он был готов разрыдаться и, потеряв все остатки чести, забыть обо всем, что его окружало. От мысли, как ему хорошо, как он будет счастлив и как вся эта боль наконец-то уйдет, Варка полностью потерял голову и не заметил, как его плавно подтянули к груди, а затем крепко обняли, прижав к себе.
— Скоро станет лучше. Только не забывай дышать, — пробормотал Флинс. Варка охотно ему закивал. Голова его оказалась на плече, и он уткнулся в него, уткнулся в шею, сделал вдох и в очередной раз задохнулся, заскулил, перестав сдерживаться. Крепкий, одуряющий запах травы, железа, шерсти, всего того, о чем он когда-либо знал. Он погрузился в него, он хотел большего. Обняв Флинса по талии, Варка принялся слабо и вязко целовать его шею и зарываться в кожу, не желая когда-либо его отпускать.
Как обещал альв, Варке действительно стало лучше, если сравнивать с теми страданиями, которые он успел испытать. Однако что-то подсказывало ему, то самое злосчастное тело, продолжавшее спорить и давить свое: этого недостаточно.
— Флинс, — позвал он, не поднимая головы. Альв замычал, готовый слушать. — Выеби меня. Как скотину.
Грудь под ним задрожала. Флинс тихо рассмеялся.
— Нет.
— Я тебя прошу.
— Даже не надейся.
— Можешь укусить меня.
— Укусить?
— Ну, — поморщился он. — Оставить…
— Метку?
Он кивнул. За его кивком последовал глубокий вдох.
— Боюсь спросить, но, магистр, вы когда-нибудь спали с альфой?
Варка очень красноречиво не спешил отвечать.
Он, большой, тяжёлый, почти что грузный, все никак не мог найти себе места, и поэтому ерзал на коленях у Флинса и судорожно терял воздух каждый раз, когда слишком сильно сжимал мокрые горячие бедра. Между ног текло и горело, на штанах, как нарочно, светлых, расползалось темное пятно слизи. Он хотел их снять, но не хотел обнажаться, и это снова стыдило его и злило. Он злился на Флинса, которому любезно предложил использовать себя, как подстилку, и на самого себя тоже злился, ерзал, пыхтя и хрипя над острым плечом ратника. Он хотел разрядки, хотел кончить, терся о бедро Флинса и не успел заметить, как тот, пустив по талии руки, вел по его телу узоры холодным инеем пальцев и сжимал бока, резко, колюче, а еще, выпрямившись прямо на полу, между старых пыльных стеллажей с дряхлыми прогнившими книгами, целовал его, позволяя кусать себе губы и толкать язык между острых зубов, остроту которых, дикую, фейскую, звериную, Варка совершенно не замечал и не чувствовал. Он порезал язык, но ощутил лишь металлический привкус, который проглотил вместе со слюной, и лишь сильнее вжался в него, простонал, громко, гортанно, когда Флинс, держась за бока, направлял его по колену, которое двигал между широких, мягких, упругих бедер. Мокрая ткань штанов и белья в паху давила, царапала, от прикосновений к ней между ног только сильнее пульсировало и текло. Варка, не сдерживаясь, стонал, широко раскрыв рот. Интуитивно он нашел руки, потеплевшие от жара собственного тела, запустил их себе под рубашку, на живот, и они гладили его, а сам он сгорбился, вжав ладони по бокам, уткнулся, разорвав поцелуй, снова в шею, и заскулил в каком-то совершенно невозможном бреду:
— Флинс, Флинс, пожалуйста… пожалуйста, хотя бы… хоть что-н-нибудь, Флинс, я- я сейчас-
Он вскрикнул и с силой сжал ногу альва, и кончил. Пятно на брюках брызнуло смазкой и только увеличилось, а он, чувствуя, как все тело свело судорогой, не мог сделать даже маленького вдоха и резко обмяк, навалился на Флинса с полуприкрытыми глазами. Наконец-то он почувствовал облегчение, и лежал, не двигаясь, необъятный, в объятиях непонятного ему существа. Вернулась рука, гладящая его по спине, горячего виска коснулись прохладные тонкие губы.
— Пойдем, — тихо произнес Флинс и завозился под ним, призывая подняться и в то же время продолжая держать, чтобы Варка не упал, споткнувшись о собственные ноги. — На втором этаже жилая комната. Вымоешься, ляжешь в нормальную постель и переждешь остаток… — он осекся, увидев, как нахмурились его брови, и быстро поправил себя, — ночи здесь.
Держась за Флинса обеими руками, Варка поднялся в такую же полукруглую комнату с одной кроватью и небольшим камином. Он повалился на старый матрас, тут же укрыв лоб ладонью, и только услышал шуршание ткани о ткань, когда хозяин комнаты, сняв с плеч свой кафтан, любезно предоставил его ему. Он чувствовал себя лучше и краем глаза наблюдал за тем, как Флинс ходит туда-сюда, поднимая воду и выливая ее в небольшой котелок, сплошь покрытый копотью, и как раздувает под ним ленивое пламя.
— Получается, ты…
— Альфа, если по-вашему.
— Да. Который не чувствует запахов.
— Не различает. Поверь, при дворе Белого Царя обычному человеку делать было нечего. Альвы… — он задумчиво замолчал и посмотрел куда-то в маленькое окошко, в котором только-только закончило темнеть ночное небо. — Устроены немного иначе. Мы сильнее, соответственно все запахи ощущались по-другому.
— Получается, я тебя не интересую.
Оставив в покое пламя, Флинс повернулся к нему. Его спокойное лицо исказилось зловеще-вежливой улыбкой. Издали, освещаемый слабым светом из маленького камина, лишенный своего большого кафтана ратника, он казался тоньше, выше того существа, которое совсем недавно встретило его на острове. Варка, слегка успокоившийся после оргазма, улыбнулся ему в ответ. Тогда Кирилл, положив на сердце руку, слегка поклонился ему.
— Что вы, магистр. Я никогда и ни за что не позарюсь на вашу честь, тем более, когда вы находитесь в столь уязвимом состоянии. Можете не беспокоиться: меня интересуют только кости и разноцветные камушки, и совершенно в ином смысле, чем тот, о котором вы думаете.
Они тихо и слегка натянуто посмеялись, и Кирилл Чудомирович вновь вернулся к огню. В медленном повороте случайно блеснул висевший у него на бедре фонарь, в котором догорало свое пламя. Оно, обычно имевшее синий или белый оттенок, сейчас вяло светилось опасным красным цветом. Как тогда, вспомнил Варка, когда альв оттолкнул его и на мгновение обратился в монстра, тогда, когда сдержал себя, чтобы не обездвижить его, а может, и вовсе убить.
Он не стал много об этом думать; смяв в руках черный ратнический кафтан и зарывшись носом в его воротник, Варка вновь почувствовал, как по телу разливался тот мерзкий, противный жар, и, болезненно выдохнув, плотно зажмурил глаза.