Work Text:
Если говорить по простому, то, когда злодея уводят (точнее увозят) в наручниках, повязанного, побеждённого, униженного, поражённого — эпитетов много, даже не нужно подбирать их самому, ведь Я-Команда изгаляется как может, не стесняясь ни своих, ни чужих и во весь голос, — трагедия сжимается до размера горошины.
Маленькой такой горошины, вроде той, от которой у принцессы и сказки (Чейз однажды зачитал на ночь, чтобы потом дразнить Роберта по пожара ушей) по всему телу были синяки. Серьёзно, какой ещё размер можно вручить трагедии, состряпанной из того, что Роберт — сегодня поступивший очень правильно, очень по-геройски, свободный, победивший, засадивший за решётку врага, — не имеет чего-то вроде клетки мозга, подобной той, что в находится в голове Фламбе.
Или что там нужно держать, чтобы быстро отпускать несущественные вещи. Или отпускать очень даже существенные — за счёт денька бесиловки и одного мордобоя.
Вроде способность не загоняться по любому поводу — не супер. Обычным людям доступна.
Вроде у Роберта она есть.
И он так-то не загонялся — по крайней мере до того момента, как чужое лицо превратилось в мясное рагу, а чужие радость и одобрение не заполнили пространство, на каком-то духовном уровне осыпая руны поля битвы блёстками солнца и легкости. Ну, той лёгкости, которая рождается в животе и заполняет грудную клетку, когда дело — тяжёлое, геройское, — завершено, и рождается щекочущее ощущение, что на миг — на целый миг! — установлен мир во всём мире.
Чувство, стоящее всех переломов и хождений по грани смерти. Настоящее топливо Мехамена.
Чувство, которого нет.
Роберт конечно же не загоняется. Испытывать пустоту, когда наступает конец — тоже нормально. Чувство, которое зарождается в затылке и опускается куполом, потому что кажется — в этот раз ты зачерпнул из себя так глубоко, что захватил дно и глубже.
Естественное чувство, когда в броне сидит человек, чья начинка — не микрочип.
Чувство, которого нет.
Нет, Роберт всё ещё не загоняется. Оставить злодея живым — база, а не трагедия, а если и второе, то даже размер горошины для неё — слишком много. С геройским стажем Роберта заламывать руки и кричать “м-ме-есть!" — это правда смешно.
Просто импульса к смеху нет.
Просто… ночи.
За спиной, в голове, перед глазами долгие бессонные ночи с картами, схемами, послужными списками… Информацией, оседающей осадком на дне фильтра. Когда твоя задача — поймать злодея не местечкового уровня “вломлюсь в ювелирный, размахивая большой палкой”, и ты проводишь операцию не по принципу “пришел, увидел, поскрипел, но победил” — так много фактов собирается в голове. Задача так сидит в голове.
Такая задачка всегда готова кликнуть на кнопку “Повторить”.
Герой ловит преступника. Преступник изолирован под контролем системы. И, раз исторически сложилось, что контроль — или система, или, если говорить откровенно, общество, — дыряв и склонен превращать изоляцию в площадку для игры в кукловодов, задача героя — снова отследить, снова поймать, снова пресечь.
Никто не говорил, что быть героем — легко. Что, решив задачу однажды, она не всплывёт снова. А как иначе, что ли убивать злодеев при задержании?
Роберт смотрит на Я-Команду и Роберт, с его послужным списком, конечно же знает, что это неправильно. Возьмите Роберта прямо сейчас за руку, поставьте за кафедру перед толпой студентов — и он без запинки популярно объяснит, почему убивать даже злодейских злодеев — плохая инициатива. Про вторые шансы. Про просто шансы.
Роберт всё прекрасно понимает и не собирается обсуждать это даже с Чейзом, потому что также знает, какой логичный вопрос ему зададут. Какой задавали всё это время — достаточно прямо.
“Ты хочешь мести? Это ведь личное”
Ты любил своего отца?
Естественно. Это же отец.
И его смерть причинила боль, но не ту, от которой теряешь голову. С этой болью можно было жить. Продолжать семейную деятельность. Выворачиваться на изнанку, чтобы изоленты и упрямства оказалось достаточно. Эта боль была с Робертом так долго, что он уже не помнил, каково это, быть без неё.
Так что… не страшно. Не страшно, что отбивная, которую заковали в наручники, убила отца. Не он, так другой. Может даже из тех, кто в ювелирномс большой палкой.
Просто задачка осталась нерешенной, зато правильно завершённой и абсолютно не забетонированной.
А может воображаемый Чейз прав, и так тошно не потому что задачка, а потому что в этой поимке злодея — личное. В статистике, о которой не принято говорить, самый вероятный способ переквалифицироваться из героев — заиметь личное и принять на него удар.
Лучший герой тот, кто любит всех и сразу. И, следовательно, никого.
Какая глупость.
Роберт давно уже не подросток, чтобы не знать: чувства — не слабость.
Вопрос в контроле.
Ими нужно управлять также филигранно, как огромной машиной, внутри которой сидишь ты, из костей и мяса, со всеми сопутствующими рисками подорваться и оказаться запечатанным в металлическом гробу.
Герой служит обществу.
Чейз смотрит с гордостью. Это безусловно приятно. Это безусловно радует.
Мехамен поступил правильно. Мехамен показал пример тем, за кого был в ответе. Мехамен поступил верно — как должно герою.
Роберту тошно.
Безмолвное “Я рад" конечно же приятно. Чейза в принципе видеть приятно, особенно таким воодушевленным, таким… на своем месте.
Роберт неопределённо кивает и не собирается устраивать драму. Для того, чтобы бежать за машиной с мигалками и кричать “дайте-ка завершу начатое и наконец-то высплюсь” у него слишком много мозгов, здравого смысла и геройского стажа.
Мехамен держался на изоленте и упрямстве. Роберт — на том же упрямстве и может пончиках. Роберт сам себе не может сказать, что в нём истерлось и как это починить — человек всё-таки не механизм, на винтики разобрать не получится.
Роберт поступил правильно. Как герой.
Роберт естественно рад.
Мехамен стоит новенький, свежеотполированный, готовый пойти в дело. Вскинуть энергетические мечи, поднять щиты, выпустить сеть, кинуть бомбы. У Мехамена всё отлично, если так подумать, впервые за много лет ни изоленты, ни надрыва.
Роберт за него рад. Как и за всех сегодня.
Это правильно.
Сегодня после вечерних новостей город вздохнёт с облегчением, и его сон не побеспокоит то, что одному-единственному человеку тошно.
Роберт, разумеется, и этому рад.
И кому какая разница, сколько в той радости сердца.