Archive of Our Own

кто грезил совершал телесные прорывы во времени и пространстве сопоставлением образов, и загнал архангела души в угол между 2 визуальными образами и соединил простые глаголы и существительные и энергию сознания скача с ощущением Pater Omnipotens Aeterna

чтобы воссоздать синтаксис и размер жалкой людской прозы и встать перед тобой бессловесным жалостливо дрожащим, отвергнутым но признающим душу подчиняющимся ритму разума в нагом и бессчётном стаде

В возрасте семи лет Майк Уиллер впервые притрагивается к любви. В конце осени, когда все листья опали, а фантики от конфет, собранных под звонкое смеющееся «Сладость или гадость!», давно выбросили, его маму забирают в больницу. Отец долго хмурится и вздыхает, некрасиво жуёт нижнюю губу и наказывает Нэнси приготовить ужин. Они с мамой, несущей на плечах и животе громоздкое пальто, уезжают. Майк спрашивает у Нэнси, что случилось, и та закатывает глаза.

— Мама рожает, Майк, — она резко кивает головой, придавая своим словам вес. — Тебе нужно объяснять совсем всё?

Недавно у неё началась фаза «я знаю все тайны мира и поэтому плачу в подушку ночами», которую она не умеет скрывать. Когда одним утром Майк пытается подарить ей заметки к персонажам партии в «Dungeons and Dragons» (над которыми он думал несколько недель, между прочим), Нэнси взрывается. Она вырывает листы из блокнота, комкает их и закидывает в мусорку, глядя Майку в глаза. Ему не очень жаль: он выпросил у Уилла обещание не вчитываться в слова, вычерченные кривым почерком и большими буквами, и отдал чистовую версию ещё несколько дней назад, чтобы тот подрисовал героев. Но Майк думал, что ей понравится Рейнджер, стрелы которого он назвал тихими и убийственными.

Он отбирает у Нэнси тарелку с тостом, показывает язык и убегает наверх. Что ему не нужно объяснять, так это то, что его сестра стала полнейшей занудой.

Через пять дней мама возвращается домой и не целует его в лоб сразу же, как видит. Пальто висит на ней странно. В руке у неё живой комок в белых пеленках, который она целует в щёку. Майк впервые задумывается о том, как должна ощущаться любовь, когда на протяжении пяти дней в их доме царит почти полная тишина, которая потом неожиданно разражается криком.

Ему представляют комок звуков как «Холли». Он думает, что это слишком глухое имя для столь громкой девочки. Сутками мама проводит время рядом с ней и Майк учится видеть покачивание кроватки, трясущиеся после бессонных ночей мамины руки, сырный пирог, который однажды услужливо приносит Джойс Байерс, понимающе кивая на слова благодарности. Когда Холли начинает тянуть к нему руки и пытается сказать что-то, Майк упорно склоняет к ней голову и расшифровывает каждый звук и каждое слово. Он думает, что мама будет этому рада и очень удивляется, когда Холли начинает довольно смеяться. Она тоже рада.

Оказалось, любовь — это легко. Это простая игра, требующая от тебя отдавать и забирать. Вот тебе выглаженная рубашка, вынеси мусор за дверь. Вот тебе улыбка, улыбнись в ответ. Вот тебе стопка разрисованных листов, скажи, что тебе нравится. 

В семь лет Майк уверяется, что он разгадал любовь.

***

Жарким вечером лета восемьдесят пятого Холли дарит Уиллу рисунок зеленого единорога. Они сидят в подвале Майка, ещё не успевшего стать дураком и поссориться с Эл, но успевшего заметить плотоядный взгляд Хоппера, не суливший добра. Майк ноет о том, что Дастин бросил их всех, что Лукас и Макс опаздывают, и что даже Эл не может к ним присоединиться, потому что жизнь к ним несправедлива и это слишком рискованно. 

Уилл не слушает его и смеётся. Его тихий быстрый смех перемешивается со звонким и переливчатым — Холли. Майк замолкает и наблюдает за ними со стороны, переставая бесцельно прокручивать стороны кубика-рубика. Большим пальцем он поглаживает шершавую поверхность наклеек.

— Нет, нет, подожди, — Уилл отодвигает руку Холли от головы единорога. — Если у единорога будет голубая грива, он сольется с небом. Нам нужен контраст, знаешь, что это такое?

— Кон-траст? — протягивает Холли. — Не знаю. Но это неважно! Я хочу сделать небо красным.

— Красным? — Уилл склоняет голову в недоумении. Майк замечает, как тот позволяет Холли вести диалог и оставлять реплики в воздухе. Уилл предельно чуток по отношению к чужим чувствам. Он всегда смотрит людям в глаза и чуть приоткрывает рот, не понимая, что сказать, но всегда зная, что другому нужно. Он всегда готов отдать себя.

Майк этому поражён. Ему важно говорить о себе громко. Он защищается словами как броней, чтобы погасить грядущий урон, и нападает ими же как оружием, чтобы предупреждающе ранить. Майк не хочет так поступать, потому что слова — отвратительные слуги. Они его не слушаются, и он не умеет их подчинять, но его язык всё равно работает быстрее, чем мозг. В этом есть что-то от рефлексов «среднего» ребёнка.

— Ага! Знаешь, Уилл, как на закате. Он же такой розовый-розовый бывает. У Нэнси шкатулка такого же цвета. А я вот подумала недавно, лежала у себя в комнате вместе с Джорджем, это мой друг заяц, я могу потом показать, если хочешь, и посмотрела в окно. И там был закат. И я поняла, что не знаю, что над облаками. Мама говорит, что там космос. Где звезды и планеты. Она мне называла созвездия, но я их не помню уже. Но я же не вижу этот космос. И что наверху после него идет тоже не вижу. И что если там — просто продолжение заката? Только красное.

— И ты думаешь, что единорог знает, что там наверху, да? Поэтому ты хочешь красное небо? — Уилл уточняет, поглаживая фиолетовый карандаш большим пальцем. Он только что провел несколько волнообразных линий по голубому хвосту единорога, добавив тень и чуть растушевав её пальцем. Майк подцепляет ногтем синий квадратик на кубике и думает о том, как он бы отмахнулся от Холли, сказав, что её слова — чушь, в космосе темно, а над космосом вообще ничего нет.

— Конечно. Это ведь единорог!

— Тогда красный будет выглядеть хорошо, ты права, — Уилл улыбается ей. Волосы обрамляют его лицо по кругу и смягчают квадрат скул. Свет от лампы бросается ему на ресницы словно солнечный луч. Майк отмечает, как у Уилла под столом покачивается худое колено, тень на котором холодная, синеватая. Не как на лице. Майк моргает и поднимает взгляд к Холли, начинающей заштриховывать на листе небо. — В конце начальной школы вам покажут цветовой круг и ты поймешь, почему, например, красный хорошо сочетается с зелёным и синим, но плохо сочетается с розовым.

— Ты это уже знаешь?

— Да. Но тебе не обязательно знать круг, чтобы красиво рисовать. Ты и так хорошо видишь цвета.

Холли улыбается, ободренная похвалой. Она, кажется, не замечает, какое это чудо — иметь в собеседниках Уилла Байерса, проносящего каждое твое слово через себя.

— Уилл, — зовет Майк, приглаживая уголок синей наклейки, которая никогда больше не приклеится к поверхности как раньше. Уилл, забывший о чужом присутствии, вскидывает голову. Слова Майка, как обычно, разбивают пузырь комфорта. — Объяснишь мне потом, как работает этот круг? Мы проходили, я помню, но меня так бесила эта миссис, которая у нас вела (я понятия не имею, как её звали), что я только запутался. Может, когда будешь рисовать что-нибудь к нашей компании. Ну, когда я её закончу. И когда мы её сыграем. То есть, получается, когда Дастин вернется из лагеря и мы все сможем собраться. Эм. Ты понял.

— Да, — Уилл смеётся над ним. — Хорошо. Это пустяк, на самом деле, но я объясню.

— Ага. Да. Круто, — Майк кивает и достаёт рацию. — Лукас, это Майк, прием. Где вы? Если вы с Макс не объявитесь в течение пяти минут, мы с Уиллом съедим всю лазанью, уйдем из дома и никогда в жизни вы больше ноги не ступите в мой подвал.

***

За день до отъезда Байерсов партия организует большую ночевку. В доме повсюду стоят коробки, но собраны ещё не все вещи. Завтра они будут торопливо засунуты в сумки и рюкзаки, и никто не будет смотреть на голые стены и залитые светом просторные комнаты, и никто не вспомнит об оброненной в углу скрепке. Её оставят на полу спальни, чтобы показать — мы здесь были. Пожалуйста, не забывайте нас. Мы уезжаем, чтобы забыться, но вы — не забывайте нас, хорошо?

Сегодня они накрывают стол на восьмерых двумя тортами и спорят за право первого куска. Эл побеждает, потому что так решила Макс. Её поддержали Лукас и Уилл, а к Уиллу присоединились Джойс, Джонатан, Дастин и Майк. Вскоре все стучат ложками по блюдцам и пытаются не думать о том, что так звучит прощание. Майк сжимает руку Эл под столом в своей и вслух удивляется тому, какие красивые косы умеет плести миссис Байерс.

На языке горчит шоколадный бисквит с шоколадным кремом. Если съесть больше одного куска, то у тебя заболит голова от сладости. Макс крутит торт по блюдцу и все не решается попробовать.

— Макс, — её мягко окликают. — Тебе не нравится шоколад? Ещё есть фруктовый. Попробуешь?

Макс вздрагивает и расслабляется — это всего лишь Уилл. Это-то и оказывается странным. Обычно Уилл рядом с ней уходит в сторону, чуть затушёвывает себя, скрывается. Она не очень понимает почему и боится, что по её лицу можно догадаться, сколько в ней злости. Может, шестое чувство Уилла реагирует не только на посторонних сущностей? Может, он просто знает, что перед ним стоит плохой человек, и пытается обезопасить себя?

— Нет. Прости. Но спасибо. Просто не могу есть, — выдавливает Макс и отпивает чай. — Вообще… мы можем поговорить? Потом. Когда все закончат.

Уилл смотрит на неё пристально и Макс окончательно убеждается в своей теории. Он точно о чем-то догадывается. Уилл молча кивает ей и отворачивается к Джонатану.

Они отходят в другую комнату, пока остальные относят посуду и вытаскивают спальные мешки. Макс складывает руки на груди и думает о своей тупизне. У неё было это тянущее чувство в животе с самого утра — чувство, предвещающее расставание и что-то от неё требующее. 

— Это немного странно, да? — она пытается разрядить обстановку. —  Я знаю, мы не особо общаемся и мы даже не знакомились нормально. И узнала я обо всем, что произошло, от Лукаса. Но я давно хочу сказать, что я тобой, типа, восхищаюсь. Не лучшее время для этого, конечно, но…

— Макс, подожди, — Уилл останавливает её неловкую речь движением руки. — Восхищаешься? Чем?

— Только что сказала. Тобой.

— Да, хорошо. Я просто… я не понимаю. Чем во мне ты восхищаешься?

Макс на секунду задумывается, что Уилл лишь выглядит невинным, а на самом деле любит издеваться над людьми. Продумывает вечерами изощренные психологические манипуляции. Теперь решил, вот, изведать их на практике.

— Тобой, Байерс. Ты буквально прожил неделю в параллельном мире, пока тебя преследовал монстр. А потом ты пережил все, связанное с Истязателем разума. Это круто, если ты не знал.

— Оу, — выдыхает Уилл. Кажется, у него краснеют кончики ушей. — Окей… Спасибо. Вообще-то, я всегда думал, что это ты крутая. Безумная Макс, вытворяющая трюки на скейтборде. Ты ведь всегда такая мощная. В хорошем смысле.

— Вот как.

Мощная? Хорошо, Уилл Байерс. 

— Если честно, мне нужно было сказать вот что — в Калифорнии хорошо. Вам понравится. Тебе пойдет. Солнце, жара, вареная кукуруза. Почти нет облаков. Пляж. Пожалуйста, сходите с Эл на пляж хотя бы раз и напишите мне потом, как там сейчас. Я помню океан, но иногда мне кажется, что я скоро забуду все, — Макс играется с левым рукавом кофты и не поднимает на Уилла глаз. Её прошлое станет для кого-то настоящим, и её там не будет. — Если украдешь у Джонатана камеру и пришлешь мне снимок, получишь бонусные баллы в моих глазах.

— Хорошо, — Уилл аккуратно сжимает ее плечо. — Я постараюсь. Жди целые листы с описанием камней и листьев и не жалуйся потом.

Из окна на них падает закатное солнце. Макс расслабляет сжатые в кулак руки и свободно облокачивается о стену. Спокойствие обрушивается на нее неожиданно. Она не может спать. Она кусает губы и накручивает на палец локон, выбившийся из челки, до боли. Но сейчас можно этого не делать.

— Мне кажется, что я ещё сюда вернусь, — добавляет Уилл рассеянно, повторяя её позу.— Мы все, не только я. Что из Хоукинса невозможно просто сбежать. Мы послушно прощаемся с городом и с вами и обещаем себе новый старт, но мне не верится. Это… плохо?

Макс бросает взгляд на деревья, оглаженные красным от солнца. Через несколько месяцев листва пожелтеет и опадет, через полгода после этого взойдут почки и вырастет зелёная пожухлая трава. Макс никогда не вернётся в Калифорнию и она знала об этом с того момента, как мама аккуратно сняла спортивную сумку с её плеча и поставила в багажник отцовского пикапа. 

— Я постоянно думаю о Билли, — говорит она вместо прямого ответа. — Как он бесил меня. Пугал. Как он умер. Как однажды я была готова его убить. Я не верю, что могу попрощаться с ним.

Уилл понимающе мычит и кивает ей. Пальцами он впивается в свои предплечья.

— Ты можешь поговорить с Эл об этом. Она поймет.

— Уилл, я вообще не хочу говорить.

— Но это ты отвела меня в сторону.

— Ты уезжаешь в Калифорнию, а я скоро расстанусь с Лукасом.

Уилл закатывает глаза и отворачивается от нее, делает несколько бессмысленных шагов по комнате. 

— Макс, я понимаю, что ты хочешь сделать, но это глупо. Ты ранишь его.

— Ага, — отвечает она бравадно. — Можно я тебя обниму?

— Конечно.

Ночью они спят, свалив в гостиной шесть спальных мешков в одну кучу. Долгое время они притворяются, что спят — Дастин отвешивает шутки для Эл, которая не всегда понимает его, но всегда громко смеётся. Дастина пинает Лукас, тот пинается в ответ, Майк присоединяется к ним и отвешивает язвительное и высокое «Идоты, завалитесь!», его поддерживает Макс. Они затихают под глухой смех Уилла и его же «Вы забавные, вы знали?»

Макс не спит. Если она закроет глаза, то представит фейерверки и мелькающее перед глазами розовое-желтое-красное. Если закрыть глаза надолго, то красное и чёрное затмит всё остальное. Она слушает чужое ровное дыхание и шелест спальных мешков.

— Уилл, — до нее доносится шёпот, неровный и не предназначенный для всех. Личный. Макс чувствует свое сердцебиение в кончиках пальцев.

— Майк?

— Ты так и не объяснил мне цвета.

Майк звучит отчаянно. Словно его обидели и оставили. Как будто не он избегал их всё лето — как будто его заталкивали в угол, он выбрался и теперь скалит зубы и требует внимания. 

— Какие цвета? — голос Уилла полон спокойствия и внимательного интереса. Макс бы сказала, что он полон нежности.

— Круг с цветами, — Майк шмыгает носом. — Про который ты Холли говорил.

— Точно, — ответ откликается эхом. — Я могу объяснить сейчас. Но у меня нет ничего, никаких картинок… Хотя. Дай мне руку. Смотри. Представь круг с цветами. Как я рисую сейчас. Похожие друг на друга стоят рядом. Красный с оранжевым, оранжевый с желтым, жёлтый с зелёным и дальше. Представь, что вот здесь красный. Напротив — ой, я прям по линии веду… — Уилл отпустил смешок. — Это линия жизни? Линия ума? Напротив красного — зелёный, вот здесь. Эти цвета хорошо сочетаются друг с другом. Ещё есть треугольник. Например, здесь фиолетовый. Он соединится вот здесь с зелёным, а вот здесь с оранжевым. Они вместе тоже будут хорошо смотреться.

— Оранжевый и фиолетовый?

— Что, тебе не нравится?

— Неа. Ты уверен, что твой круг работает?

Макс слышит, что Майк улыбается. Она может представить его прижимающимся к подушке, скрывающим левую часть лица, радостным, смотрящим на Уилла. Позволяющим держать свою руку.

Утром они прощаются с Байерсами и Эл в слезах. Все обнимаются со всеми, пытаясь через прикосновения оставить себе частичку другого. Обещания и просьбы раняются без раздумий: «Мы завалим вас письмами», «Я буду звонить каждый день», «Я допишу ту кампанию, которую мы так и не сыграли, и пришлю тебе», «Я расскажу обо всём новом, что там будет», «Конечно, я тебя не забуду, ты чего?», «Берегите себя», «Мы приедем на праздники».

Когда машина и грузовик начинают отъезжать от дома Байерсов, Макс машет рукой вслед, улыбается, разглядев ответный жест Эл, вытирает слёзы и прижимается к плечу Лукаса. Случайно она ловит сложное выражение на лице Майка. Воротник рубашки туго обхватывает его шею, а чёлка бросает тень на глаза. Он стоит, не связывая себя с происходящим вокруг, словно осмысляя несколько реальностей по отдельности. Одновременно привязывает себя к тем, кто его покидает и отказывается от прошлого себя, обладавшего этими людьми. Держащего их при себе.

«Интересно», думает Макс и отводит взгляд. Оставшаяся часть партии разъезжается по домам на велосипедах.

***

Майк боится старшей школы. В первый учебный день их поредевшая группа — он, Лукас, Дастин (Макс не то чтобы бросила их, но ушла в свободное плавание, подражая волне, приходящей и уходящей) — держится друг с другом. Они озираются по сторонам, боятся открывать рот перед учениками старше их хотя бы на год, потерянно жмутся в столовой, заведомо понимая, что не могут присоединиться ни к одному из столов. Они будут лишними.

Отчасти это комфортное чувство: они не вписывались никогда. Провести четыре года на задворках не так трудно, обладай ты до этого пожизненной практикой. Партия принимает стратегическое решение отстраниться от всех, замкнуться на себе и обрести силу изнутри, не извне. Это — давно знакомая им тактика выживания, никогда раньше не подводящая.

Через неделю после начала старшей школы Лукас вступает в баскетбольную команду. Он тренируется с людьми, взгляды которых напоминают Майку о шраме на подбородке и железно-сладком вкусе крови. Пока что их никто не трогает, но иногда Майк запирается в кабинке школьного туалета, смотрит на холодный кафель, долго дышит и упорно не видит надписи на двери. Он думает: конечно, партия будет сколько угодно говорить о движении против течения, будет презирать своих обидчиков и нарекать тех идиотами, но желание быть принятыми все равно выест им душу.

Майк не хочет быть принятым. Ему нужно показать, что он принадлежит другим, не таким, как все остальные, и он горд. Он счастлив. 

Он не хочет хотеть быть принятым. Ему нужно делать шаг за порог дома и просто знать, что он вписывается. Принадлежит другим людям и даже не задумывается, что может быть иначе.

Получается так: он — нигде.

Лукас зовет его в команду.

— Чел, посмотрись в зеркало хотя бы раз, умоляю. Ты вообще видел, как ты вымахал? Тебя там съедят, только попросись. 

Майк фыркает в ответ и бросает в Лукаса остывший ломтик картофеля. Он ненавидит то, как все вещи стали ему коротки и поэтому перед школой мама заставила его примерить около сотни футболок в ближайшем магазине. Как у него не может перестать заходиться колено под столом. Как громко звучит стук пальцем по выпирающим ключицам.

Иногда его мысли соскальзывают к вопросу, который так и остался сжатым в шарике ручки, никогда не коснувшимся бумаги: «А вы там, в Калифорнии, изменились?»

Дастин сбегает от них к Стиву и занимается весьма мутными проектами по физике, курируемыми мистером Кларком. После школы он первым вскакивает на велосипед и ударяет по педалям, унося себя как можно дальше.

После уроков Майк медленно доходит до дома, катя велосипед рядом. Порой мимо него проносится Макс на скейте. Она всегда сводит брови к переносице — сессии с мисс Келли оставляют её разъяренной. Дома он перечитывает письма от Эл и с трепетом оглаживает её воздушное и чуть корявое «С любовью». Пишет ей в ответ лист, не больше и не меньше, заполненный широкими словами и болтовней о мелочах. Ему нравится, что писать ей легко, как надувать шар от жвачки, лопать его, повторять заново.

Звонить Уиллу тяжелее. Майк заставляет себя прикладывать трубку к уху не реже раза в день и всегда, когда слышит долгие гудки, облегченно выдыхает. Он так и не извинился после той ссоры. Он так и не сказал — «Прости, я имел в виду совсем не это, ты мне очень дорог, я просто не хотел признавать это вслух». Когда Уилл отвечает, слова начинают окружать Майка как разъяренные осы, и он боится двинуться и обронить лишнее, поэтому они перебрасываются банальностями и никогда не держат диалог до ночи. 

В остальное время Майк лежит, перечитывая старые комиксы или зависая карандашом над блокнотом с заметками по последней недописанной компании. День превращается в ночь незаметно и иногда он заставляет себя сесть за стол и начать писать о чем-то, что ощущается как правда.

Дело в том, что в четырнадцать лет Майк Уиллер внезапно находит следующее — он ничего не знает о любви. Та была такой яркой и блестящей раньше, жужжащим чувством внутри груди, появлявшимся каждый день по мелочам, чтобы он говорил, что обожает этот мир. Он не понимает, где искать любовь теперь и почему ему кажется, что её не существует, а если она и есть, то её трудно отличить от жесткости.

Через месяц после начала старшей школы исписанные листы у него в руках начинают сыпаться и Майк перестаёт понимать, чем занимается. Уилл перестаёт брать трубку, потому что миссис Байерс оккупирует линию со своей новой работой. Эл продолжает писать об одном и том же.

В этот момент мозг подкидывает ему загадку, и он замечает Эдди. Взбалмошный, смешной, без тормозов, тот пугает. Майк смотрит из одного конца столовой в другой и не может отвести взгляд. Они с Дастином вступают в клуб Адского пламени; на первой же игре Майк чувствует себя заворожённым. Эдди ведёт себя наигранно. Кричит, когда и шёпот был бы слишком, всплескивает руками, едва не роняет лампы позади, подскакивает на месте, прищуривается и подмигивает в нужный момент.

«Ваши глаза должны быть на мне», — намекает Эдди.

Впервые Майк сбегает с уроков, когда осознает, что время никогда не остановится. Его тело продолжит расти, у него появится щетина, у его друзей появится щетина, однажды они все выпустятся и уедут из Хоукинса, они продолжат праздновать Рождество, когда-нибудь они купят свой дом и заведут семью и, когда они все будут уже мертвы, Истязатель разума вновь найдет выход наружу и начнет круг заново. Майку кажется, что стрелки на часах сделают полный оборот и он пропустит это мгновение, потому что секунда сменится секундой, а он останется прикованным к земле, замороженным ходом того, что вообще не существует. 

Майк будет стоять на месте. Уилл и Эл, наверное, останутся в Калифорнии. Купят себе новые вещи — о, нет, они ведь уже купили — и сменят прически. Повзрослеют. Майк изменится тоже, но он будет стоять на месте, разве нет?

У него начинает пульсировать голова. Что-то давит ему на переносицу и на глаза, и он сбегает от всех в лес за школой, гравий и примятая трава поддаются его шагу и своим шорохом подталкивают двигаться вперед. Майк слышит чириканье воробьев вдали и гулко сглатывает. В лесу его никто не встречает, но он держится прямо, остро. 

Когда Майк добирается до ближайшей «стоянки», — деревянный стол, деревянные скамейки, начинающие врастать в почву, — он прячет лицо в локтях и дышит. У него зудят руки, кончики пальцев, виски; ему нужно что-то сделать и куда-то побежать. Поначалу он путает это ощущение с ползущими по нему муравьями и нервно дергается, а после оборачивается в панике. Его заметил кто-то? Он тут точно один?

Эдди находит его где-то после первого урока испанского. Как для человека, впитывающего в себя внимание остальных, он передвигается подозрительно тихо. Под его ногами щелкают тонкие ветки, но он не издаёт никаких звуков, свойственных живым. В нервной полудреме Майк не сразу понимает, что его нашли.

— Ну привет, мини-Уиллер.

— Эдди, — он выдыхает потерянно. — Почему ты здесь?

— Можешь не верить, но я на секретнейшей миссии. 

— Я верю только в то, что ты несешь чушь, — выпаливает он смело и сразу же жалеет.

Эдди хватается за сердце и возмущенно втягивает воздух.

— Уиллер! Это предательство! Две недели в Адском пламени и что — уже переворот, ваш король летит с трона, безмозглые пажи ликуют?

Майк улыбается безоружно.

— Что за миссия?

— Добиваюсь, чтобы количество пропусков в табеле перевесило количество посещений. В прошлом году мне не хватило всего двух, ты представь. 

— По-моему, ты собирался наконец выпуститься?

— Это скучно, мини-Уиллер, — Эдди поднимает брови и достает из кармана игральную кость. Майк едва успевает удивиться, когда ловит эту кость, летящую ему в лицо. — Рисковать веселее.

— У меня вообще-то есть младшая сестра.

— Серьезно? — Эдди переступает через скамейку не глядя и садится, опираясь локтями на стол. Кладет подбородок на сложенные в замок руки. — Как тебя назвать тогда? Уиллер-средний? Майк-ни-туда-ни-сюда?

— Заткнись.

— Хорошо-хорошо. Как её зовут, твою младшую сестру?

— Холли.

— Мило. Какой бы ты дал ей класс, играй она с нами?

— Она бы не стала играть, — Майк тушуется. — Ей неинтересно. Но, может, жрица.

— Холли Героическая, что-нибудь такое. Хорошо же, а?

— Она любит истории о крутых девочках, спасающих мир, — он смеется и рефлекторно перекатывает кость между пальцами. — Да. Ей бы понравилось. Иногда… я читаю ей такие истории. Иногда читаю свои.

— Вау, — кивает Эдди и ширит глаза, пародируя восторг. — Уже можно хвастаться, что я знаком с новым Толкиным? 

— Заткнись, — требует Майк и смотрит на кость в руке. Чёрная Д20 с золотой гравировкой. Если очень повезет, можно словить куш. — Ты на эту роль больше подходишь. Ты мог бы написать что-то типа пьесы.

— Твои слова да в уста той женщины, что преподает нам английский, — он качает головой. — Но ты мне льстишь, Уиллер.

Майк повторяет движение Эдди и поглаживает большим пальцем рукав кофты с принтом Адского пламени.

— Ты мне напоминаешь кое-кого, — говорит Майк и округляет глаза. 

— Да? — Эдди смотрит на него заинтересованно. Его тяжелые кудри смешно подпрыгивают при каждом движении головы. — Ну-ка.

О, нет. Он не собирается об этом говорить. Зачем он это сказал?

— Эм. Это просто… два особенных человека. Я с ними хорошо общаюсь.

— Ага. И чем я тебе их напомнил?

Да Майк понятия не имеет. Чувством в груди и зудящих пальцах. Он молчит, открывает рот, закрывает.

— Свободой? — предполагает Майк. Кажется, он щупает правду, но только наполовину. Бумага в блокнотах не научила его протягивать руку в окружающий мир и находить любовь.

— Хорошо, Майк. Я рад. Это комплимент. Честно.

После этого Эдди провожает его из леса до школы, мягко придерживая за плечо. Сам он возвращается обратно, странно ухмыляясь и говоря, что так и не закончил с миссией. Майк решает ничего не уточнять.

***

Уилл отправляет Майку бандероль. Когда мама передаёт ему небольшую коробку, обклеенную скотчем и бумагами, он хмурится и не может поверить, что фамилия отправителя написана правильно, и что он, действительно, адресат. Каждый звонок Уиллу продолжал прерываться работой Джойс. Майк не писал ему больше месяца — у него не получалось. Всё, что получалось, либо рвалось на кусочки, либо клалось на дно полки, погребалось под книгами. Майк подумывал сдаться. Он не хотел, но его пугало то, как слова ложились на бумагу и каких действий требовали от него.

Бандероль оказывается письмом и книгой. Майк узнает почерк Уилла на конверте сразу же — ровный и чуть с наклоном, каждая буква выведена. У книги шершавая черно-белая обложка с потертостями и странными пятнами, выцветшими от старости. Аллен Гинзберг, «Вопль», точно прочитанный кем-то до этого хотя бы единожды.

Майк начинает с письма.

Привет, Майк

Прости, что не писал так долго. В Калифорнии по-прежнему жарко и практически нет облаков. Джейн (Эл привыкла к тому, как мы называем её на публике и, вроде как, даже полюбила такое обращение. Не представляю, каково это — иметь настоящее имя, но не знать об этом так долго, что оно не чувствуется твоим) говорит, что у тебя всё хорошо. Я рад за тебя! Как старшая школа? Как Хоукинс?

Джонатан попросил передать тебе эту книгу. Он нашел её на какой-то местной барахолке и прочитал в тот же день. Помнишь, я писал, как он полюбил «Пурпурную Пальму»? Так вот, эта книга выбила его на несколько дней, представляешь? Несколько дней без «Пурпурной Пальмы»!

Вроде бы он хотел отправить её Нэнси. Не знаю, почему передумал. Советует тебе прочитать её через несколько лет, лучше всего — в восемнадцать. Пожалуй, не буду даже предполагать, почему. Ты ведь всё равно прочитаешь её сейчас, верно? Я буду ждать твой отзыв. 

Это всё, наверное. С письмом прикладываю небольшой рисунок. Я пробую себя немного в другом стиле. Я в этом не очень хорош, так что ничего страшного, если тебе не понравится. Там просто что-то случайное, что пришло в голову, когда я увидел название книги. «Вопль» звучит красиво, хоть и должен пугать.

Передавай привет партии! Если можешь, скажи Макс, что я очень жду её ответа на мое последнее письмо.

Искренне, 

Уилл Премудрый

Майк роется в конверте и находит небольшой листок, сложенный вдвое. Это совсем простая работа. Он видел, как Уилл продумывает завитки на костюмах героев и расставляет персонажей по картине, как игрок в шахматы делает это с фигурами — словно они, сложные и живые, приносящие победу или поражение, целиком и полностью находятся в его власти. 

В этом же рисунке нет ничего сложного. Большая часть листа покрыта черным цветом: черным перекрыт задний цветной фон, черным выполнена основная фигура в центре — не то человек, не то что-то животное с рваной зубастой пастью, ревущее во всю глотку от страха. Майк помнит похожее: громоздкие паукообразные силуэты, нависающие над городом, фиолетовые скользкие лозы, заставляющие пространство задыхаться. Здесь было хуже, потому что вопль шел изнутри. Зверь внутри был напуган собой и сам превращался в того, кого стоит бояться.

Майк сглатывает и проглаживает загнувшийся уголок письма с наброском чайки. Боже, как он любит рисунки от Уилла. Ему хочется спросить: «Ты дурак? Скажи мне, ты дурак? Как мне может не понравиться?» Он глупо улыбается, когда видит ещё раз «Уилл Премудрый». Боже, как он любит письма от Уилла. Внезапно Майк думает, что любит весь мир — и Джонатана, спасибо ему за книгу, и Эл, и партию, и родителей, и Нэнси с Холли, и всех в старшей школе, даже баскетболистов, к сожалению, и, конечно же, Уилла. Это приятное пузырящееся чувство, которое унимает зуд в его голове и дарит спокойствие.

Майк также думает: Эл превратилась в Джейн, Джонатан курит траву, Макс и Уилл стали близки, Уилл считает, что Майк может не одобрить его рисунки. Стрелки часов ушли вперёд. Он отчаянно давит в себе это чувство и берётся за книгу.

Майк никогда не слышал об Аллене Гинзберге. Может быть, это что-то специфически Калифорнийское? Почему из всех людей Джонатан выбирает его, чтобы отправить — что?

Поэму. Джонатан отправляет ему поэму. Джонатан, видевший, как Майк и Уилл тратили сутки на чтение комиксов и ещё сутки на второе прочтение, чтобы вникнуть в сюжет, а не просто восхищаться героями с суперспособностями. Майк помнит, как он скучал, читая в школе Байрона и как был заворожен Уитменом. Он не уверен, как ему стоит относиться к поэзии, этому очень пугающему, манящему, вопящему зверю.

Так что Майк открывает поэму, готовясь к худшему. Он начинает читать вслух. Поначалу перемешанные в кучу грубые слова отталкивают его. Потом — вызывают восторг своей мелодичностью, тем, как гортани тяжело выталкивать каждый звук, пока строчки заставляют тебя бежать вперед, задыхаясь. Тридцать четвертую строку Майк не зачитывает — он давится текстом, ловит взглядом следующие строчки, захлопывает книгу и уверяется в том, что сошел с ума. Либо он, либо Джонатан.

Это безумие. Это откровение о ненависти к миру, однажды тебя предавшему. Это элегия о любви к речи.

Майк выкидывает мусор, кладет рисунок в папку под кроватью, откладывает письмо в отдельную стопку. Спускается вниз, наливает стакан воды, выпивает, наливает кофе, поднимается, открывает окно. Обложка книги чуть подергивается от ветра. Майк продолжает читать.

Уилл, 

Передай спасибо Джонатану. Или не передавай, если не хочешь, чтобы он узнал, что я забил на его советы. Но обязательно!!! скажи, что у него комичные заметки на полях. Прости, что пишу бессвязно. Я только что закончил читать, и сейчас вылью на тебя всё, что думаю, а потом начну нормально, хорошо? Извини за это. 

Это ужасно. Я ненавидел каждую секунду, что продолжал читать. В начале было просто очень странно. На середине мне захотелось кричать и я едва не (зачеркнуто агрессивно). В конце стало так весело, ты не представляешь. Я не знаю, как объяснить, о чем поэма! Понимаешь? Но это было ужасно. Нельзя так бессвязно складывать слова, да ещё и чтобы они имели смысл. Когда ты приедешь, я прочитаю её тебе.

(дальше почерк становится ровнее, буквы не скачут; скорее всего, прошло какое-то время между частями письма)

Что до Хоукинса, то всё хорошо. Здесь по-прежнему много облаков и иногда идёт дождь. Старшая школа тоже нормально. Не очень отличается от средней. Тут есть интересные люди, но никого достойного партии, конечно. Наверное, Лукас уже сказал тебе, что он теперь в баскетбольной команде. Мы за него рады, хоть и шутим, что он нас предал.

Я познакомился с

Спасибо за рисунок. Он очень хорош. У вас есть какие-то особые курсы рисования в Калифорнии? Расскажи, что вообще происходит у вас. Эл говорит, она завела новых друзей. Поздоровайся за меня с миссис Байерс, окей?

Твой друг

Майк

Майк складывает письмо пополам, запрещая себе смотреть на строчки слишком долго. Он не извиняется за то, что не отправлял ничего больше месяца. Не спрашивает, почему Уилл пишет всё реже и реже и почему никогда не звонит сам. Майк наивно предполагает — может быть, всё понятно и так. Как это было раньше, когда можно было сказать одно слово и рядом с тобой засмеются, уже зная, как ты закончишь шутку.

Утром он передает конверт с письмом маме, чтобы та зашла на почту перед тем, как идти в продуктовый. Он заставляет себя не перечитывать ничего, но заранее тревожится, представляя ответное письмо.

Следующие две недели он продолжает вспоминать чёрные строчки в тонкой потрепанной книге и непроизвольно стучит пальцами по столу. Когда вечер встает на границу с ночью, он включает настольную лампу и пишет короткие нерифмованные строчки в столбик, мечтая звучать так же развязно и структурированно. 

Клочки тетрадных листов западают в его карманы, некоторые наверняка выпадают в коридорах школы, но он никогда не перечитывает и потому не страдает по потере — он её не вспомнит. Когда вместо теста по математике он начинает судорожно царапать черновик карандашом, цепляясь за строчки в голове, Макс, сидящая рядом, странно поглядывает на него. В ответ он закрывает текст локтем.

Любить слова страшно.

***

Макс,

Помнишь, мы прогуливали физкультуру в скейтпарке? Давай разделим ещё одну сигарету на двоих и послушаем музыку. Только в этот раз не Кейт Буш, окей? Иначе я тебя возненавижу. Я и так ненавижу, кстати. Лучше не усугубляй. 

Ты должна показать мне море, которое прислал тебе Уилл. Если не покажешь, я проникну в твой дом посреди ночи и выкраду все снимки. И напугаю твою маму. Я могу показать тебе, какую радугу рисует Эл в конце каждого письма. Хотя, наверное, тебе она так тоже делает. Давай поговорим об Эл. О чём она тебе пишет? Она рассказывает о своих друзьях? Она делится с тобой переживаниями? Она упоминает свои силы? То, как они не вернулись и она потеряла часть себя.

В письмах ко мне у неё начинают кончаться слова. Я не знаю, верит ли она мне и верю ли я ей. Я не пишу Уиллу, потому что боюсь, что слов будет слишком много. Я долго думал об этом. У меня теперь волосы по плечи и я боюсь, что он что-то поймет. Я, наверное, этого и хочу, но нет, не хочу. В общем, я хочу сказать ему, что скучаю и что я наконец-то понял, почему люди плачут на похоронах. Я знаю, что ты побьешь меня за это сравнение. Я его люблю. Это сравнение.

Я не знаю, почему не могу написать что-то честное. Если и пытаюсь, то получается бред в столбик, такой же, какой у меня рассован по карманам. Я не хочу этим делиться. Макс, тогда в столовой ты посмотрела на меня очень тупо. Я бы засмеялся на всю школу, не будь виной этому мои слова. И нет, мы не продолжим этот диалог. Я ненавижу говорить, помнишь? Я ненавижу !!! то, как ты на меня смотрела.

Да, было откровенно тупо ронять «Я прыгнул с обрыва однажды», пока ты дожевывала сэндвич и все вокруг не могли перестать галдеть. Ну уж прости. Так уж вышло. Да, может быть, не стоило убегать из столовой, но я бы опоздал на биологию и у меня на секунду остановилось сердце, а потом оно запустилось опять и мне стало очень жарко и у меня закружилась голова. 

Макс, что ты делаешь со злостью? Ты же в курсе, что все, кто с тобой не знакомы, видят в тебе дикобраза. Злость отнимает у тебя свободу? Злость забирает твою любовь? Во мне нет ничего, кроме злости и страха. Но страх меня бесит. Всё превращается в злость. Как ты с этим справляешься?

Ты справляешься? Лукас по-прежнему любит тебя. Ты видишь, как он на тебя смотрит, когда ты отворачиваешься от нас? Злость не отбирает у тебя любовь. Моя может забрать мою?

Прости, я никогда не передам тебе это письмо. Надеюсь, я не сожгу его. Мне скоро ехать в Калифорнию. Мне очень страшно, Макс. Время не остановилось, а я — да.

Я тебя люблю, хорошо? Мне легко так писать. Но это письмо я тебе не передам.

Если я умру (зачеркнуто вяло и наполовину, словно на середине пишущий что-то понял), может, вы разберете мои вещи и найдёте всё. Это будет нормально. Я не против. Когда подо мной был воздух, а вода была так далеко, что не столько подо мной, сколько где-то там, там, куда я доберусь через мгновение, но это было невозможно понять — тогда я подумал так же. Всё было бы нормально, даже не будь рядом Эл. Я не могу перестать думать о том, каково было захлебываться воздухом.

Увидимся завтра. Береги себя.

Майк

***

Майк,

Какого черта ты в Калифорнии? Меня собирается забрать чудовище, стоящее за всем, что произошло с нами и вами, когда меня ещё не было в Хоукинсе. А ты получаешь бронзовый загар в начале весны. На моей (толсто подчеркнуто) родине.

Больше расшаркиваться не могу. У меня ещё письма Уиллу и Дастину. Дастин пялится мне в спину и от него хочется отвязаться поскорее. 

Ты — угашенный придурок. Наверное, стоило догадаться об этом ещё той ночью, когда мы наткнулись друг на друга у карьера и почему-то решили, что в этом нет ничего необычного. Но твоё лицо тогда — это что-то с чем-то. Жалко, камеры не было под рукой. Такое же было, когда ты убежал из столовой.

Когда вернешься, я буду требовать от тебя ответы на все мои вопросы. У меня будет право чудом выжившей. Если возникнет нужда, Уиллер, я восстану из мертвых и все равно до тебя доберусь. Напомню, я тебя ненавижу. Ты меня раздражаешь.

Я так и не поняла, почему ты смотрел на меня побитой собакой, когда я сказала про письмо от Уилла. Объясни, что между вами произошло. Когда я приехала в Хоукинс, были вы четверо и Эл Джейн. До Джейн была просто ваша четверка. Но партия зародилась с вас двоих — с тебя и Уилла. В начале не было никого, кроме вас. Что случилось?

Объясни, что происходит в твоей пустой запутанной голове. Не обязательно мне. Я вообще, может, не хочу знать все подробности. Джейн хочет. Уилл хочет. Ты не можешь отказаться от них двоих.

Скажу тебе вот что — не смей отказываться от людей, которые тебя любят. Понял? Мне на самом деле без разницы, понял ты или нет. Просто делай как я говорю. 

Если с Векной что-то пойдет не так, не смей винить себя. Будь рядом с теми, кому ты нужен. Ты нужен нам всем.

Надеюсь увидеться через неделю.

Твоя лучшая подруга
Макс

***

Когда в начале марта Уилл жалуется на то, что не понимает, как работать со светом на картине, Джонатан дарит ему «неудачные кадры на пленку, проявленные по ошибке» в качестве референсов. Уилл находит их удивительными.

— Какие-то вещи здесь очень старые, так что приготовься вспоминать прошлое, — шмыгает носом Джонатан, доставая из-под кровати запылившуюся коробку. — Я не разбирал её несколько лет.

Уилл перемешивает фотографии и достаёт случайную из середины. Из него вырывается смешок: он не был готов увидеть себя семилетнего с этой смешной прической и малиной на всех десяти пальцах. Смотреть в прошлое занятно, но это фото не очень подходит для учебных целей — оно снято дома, вечером, при искусственном свете. Он вытягивает следующую и улыбается.

Джейн на фоне кафе, в которое они заехали по дороге в Ленору. По-прежнему заплаканная, она держит в руках плюшевого мишку. Рубашка Хоппера висит на ней свободно. Она прикрывается от солнца козырьком руки и выглядит усталой, но спокойной. Уилл откладывает фотографию в отдельную стопку.

Мама с волосами, собранными в пучок, моет посуду и улыбается. Свет оглаживает её по подбородку и немного — по скуле, не достигая глаз. У неё очень теплые руки.

Снимки Снежного бала и Хэллоуина Уилл пропускает сразу же, как замечает.

На следующем снимке они с Майком. Они обнимаются. Это был день перед отъездом. Уилл может понять, почему этот кадр неудачный: Джонатан поймал их на середине движения, недостаточно близко друг к другу (руки вздернуты, но не касаются), недостаточно далеко друг от друга (голова наклонена так, чтобы положить на чужое плечо). Выражение на лице Уилла из-за этого размазано, Майк и вовсе повёрнут спиной. Солнце печёт им макушки. Он откладывает фотографию в отдельную стопку.

Его внимание привлекают три снимка, скрепленные розовой скрепкой — серия кадров с Нэнси в главной роли. Её лица почти не видно. Солнце блещет из-за её спины, омывает её контуры, засвечивает верхнюю половину фотографий и затемняет нижнюю. Она, кажется, улыбается, затем отворачивается, поправляя волосы, а затем подбегает ближе, пытается закрыть камеру ладонью.

«Так вот как выглядит восхищение», думает Уилл. Так вот каково это — знакомиться с чужой любовью. В этих снимках столь много нежного поклонения и диковинной близости, что ему становится плохо. 

«Это подходит, да. Это подойдет», решает он и достает баночку красной гуаши.

Уилл вспоминает о фотографиях, когда Карен Уиллер любезно принимает его и Джонатана в свой дом. Ему неловко наблюдать за Нэнси, но он не может не. Он видит, как она и Джонатан перебрасываются улыбками за завтраком и запираются в подвале со счастливым хихиканьем. Как по утрам они стоят на улице, обдуваемые ветром. Как они держатся за мизинцы и Тэд Уиллер притворяется, что за газетой ему ничего не видно.

Ещё Уилл вспоминает о солнце за спиной, когда Майк продолжает затаскивать его к себе наверх. «Просто посиди со мной», просит он, и Уилл не может отказать. Ему тяжело смотреть на Майка, потому что он не знает, что делать с картиной, висящей над чужой кроватью. Что делать с книгой на полке, к которой так и не притронулись? Куда девать руки, если они ничем не заняты? Как смотреть на стопку писем, в которых больше половины — от Джейн, и напоминать себе, что она и Майк расстались несколько месяцев назад?

Смотреть на Майка тяжело, потому что тот отказывается стричь волосы, и челка начинает падать ему в глаза, а кудри — чуть распрямляться под собственной тяжестью. Уилл склоняет голову к плечу и не понимает, что происходит. Майк глядит в ответ, но исподлобья. Иногда он приоткрывает рот и ничего не говорит, но Уилл следит за тем, как напрягается его нижняя челюсть. 

Смотреть на Майка становится больно, потому что Уилл не понимает, как его узнавать. Как находить в нем то, что было до — до марта восемьдесят шестого, Леноры, лета восемьдесят пятого, больницы, Изнанки, демогоргона.

— Можно я тебе кое-что скажу? — медленно и слабо проговаривает Майк, держа глаза открытыми, но не смотря никуда конкретно. Уилл отчаянно пытается закончить творческий проект по истории до наступления ночи, но он послушно откладывает ножницы на пол и поднимает взгляд. Ему не хочется смотреть. 

Майк лежит, скрывая половину лица в подушке. Одну руку он прижимает к животу, другая рука свисает с кровати, пальцы обхватывают горлышко бутылки с пивом. Уилл не хочет думать, откуда она взялась и как Майк собирается прятать её от родителей. И как давно тот пьёт пиво. Уилл не думает об этом точно так же, как он не видит в Майке Джонатана, затягивающегося косяком, не зная, по какой дороге пустить жизнь. Точно так же, как Уиллу не хочется заплакать от бессилия.

— Конечно, — отвечает он. — Зачем ты спрашиваешь?

— Просто, — Майк поводит плечом неопределённо. — Окей. Мне кажется, что поцелуи переоценены. 

— Почему?

— Ну просто. Просто… это никогда не так, как говорят или пишут где-нибудь. Это нормально. Знаешь, мокро, — Уилл, вообще-то, не знает; он молчит. — И… шершаво. Вы касаетесь друг друга. Кожа шершавая. Но ничего больше.

— Это связано с Джейн? — уточняет Уилл и понимает, что задает неправильный вопрос. — Прости, я знаю, что вы совсем недавно… Это сложно, наверное, да? Можешь не отвечать.

— Нет, — Майк вздыхает и накрывает глаза локтем. — Нет, это не про Эл. Я думаю… мне в принципе не нравится. 

— Вообще?

— Ага, — он звучит подозрительно убеждённым.

— И ты… не хочешь? 

— Уилл, — выходит у Майка жалобно. Уилл замолкает. Почему-то всё, что он говорит, оказывается произнесено не так и не в нужный момент. Он возвращается к проекту, но не может успокоить себя.

Майк не врёт. Уилл знает, когда тот лжёт. Майк говорит правду, но говорит так, словно в ней нет ничего стоящего. Словно что правда, что ложь — одно. Уилл думает, что ложь ощущалась бы мягче. Ложь оставила бы между ними преграду. Как это сделала картина. Картина — большее добро, чем безраздельное внимание Майка к нему, вернувшееся так же, как Уилл вернулся в Хоукинс. Когда тебе вверяют в руки сердце и говорят препарировать, что ты начинаешь делаешь? 

Они же разучились понимать друг друга. Где-то год назад, под дождем. И потом разучились ещё сильнее: труп в земле и солнце, слепящее глаза через окна машины (это — настоящая причина слез), разделили их. 

Уилл понимает, что Майк отчаянно ждет от него чего-нибудь. Если сейчас ничего не сказать, то они застрянут в безвременьи. Майк оттуда не выберется. У него никогда не получалось.

— Майк, — он дожидается сдавленного мычания. — Посоветуй мне книгу.

— Оу, — Майк отнимает локоть от глаз и впервые за вечер смотрит на Уилла. — Типа… комикс?

— Как хочешь. Что тебе последнее понравилось? Кроме того, что Джонатан передавал.

Закатные лучи слепят Уиллу глаза и он чуть щурится. Майк скользит взглядом по его щеке. Уилл смотрит на то место, где у Майка должны быть веснушки — их сложно разглядеть в тени.

— Эм. Новые «Люди Икс» хороши. Можешь взять на полке… — он закусывает щёку изнутри. — Вообще, Вирджиния Вулф. В школе говорили про Джеймса Джойса, это такой крутой напыщенный писатель-модернист (но он и правда гений). Но я его даже начать не смог. Мозг не переваривает. И, вот, её тоже упомянули, у неё похожие методы, но её читать легче. Я как-то не хотел сначала, потому что казалось, что это не то.

— И потому что она не претенциозный мужчина в очках.

— Ага, — Майк улыбается, обезоруженный, и чешет кончик носа. — Не без этого. Но она круче.

Он встаёт и оставляет бутылку на тумбочке, обходит Уилла и около минуты роется в верхнем ящике стола. Затем протягивает книгу с обложкой в синих тонах. На ней нарисовано что-то мутно-импрессионистическое.

— Зачитай что-нибудь, — просит Уилл. 

— Говори страницу.

Уилл называет что-то наобум (забывает сразу же) и Майк зачитывает:

«Она так прекрасна, так трогает, эта любовь, что я заражаюсь, дрожу, я суюсь, совершенно вопреки своим правилам, искать на берегу эту брошку; но она и самая глупая, самая варварская из страстей и превращает милого юношу с профилем тоньше камеи (у Пола восхитительный профиль) в громилу с ломом (он дерзит, он хамит) на большой дороге».

Тишина расстилается между ними шершавым ковром.

— Одолжи мне её, пожалуйста, — часто моргает Уилл. 

— Окей, — отвечает Майк и подсаживается к нему на пол. — Объясни, чем ты тут занимаешься.

***

Уилл прочитывает «На маяк» Вирджинии Вулф за неделю, балансируя между школой, походами к Макс в больницу, домашней работой, коллективной работой над вылазками в Изнанку и проснувшимся желанием рисовать. К воскресенью ему недостает порядка пятнадцати часов сна.

«Что же ты за человек, Майк Уиллер», думает Уилл, закрывая книгу и смахивая с щёк слезы. Ужасный, ужасный человек, заставляющий людей заниматься тем, что они любят, не знающий, что он творит. За неделю Уилл заполняет рисунками практически чистый блокнот на треть. Там много моря (листы блокнота тоже идут волнами, если смотреть со стороны; он находит в этом что-то поэтическое), много лодок, много странных людей — комбинаций из лиц прохожих и характеров его друзей.

У него так много набросков Майка, что ему должно быть неловко. Некоторые Уилл использует как закладки. 

Раньше их было больше. Раньше его художественные эксперименты начинались с Майка. В Калифорнии остались Майк акрилом вперемешку с гуашью, Майк в неудачном монохроме (подражание Пикассо), Майк грязной акварелью, Майк ручкой на салфетке и Майк пастелью, одолженной доброй преподавательницей по искусству. Часть из них, наверное, была прострелена насквозь. Его любимым был «Пикассо» — совсем кривой и непонятный. Там не было Майка как изображение, но было что-то правдивое от его личности.

«На маяк» тоже нёс в себе память о нём. Уилл кое-что осознал — это был текст не про Майка, но про то, как Майк думает. Так же, как Вулф — пробелами. Они высказывают мысль сколь возможно прямо, без увиливаний, но опускают самое важное, чтобы слова не превращались в пошлость. Однако вместо этого речь становится наполненной смыслами чепухой. Единственной целью такого слова оказывается неговорение. Тебе нужно разгадать загадку и обрадоваться, только чтобы наткнуться на очередной пазл. Ты не решишь его, если не будешь понимать, о чём идет речь.

— Ты знал, что мне понравится! — обвиняет Уилл с наигранным возмущением и несильно бьёт книгой по чужому плечу. — Ты же специально это всё, да?

— Может быть, — Майк пожимает плечами, опускает взгляд и пытается спрятать улыбку.

— Лили Бриско, художница, у которой ничего не получается как должно, да? 

— У которой всё получается вопреки.

Уилл закатывает глаза.

— Спасибо, — говорит он, протягивая книгу. Майк машинально перелистывает страницы и натыкается на блокнотный лист.

«Это… плохо», думает Уилл и паникует.

— Это ничего такого, просто было время для практики, — он пытается отобрать книгу вместе с листом, но Майк уже сжимает тот в пальцах и смотрит, чуть приоткрыв рот. — Просто набросок. Да. Прости.

— Вау, — отвечает Майк.

— Прости, мне не стоило делать вот так. Надо было хотя бы спросить.

— Нет, нет, — он качает головой и моргает в замешательстве. — Уилл, все хорошо. Окей? Просто ты меня делаешь таким…

— Не похожим? Да, я знаю, это моя проблема, я никак не могу набить руку, прости…

— Красивым, — перебивает его Майк.

— А, — отвечает Уилл. Вот как. — Но ты… красивый? Объективно. Если оценивать со стороны.

Майк искренне смеётся и Уилл хмурится в недоумении. Майк его сейчас — что? — высмеивает? Он, что, что-то понял?

— Просто признайся, что не хочешь меня обижать, — поддразнивает Майк, по-прежнему растягивающий губы в улыбке. Он протягивает рисунок обратно, когда Уилл садится рядом на кровати.

Это один из быстрых набросков, выполненных в удачный день — штрихи ложатся ровно и послушно, образ получается воздушным и предельно реальным одновременно. Майк на рисунке склоняется над тетрадью, что-то пишет. Таким Уилл увидел его на математике, таким он врезался в память.

Уилл так давно не смотрел Майку в глаза. Так давно не глядел на него прямо, не отводя взгляд. Всегда — украдкой, пока никто не видит. Нанести на бумагу, чтобы не забыть, потому что риск последнего слишком высок. Что если Уилл, отказавшийся от чужих веснушек, чтобы избавить себя от боли, однажды не сможет о них вспомнить? Что если он осознает — я не знаю, как рисовать изгиб носа, я не уверен, был ли шрам на мочке уха, я не понимаю, какой ширины были плечи?

Уилл пытается поймать взгляд Майка. За чёлкой его не видно. Уиллу чуть-чуть хочется заплакать. Он протягивает рисунок обратно.

— Можешь оставить себе. Если хочешь.

— Конечно хочу, — на выдохе произносит Майк.

— Ты же знаешь, что это неправда, да? — уточняет Уилл и кладёт руку на чужое плечо. Почти сразу убирает и в неясном порыве кладет на плечо голову. — Я ничего не преувеличил. Это то, какой ты есть.

Уилл чувствует, как Майк сглатывает. Его кудри щекочут лоб.

Он не хочет быть таким или он не хочет думать о том, что он правда — таков?

*** 

Когда-то давно было время,  когда Хоппер ещё не успел напугать Майка своей звериной яростью. Когда Хоппер продолжал доверять им с Эл достаточно, чтобы позволить Майку остаться с ночевкой, если дверь в комнату была открыта настежь. 

Тогда же было время, когда Эл пыталась понять, что ей делать. Выходить в многолюдные места было нельзя. Телевизор вызывал тошноту. Побег из дома был пройденным этапом. Поиск своего прошлого — тоже. Время с партией было чудесным, но иногда люди становились слишком невыносимыми и у нее начинала болеть голова как после долгих поисков чужого сознания, которое перемешивалось с ее собственным. 

На день рождения Уилл подарил ей гуашь и кисть. Базовые цвета, жесткий пучок с парой торчащих волосинок, ничего особенного. Тогда Майк подумал «О, это весело» и забыл о случившемся. Через неделю в его жизни воцарился кошмар.

Эл могла рисовать часами. При этом она никогда не задумывалась о том, насколько хорошо у неё получается. Конечно — ей было не с чем сравнивать. Эл никогда не видела «Мона Лизу» и «Звёздную ночь». Даже окажись в музее, она, наверное, не поняла бы, что её рисунки и большие полотна на стенах можно сопоставить. Некоторые бы сказали нужно сопоставить. Она бы не подумала «это лучше, а это хуже; то, что здесь — лучше, то, что моё — хуже», она бы сказала «это моё, а это — их».

Она, погруженная в работу, до страшного завораживала. Порой Эл совсем переставала считывать присутствие Майка в комнате. Это было пугающе обидно. Майк ничего не уточнял у неё и вместо этого громко насупленно дышал в углу, притворяясь, что читает журнал. Когда Эл показывала ему готовую работу, он говорил, что рисование — это круто, что у неё хорошо получается, что у неё талант. После этого они продолжали целоваться.

Однажды они просто дурачились, не понимая, что делать друг с другом, когда слова закончились, а целоваться было уже тошно. Эл измазала красную гуашь по всему его лицу, пытаясь повторить клоунский грим. Как бы Майк не отбивался, в конце концов под глазами у него были кровавые полосы, а его язык пух от растушеванной сладости. Такой на вкус была краска, которую он слизывал с губ непроизвольно. Майк отомстил Эл, измазав её волосы жёлтым. 

Удивительно, что тогда Хопперу ещё хватало терпения.

Он вспоминает об этом, когда видит пятно оранжевой краски на форзаце романа. Майк оглаживает его большим пальцем и отстраненно отмечает, как он совсем не злится. Он никогда не трясся над своими вещами, но это были его вещи и он расстраивался, если с ними что-то случалось. Сейчас, Майк осознает, он в тихом восторге. 

Можно сказать, что книга ему больше не принадлежит? Что она поделена на двоих? Что в этом оранжевом пятне — свет маяка, знакомый им обоим?

Майк помнит, какой на вкус была гуашь. У него зудят пальцы. В комоде должен заваляться хотя бы один тюбик.

Он находит зелёную упаковку в одном из ящиков стола и пару секунд смотрит на неё растерянно. Краска в ней почти засохла, едва выдавливается. Майк все равно пробует её на язык и думает — да. Сладость и мел. Гуашь.

Скажи мне, Уилл, ты когда-нибудь так делал? Скажи, как ощущается красный? Белый? Черный? Они такие же или чуть с иным привкусом? У тебя есть любимый? Облизывал ли ты кисточку случайно, в задумчивости, не зная, каким тоном положить тень? Оставлял ли подпись-кляксу оранжевого на память специально, не по случайности? 

Пробовал ли краску на вкус, думая обо мне?

Скажи, пожалуйста, неужели это единственное, как я могу к тебе приблизиться? Неужели это единственное общее, что у нас теперь есть, книга и пятно? Мы как-то раз поделили одиночество, сидя на качелях. Я даже не заметил, как оно исчезло, растворилось в воздухе. Затем мы поделили твой секрет — ты не мог спать, не мог есть, не мог лежать под одеялом. Едва мог вспомнить меня. Я разделил с тобой мокрый взгляд. Это было безумие. Безумие мы тоже делили на двоих. А сейчас?

Люди говорят что-то о луне, одинаковой во всех уголках планеты, светящей для всех влюблённых. Так вот, смотри, когда я вижу краску, я вспоминаю вкус гуаши, о котором узнал не с тобой, но представляю твои руки.

***

Иногда Эл нужно вспомнить, как ощущалось до. То время, когда она позволила себе поверить, что могла стать счастливой. Что счастье отпускалось и таким, как она. Что мир вокруг мог быть искренне ярким и в нём было не так много подвохов. В такие дни, требующие иллюзий, она зовёт Майка переночевать в хижине Хоппера. Он засыпает в лежаке на полу рядом с её кроватью, дверь открыта настежь, он сворачивается в клубок и вытягивает правую руку перед лицом. За ними больше не блюдут надзор.

Ночёвки не очень помогают. Местные власти закрывают разломы, оставшиеся после «землетрясения» тяжелыми плитами, которые походят на картонки. Примерно месяц после катаклизма всегда закрытыми оставляют крышки гробов. Все знают, что за ними. Эл видела, как разверзалась земля под изуродованным телом Макс. Она видела, как гниют цветы, задыхающиеся от смога. Никакое прошлое с этим не поможет.

Когда Майк просыпается, в хижине стоит тишина. Небо в окне синеет светлым, настоящий рассвет наступит через полчаса. Эл дышит рядом размеренно и порой бормочет что-то себе под нос. Он аккуратно прикрывает за собой дверь, боясь разбудить её, и пробирается на чужую кухню, прилагая все усилия, чтобы не наступать на скрипящие доски. Ему неловко, — в гостиной спят Хоппер и Джойс, — но ему нужен кофе. Он не уснёт. Он мог бы проспать до обеда. Сегодня выходной. Если повезёт, он просто уйдет до того, как проснутся остальные. Оставит записку. Это будет нормально. 

Майк не думает ни о чём, пока смотрит в окно и обжигает язык кипятком.

— Грабишь мои запасы, Уиллер? — Хоппер появляется из-за угла и негромко издевается, понижая голос на полтона. Майк вздрагивает и смотрит на него со страхом в глазах. В нём нарастает паника. Он знает, что ничего не сделал. Ещё бы он волновался о двух ложках растворимого кофе и трети стакана молока. Сердце бьётся под горлом. Руки, обхватывающие чашку, холодеют. Хоппер смотрит на него и отвешивает смешок. Его это всё забавит. — Шучу. Не парься, пацан.

Майк отводит взгляд и сглатывает, поводит плечом, замирает в некомфортной позе, сжимается на себе. Он знает, что это было не всерьёз. Он знал, когда только услышал. 

Хоппер копается в ящиках в поисках чего-то, но Майк не двигается, даже когда тот подходит ближе и устало вздыхает..

— Ты загораживаешь мне шкаф.

Майк кивает, ждёт чего-то. Сдвигается вправо. Хоппер достаёт упаковку хлопьев и тарелку, периодически поглядывая на него.

— Хэй. Ты в порядке, Уиллер?

Майк открывает рот, моргает. Он не издает ни звука, затем качает головой из стороны в сторону и отвечает.

— Да. Я думаю, да.

— Нет, — прерывает его Хоппер. — Что-то не так.

Майк склоняет голову к плечу и ставит чашку на столешницу.

— Нет, — мягко вторит он и за окном появляются споры. Снежный дождь. — Я не в порядке.

Он не чувствует ничего, пока выталкивает слова из своего рта. Они неживые. Выстуканы не его языком.

— Хорошо, — Хоппер отставляет хлопья в сторону. — Что именно не так?

— Эм, — начинает он. — Я не знаю. Есть кое-что… Одна вещь. Я не могу о ней говорить. 

— Что за вещь?

Майк смотрит на него с недоверчивым прищуром.

— Я не могу о ней говорить.

— Почему? У тебя договор о неразглашении?

— Нет. Я просто не могу.

Хоппер кивает понимающе.

— Раньше я не мог говорить о Саре.

— Саре?

— Моя дочь. Моя малышка. Она умерла от рака, — бросает Хоппер в воздух прямо и обнаженно. Он выглядит свободно и устало. Жизнь в плену отучила его цепляться за секреты.

— Оу. Мне жаль, — отвечает Майк наполовину искренне. Это не его слова.

— Три года назад я бы тебе не рассказал о ней вообще.

Майк медлит.

— Это другое.

— Я так не думаю, — наседает Хоппер.

— Это другое, — повторяет он, делая упор на последнем слове.

Ты не мог говорить, потому что тебе было больно. Сейчас, когда ты можешь сказать о ней, тебе стало легче, верно? Я не могу говорить, потому что, если скажу, мне станет больно.

Хоппер бегает глазами по его лицу. Когда Майк признает свою слабость, мир рушится. Это не нормально. 

— Майк. Я не знаю, что творится в твоей голове, но давай ты допьешь свой кофе, позавтракаешь хлопьями со мной за одним столом, попрощаешься с Эл и Джойс, а затем я подброшу тебя до дома?

— У меня есть велосипед, — он протестует слабо.

— А у меня есть багажник.

— Хорошо, — сдается Майк.

В машине он прислоняется лбом к стеклу. Перед глазами мелькают ветки, трещат. Он слышит, как шуршит дорога. Этим утром ничего не произошло. Он помнит тепло рук миссис Байерс на своих плечах. 

Майк чувствует, как у него кривятся губы. Он закусывает нижнюю губу, закусывает левую щёку, правую щёку. Прикрывает левой рукой глаза словно козырьком. Ветки деревьев расплываются. Он чувствует, как у него изгибаются брови. Хоппер рядом мычит под нос незатейливую мелодию, напоминающую колыбельную.

«Этим утром ничего не произошло», напоминает себе Майк, плача и пытаясь не издавать ни звука.

***

После Вирджинии Вулф они перестают избегать друг друга и Майк вспоминает о том, как Уилла было легко любить. Оказывается, он занимается этим с самого детства. Я увидел тебя на качели и полюбил, как на твои руки ложилось солнце. Может быть, я не любил тебя. Я полюбил то, что ты сам захотел расширить нашу дружбу и пригласить Лукаса, а затем позвать Дастина. Я полюбил твою страсть к нашим играм. Тогда — я уже любил тебя? Это был точно ты или крупицы тебя, откликнувшиеся во мне? Как я любил тебя? Разве меня это к чему-то обязывало?

А сейчас? А сейчас что-то поменялось? Что, если я люблю себя в тебе? Это делает меня плохим человеком?

Пожалуй, Майк знает одно — Уилла очень легко любить. Ему кажется, что об этом знают все. Это вроде прописной истины. Уилл добрый и вдумчивый. Он хороший друг и хороший брат. Он умеет создавать красивые картины и смешно шутить. Люди тянутся к нему. Он разбирается в математике и испанском. У него широкие плечи. Он сильный. Очень сильный. Он понимающий и прощающий. Он никогда не забывает о своих принципах. Он никогда не предает партию. Он жертвует собой, чтобы другим было лучше. Он верит в судьбу и иногда думает, что заслужил всё, что с ним произошло. Майк не любит эту его черту. Он не хочет говорить о своих чувствах. И эту тоже. Он нарисовал Майку картину, а потом солгал. А Майк и не понял поначалу. Это — камень преткновения.

Они перестали избегать друг друга, и теперь Майк обнимает Уилла свободно, а Уилл встаёт за его плечо привычно, и они обсуждают старые и новые фильмы и по вечерам делятся школьными сплетнями (то, в чем они в жизни не признались бы партии) и иногда, если день очень хорош, Уилл остается спать в комнате Майка, расстелив спальный мешок. 

«Вот только», жалобно думает Майк, «ты мне зачем-то солгал». 

Он начинает игру в «Расскажи мне…»

— Расскажи мне про Калифорнию, — просит Майк одним вечером. Они поменялись местами — Уилл на его кровати, Майк на полу.

— Что ты хочешь узнать? — Уилл перестаёт крутить в руках карандаш и фокусирует взгляд на нём. — Мне кажется, мы с Джейн разобрали по косточкам все истории в первую неделю как вернулись. 

— Всё, — настаивает Майк. — Я не знаю, какой там воздух. Такой же, как в Хоукинсе? Я не знаю, как ощущается бриз. Я не знаю, как выглядит океан. Не знаю, что там носят люди. Как они говорят. Ты знаешь.

И Уилл хмурится, но рассказывает. Майк слушает его голос как сказку, которую мама зачитывает ребенку перед сном.

— Расскажи мне что-нибудь про Джонатана, — просит он в следующий раз. Уилл рассказывает, что полюбил The Clash благодаря нему.

— Расскажи мне про вас с Эл, — в ответ Уилл спрашивает, почему Майк не называет её Джейн.

— Расскажи мне, какой была почва в Изнанке, — Уилл молчит, а затем заставляет себя вспомнить.

— Расскажи мне… — однажды ночью Майк начинает привычно, но его перебивают.

— Майк. Почему ты спрашиваешь?

Уилл требует серьезный ответ и кажется расстроенным, запутавшимся. Майку становится стыдно.

— Мне интересно, — он признаётся. — Мы пообещали друг другу опять стать командой, лучшими друзьями. И я как-то… ничего не сделал после этого. Уилл, прости меня. Я правда хочу исправить всё.

— Хорошо, — соглашается Уилл.

— Да?

— Да, — Майк слышит улыбку. — Это не только твоя вина. Всё было так… странно. Я тоже не пытался ничего исправить.

Что-то внутри Майка сворачивается, словно лист бумаги поднесли к огню. Он смахивает чёлку со лба и стучит пальцами по колену. Они продолжают играть дальше, используя каждый день, чтобы построить обратно разрушенное в прошлом.

— Майк. Расскажи мне, что ты делал, пока меня здесь не было. — Майк роняет имя Эдди. Говорит про баскетбол и про Макс. Не упоминает туалетные кабинки. Говорит о том, как тяжело было дышать иногда.

— В Калифорнии мне казалось, что тебя не существует, — обрушивает на него Уилл. — Это глупо, но я думал, что если меня в Хоукинсе нет, то и тебя нет. И Хоукинс — всего лишь моя проекция, и ты — тоже.

— Это не глупо, — Майк обводит его взглядом. Задерживается на руках. У него зудят пальцы. — Я думал так же, смотря тебе вслед. Сзади был ваш дом, а я боялся — что если его на самом деле нет? Что если я обернусь и потеряю из виду и дом, и тебя, потому что вы уже отъедете за угол?

— Расскажи мне, почему ты не звонил, — Уилл играется с замком на кофте. Он подбирает слова осторожно, боясь того, что было. Майку становится тошно.

— Я звонил, — улыбается он беспомощно и берёт Уилла за руку, прикладывает её к своему лбу. Они делали так раньше, когда им было двенадцать. Это был знак — «Приём, приём, лови мои мысли, я их тебе дарю». 

— Что значит ты звонил?

— У твоей мамы была ужаснейшая работа. Она не слезала с телефона сутками. Я чуть с ума не сошел, — он прикладывает висок к чужому колену.

— Майк, — Уилл вплетает свои пальцы в его волосы. У него голос раненого зверя. — Почему ты не сказал?

Майк пожимает плечами.

— Если бы я ответил, — вытягивает из себя Уилл. — Что бы ты произнес?

— Какую-нибудь чушь. Ты бы повесил трубку?

— Я бы посмеялся. 

— Вот этого я и боялся.

— Моего смеха?

— Твоего голоса.

Майк сглатывает и закрывает глаза. В тишине он слышит, как Уилл дышит, и может представить, как у того движется грудная клетка.

— Уилл. Расскажи мне о фессалийской гидре и о том, почему моё сердце короновано золотом. 

Майк может представить, как любое движение затихает.

— Эл попросила меня.

— Уилл, — Майк трется лбом о чужое колено, скрытое за тканью штанов. Ему очень плохо прямо сейчас; ещё немного, и у него случится инфаркт. — Эл сделала бы всё для меня. Но я бы остался её пажом. Она бы сделала всё, но не заказала бы картину, где мы боремся против фессалийской гидры и я веду вас вперёд.

— Это ты так намекаешь на моё привилегированное положение? — он пытается съехать с темы. Майк почти смеется и думает, что его сейчас стошнит.

— Ага. Рыцарь присягает на верность только чародею. Не волшебнице.

Уилл, кажется, перестаёт дышать.

— Уилл. Пожалуйста, расскажи мне о том, что правда, а что ложь. Почему?

— Потому что я не такой как ты, Майк. Не такой, как все.

— Я знаю, — шепчет Майк приглушенно и сжимает руку Уилла в своей. — Ты особенный. Я серьезно.

— Но я так не думаю. Не думал тогда. Мне казалось, что я — ошибка. Несмотря на все твои слова. Это ты особенный, Майк. Сердце партии. Лидер. Я хотел показать тебе всё это. Но от меня все слова вышли бы пустыми.

— Почему?

— Потому что я не Эл.

— Ты мой лучший друг. Мы с Эл расстались.

— Потому что такие слова может говорить только Эл. Я не могу. Мне нельзя, Майк.

Майк чувствует, как у него дрожат пальцы. Он поднимает взгляд на Уилла и думает — ну вот. Так выглядит капитуляция. У Уилла в глазах стоят слёзы.

— Мне нужно было, чтобы их сказал ты. Уилл, это было важно. Ты был, блять, важен. Передо мной сидел ты, а не Эл. Мне нужен был ты.

В этот момент Уилл начинает плакать. Майк не знает, что с этим делать, и чувствует на себе отчаяние весом в тонну. Он садится рядом, прижимает Уилла к себе, насильно втягивает в объятие, тот поддаётся сразу же — кладет голову на грудь, приникает, цепляется ладонями то за свои предплечья, то за чужую футболку, то за плечи или ладони. Майк шепчет ему в макушку какой-то бред, пытаясь сказать «Я люблю тебя» и «Я не знаю, что с этим делать». Он не уверен, что Уилл его слышит.

Я люблю тебя, я не знаю, что с этим делать, прости. 

С любовью, Майк.

***

Весна пугает Уилла. После последней вылазки в Изнанку они приняли решение осваивать оружие — настоящее оружие, а не бейсбольную биту с гвоздями или топор. Векна не подавал признаков жизни уже год, Уилл успел отвыкнуть от холодка на загривке и вспомнить, как ощущается тепло вокруг шеи, но тишина заставляет всех нервничать только больше. 

Джейн убивается на тренировках с Хоппером. Хоппер злится после каждого бесполезного патруля. За него переживает Джойс. Она опять начинает курить. Нэнси кусает губы и думает о своём видении. Она никому не говорит об этом, но Джонатан крутится вокруг неё обеспокоенно. Стив бросает взгляды попеременно на них и на Дастина. Дастин молчаливо пытается улучшить сигнал с Изнанкой через антенну. Лукас проводит сутки в больнице. Майк делает хаотичные пометки на карте Хоукинса и исписывает листы блокнота.

Они больше не говорили о картине. Уилл не хочет на неё смотреть, потому что так выглядит его обнажённая искренность, которой он стыдится. Он не может перестать вспоминать слова Майка, но не может и поверить — я что, правда был тебе нужен? Тебе что, был нужен я, тогда, когда ты не мог даже обняться со мной нормально? В мой день рождения ты смотрел на Джейн, не на меня. 

Но почему-то заметил, как я закатываю глаза и не улыбаюсь.

Уилл чувствует себя рваной раной, из которой каждый день понемногу вытягивают хирургическую нить. Таким его находит Нэнси, неся за плечом две винтовки. С ним должен был практиковаться Джонатан, но его не было в доме Уиллеров с самого утра. 

— Сегодня я твой тренер, — заявляет Нэнси со вздохом. Она выглядит вечно натянутой, встревоженной, смелой, сжатой в пружину. У неё худые и сильные руки с выпирающими костяшками. На поверхности винтовки они воспринимаются как угроза. Так выглядит со стороны Майк для тех, кто с ним не знаком. 

Уилл сглатывает и молча следует за ней. На станции ему не хотелось признаваться, что он умеет стрелять. Беря в руки винтовку, он вспоминает о Лонни и чувствует молчаливое присутствие того за спиной. Лонни мало говорил, когда пытался сделать из Уилла и Джонатана «настоящих мужчин». Он цокал языком, отворачивался и затягивался сигаретой, когда пальцы Уилла соскальзывали с курка. Он коротко и издевательски смеялся, когда Джонатан опускал пистолет, уловив живой взгляд зайца; это Уилл знает только по рассказам. Ему не сложно представить. 

Беря в руки винтовку, Уилл чувствует холод по спине и спокойствие. Он помнит, как ощущается на плече приклад. Знает, как вблизи выглядит ствол. Осознает, что ему не нужно проигрывать в голове порядок действий — его руки знают, что за чем следует.

Иногда Уилл задумывается о том, что оружие было создано с одной целью — чтобы убить. Огнестрельное оружие люди придумали, когда им наскучило размахивать острыми палками и появилась необходимость облегчить процесс убийства. То, что он знает, как перезарядить винтовку, делает из него плохого человека?

Если Векна прямо сейчас захватит над Уиллом контроль и выстрелит Нэнси в голову — будет ли это виной его тела, умеющего управлять тем, что убивает?

Нэнси начинает диалог первая.

— Ты не похож на Джона, когда целишься, — говорит она. Уилл сжимает пальцы.

— Да?

— Да, — Нэнси на него не смотрит, чуть прищуривает один глаз, фокусируется на картонных мишенях вдали, которые им подготовил Мюррей. Нажимает на курок и попадает в семёрку. — Когда мы практиковались с ним в первый раз, он красовался. Пытался впечатлить кого-то. У него всё шло мимо, конечно. Твоя очередь.

Уилл фыркает. Звучит совсем не как Джонатан, но, что ж, Джонатан с ним и Джонатан с Нэнси — это два разных человека.

— Вы с Майком, — отвечает он медленно, расставляет ноги чуть шире, напрягает плечи. Ему в глаза лезет челка. — Иногда совсем не похожи. Вы странные вместе.

Четверка. Могло быть лучше, могло быть хуже. У него почти не дрожат руки.

— Вот как, — улыбается Нэнси, скрещивая руки на груди, и Уиллу не нравится её усмешка. — Странные? Ну а вы с Джоном?

— Тоже, — он пожимает плечами и вновь поднимает приклад к плечу. Если он не смотрит на Нэнси, он почти не волнуется. 

— И в чём же разница?

— Мы… странные вместе. А вы по отдельности. И зачем-то продолжаете притворяться… — Семь. Ужасное число. — Что не замечаете этого. Твоя очередь.

Нэнси не отвечает ему. Прицеливается, быстро моргает. Шестёрка.

— Скажи мне, Уилл Байерс, — она начинает серьезно, со сталью в голосе, поправляет хват на винтовке. — Как ты можешь доверять людям? После всего, что они тебе сделали. Твоя трагедия ведь не в Изнанке, а в людях.

К концу её жесткость смягчается. Она звучит уставше и несчастно. Уилл моргает в недоумении. Нэнси попадает в шестёрку и чертыхается.

Он, кажется, что-то понимает. За следующие две попытки он приближается к восьмерке.

— Это не совсем правда, — мягко замечает Уилл. — Нэнси, я люблю людей. Я никто без людей. Как бы мне не пытались сделать больно некоторые из них. 

— Это бессмысленно.

— Это парадоксально, — поправляет он. — Когда ты с людьми, ты позволяешь себе открыться. Ты позволяешь другим увидеть тебя. Это же… сокровище, в каком-то смысле. Разве нет?

Нэнси смотрит на него с недоверием в глазах.

— Как по мне, Уилл, так это проклятие, — отвечает она, винтовка в руке, собранные наверх кудри заставляют её выглядеть неоправданно беззащитной.

Вот как. Вот в чём ваша проблема.

— Я был не прав, — Уилл вскидывает винтовку в последний раз. — Вы с Майком странные. Но очень-очень похожие.

Десятка.

***

Мысль «надо постричься» настигает Майка с началом лета. Он пропускает пальцы через мокрые волосы на затылке и думает об этом невпопад, как люди думают «приготовлю сегодня на завтрак омлет» или «надо прибраться в комнате». Майк встаёт посреди дороги как вкопанный и чувствует ужас, ползущий под кожей.

Несколько дней он мечется по кругу и пытается найти компромисс. Откидывает челку назад, пробует заплести волосы в хвост, украв розовую резинку у Холли (он выглядит комично; в школе ему за такое разобьют голову), закрывает прядями глаза и смотрит на мир исподлобья. Майку надоедает, когда ему приходится наклонять голову, чтобы уловить случайную улыбку Уилла. Мама угрожает достать машинку для волос, если он не соберется к парикмахеру. Майка начинает тошнить от мысли о чьих-то пальцах, прикасающихся к его лбу. Она заявляет, нарезая морковь для супа и отмахиваясь от пара, затягивающего кухню, что сама не может больше его стричь — он вырос. Майк думает — что ж, это правда.

Ему больше не четырнадцать. Он убеждён, что у него больше ничего не болит. Ему кажется — да, тогда было время, когда я стоял на краю — но сейчас-то что? Он больше не прячется в туалетных кабинках, когда люди начинают выбешивать. Злость и горе больше не застилают ему глаза. Он не боится объятий и не крутит в голове слова «Я скучаю по облакам». Он не пишет сентиментальные строки, в которых и сигареты, и цветы, взятые из энциклопедий. Часть этих листов скомкана и лежит на свалке. Часть спрятана под стопками книг. Майк возвращается к стихам редко; ручка в его руках — обычно, признак того, что он не справляется.

Ножницы в его руках ощущаются как предательство. Дастин продолжает носить футболку Адского пламени, пока та выцветает от солнца и начинает расходиться по швам от времени. Он отращивает кудри, отпускает их по бокам, позволяет им одичать, совсем отказывается от спрея, подаренного Стивом. Дастин видел, как умирал Эдди. Дастин держал того в руках, в последний раз запоминал форму плечей, видел кровь на губах и укусы по телу. Дастин имел право заплакать прямо там, посреди пульсирующих щупалец, вдыхая в лёгкие споры и крики мышей. Майк в этот момент запоминал песок, простирающийся на мили вперед, и грел в руке бумагу.

Ножницы — предательство. Майк никогда не прощался с Эдди. Перед Калифорнией тот пожелал ему крышесносных выходных. Сказал, что у Майка получится разобраться с чехардой в этой вихрастой башке и положил горячую руку ему на шею. О, Эдди, как громко бы ты смеялся сейчас.

Майк никогда не был на его могиле. Майку больше не четырнадцать. Эдди никогда не исполнится двадцать два.

Майк отрезает несколько нижних прядей не думая, ножницы яростно щелкают у него под ухом. Он находит ритм, режет каждую сторону понемногу, выделяет локоны и выверяет их форму. Здесь  кудри изгибаются за ухом. Здесь — длинная прядь у виска. Сзади волосы щекочут ему верх спины. Когда он видит себя в зеркале, — себя всего, а не кусочки и отрезки, — он ужасается. Майк ещё не притронулся к чёлке, а чёрные пряди, рассыпающиеся по белоснежной раковине, уже заставляют его остановиться.

Майку больше не четырнадцать, у него дрожат руки, он думает — «В этом нет ничего сложного, это очень просто, ну и ладно, допустим, я зачастил со слезами, ну и ладно, ладно». Он шмыгает, зажмуривает глаза, заставляет себя остановиться. Ему нужно отрезать ещё сантиметров восемь, а у него дрожат руки.

— Нэнси, — говорит Майк, пытаясь не превращать все в проблему. В её комнате положен тёмно-розовый ковролин, мягкий под носками. Обои и лампа с тёплым светом заземляют, закрывают тебя от внешнего мира. У него бегут мурашки по телу.

— Да? — спрашивает она, не отрываясь от тетрадей. Может быть, работает над концептом для газеты.

Майк долго моргает и сдерживает голос внутри себя. 

— Майк? — Нэнси поднимает голову.

— Ты можешь… — он обнимает себя за предплечья и не смотрит ей в глаза. — Можешь подстричь мне волосы? Я просто… я не вижу на затылке. 

— Да. Конечно могу.

Они возвращаются в ванную и Нэнси заставляет его сесть на табуретку, украденную из кухни, потому что ей неудобно постоянно смотреть вверх и это не её вина, что Майк отрастил такие длинные конечности.

Пальцы Нэнси оглаживают его лоб нежно.

— Ну что? — говорит она с улыбкой. — С чем пришли в этот раз, мистер Уиллер?

Майк смеется чуть дольше, чем положено.

— Нэнси. Просто сделай их покороче, хорошо?

Она кивает и подбирает ножницы с края раковины, задерживая взгляд на отрезанных прядях. Какое-то время они сидят молча. Майк перестает воспринимать происходящее как реальность. Отражение в зеркале — не совсем его. Падающие локоны — тоже. У Нэнси выверенные движения, которые ощущаются легко. Они ощущаются как забота. Она начинает мычать какую-то песню себе под нос мягко. 

«Какой ужас», думает Майк и закрывает глаза. Ему щиплет нос и он чувствует отчаяние под веками, разрывающее голову. 

— Майк? — зачем-то Нэнси решает заговорить. — Почему ты попросил меня?

— Я думаю… я тебе доверяю, — выходит у него сдавленно. Майк распахивает глаза и чувствует слёзы на щеках. Он бросает взгляд в зеркало и сталкивается с Нэнси. Она на секунду перестает перебирать пряди, затем возвращается к ним. 

— А маме? Она будет дома через час.

— А ты доверяешь маме?

Нэнси отпускает смешок.

— Ну, — начинает она протяжно. — Да.

— Тогда и я да.

— Хорошо.

Щелчок ножниц.

— А ты доверяешь — мне? — спрашивает Майк и ненавидит, что у него дрожит голос. Нэнси смотрит на него, чуть приоткрыв рот.

— Конечно. Конечно доверяю, Майк.

— Окей. Хорошо.

Ножницы в её руках остаются в полудвижении, не до конца закрытыми.

— Хэй, — Нэнси кладет ножницы обратно на раковину. — Иди сюда.

Она прижимает его голову к своему животу и Майк плачет вслух впервые за годы.

***

В шестнадцать лет Майк Уиллер пытается посчитать, сколько раз в своей жизни он притрагивался к любви. Он совсем не знает, что такое любовь, и не понимает, что именно люди вкладывают в это понятие. Ему страшно представить, что кто-то может ронять такие слова каждый день, по привычке. Майк думает о том, что вокруг него всё равно много любви. Он от неё не отвертится.

Майк сбивается на двадцати двух касаниях только потому, что его прерывают. Уилл переворачивается на бок и смотрит на его скулу. Переплетает вместе их пальцы.

Майк разлепляет ресницы и выдыхает в тишину комнаты. С началом этой осени они стали спать в одной кровати, как делали это на ночевках в детстве. В сентябре Уилл начинает накидывать на себя слои одежды «на всякий случай», а в октябре у него ухудшаются кошмары. Он становится дёрганней и задумчивей. Майк пытается быть рядом, но это тяжело делать, когда вас разделяют тридцать сантиметров от кровати до пола, поэтому они находят компромисс. Иногда, когда у них получается убедить себя, что это не странно, они держатся за руки — так легче засыпать. Как сейчас.

— Уилл, — говорит он и поворачивает голову. Майк видит, как отросшие локоны закрывают Уиллу виски. Майк переворачивается на левый бок полностью, опускает взгляд на чужие губы. У него зудят пальцы. Он смотрит Уиллу в глаза. 

— Да? — Уилл отвечает в полудреме.

— Можно я скажу тебе… кое-что?

В чужих глазах мелькает узнавание. Уилл сжимает его руку, наверное, неосознанно.

— Кое-что грустное?

— Немного, — признаётся Майк и кладёт свободную правую руку на скулу Уилла. Сегодня он притворяется смелым. Уилл распахивает глаза, цепляется за его запястье и издает странный звук — не совсем всхлип, просто что-то задавленное. — Но важное.

Уилл сглатывает под его касанием. У него трепещут ресницы и он выглядит неземным. Майк готов умереть.

— Ладно. Давай, — соглашается Уилл.

Майк втягивает воздух через нос шумно, словно удивляясь ответу. Он облизывает губы и принимает решение отпустить свое вымученное страдание. В нём так много любви. Любви, которая никогда не походила на жесткость и всегда была нежностью.

— Иногда мой тупой мозг, — сглатывает Майк и шепчет откровенно. — Не я, а он, хорошо?.. Иногда он представляет, как в мире случается апокалипсис и ты лежишь в крови. И всё перекрыто красным. Вся планета. И он представляет, как я держу тебя, лежащего в крови, за руку, и ничего не говорю, просто смотрю. А ты улыбаешься мне и я может быть делаю что-то тупое. Типа, плачу. Но ты знаешь, что так было суждено. И мой тупой мозг думает, что я найду тебя везде и ты найдешь меня везде. Как мы нашлись раньше.

Уилл улыбается ему и смаргивает с ресниц слёзы. У него бегают глаза, но он смотрит на Майка прямо. Майк чувствует горячее дыхание на запястье и позволяет себе подвинуться ближе. Уилл отстраненно поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони там, где они по-прежнему сплетены руками.

— Ты думаешь, что мы обречены всегда сталкиваться друг с другом? — спрашивает Уилл.

— Да. Я правда так думаю.

Майк чувствует то, как близко они лежат и как горячи под ними простыни. Уилл отнимает руку с его запястья и перекладывает её на шею. Он выглядит как человек, которому впервые за годы заточения позволили выйти наружу и дотронуться до бурлящей реки. 

— Сейчас я расскажу тебе кое-что важное, Майк, — шепчет Уилл в ответ. — Ладно? Но мне нужно, чтобы ты не перебивал.

Майк кивает завороженно. Он в принципе не готов доверять своему голосу.

— Картина, — каждая буква звучит мягко и уверенно. Сразу после этого Уилл шугается своего же расслабленного тона, нервно вздыхает и садится, забирая у Майка свои руки. Майк уже скорбит по потере. — Ага? Эм. Картина.

— Картина, — вторит он тупо, тоже садясь.

— Не перебивай. Картина. Почему — почему получилось так, как получилось. Я имею в виду, почему я соврал? Дело в том, что… — Уилл отводит взгляд, запинается, пытается сбежать от диалога. Майк думает, что это какая-то извращённая пытка — возвращать себя туда, где больно, пытаться расковырять рану.

— Уилл, я не злюсь, — он кладет руки на чужие плечи и смотрит прямо в глаза. — Я не злюсь. Тебе не нужно ничего объяснять.

— Майк, я знаю, — не выдерживает Уилл. — Но мне нужно кое-что сказать. Пожалуйста.

Он кивает потерянно. Майк чувствует всё: мягкость футболки под пальцами и жесткость постели, как тонко молчание в доме, как громко его волнение. 

— Это моя картина. И все слова были моими. Понимаешь?

— Да. Я это уже знал, нет?

— Ты мне нравишься, Майк, — выбрасывает в воздух Уилл и Майк задыхается. Ого. Ого. Вау. У него глупое сердце. — Очень нравишься. Понимаешь?

Майк молчит и не убирает руки с плеч. У Уилла вновь мокрые глаза.

— Я знаю, что это странно и вообще не нужно сейчас и уж точно не нужно тебе и это нормально — ну, не мне говорить, что здесь нормально — это тебе надо решать, но я просто — ну, на всякий случай, да? Это странно, это нормально, ты можешь никак не отвечать, я все пойму, и если ты захочешь, я уйду — в плане, из комнаты, да и совсем — как бы совсем-совсем — тоже, но просто… просто мне нужно было, чтобы ты знал. Это все, больше ничего, я ничего не…

Майк прислоняет свой лоб к чужому.

— Просто нравлюсь? — тихо уточняет он, кладя руку на колено Уилла, чуть сжимая то через ткань.

— Что?

— Я тебе. Просто нравлюсь?

Уилл открывает и закрывает рот растерянно.

— Я не… — начинает он, и Майк его целует.

«Ох», думает Майк. Хорошо. Целовать Уилла оказывается так же легко, как любить.

Они почти не двигаются. Мягкое, прямое касание губ к губам, задержаться в воздухе. Склонить голову, сжать плечо, поднять одну руку к затылку и прижать к себе ближе. Уилл обхватывает его лицо руками, чуть щекочет кончиками пальцев и отвечает. Почти что говорит — «Да, ты меня опять нашёл. Я нашёл тебя. Мы здесь». 

У него по-прежнему слёзы на щеках. У Майка внутри лопается какой-то пузырь со счастьем и он начинает улыбаться. Вот так ощущается утро дня рождения. Так ощущается то, чего он ждал всю жизнь. Это разгадка — всё вело к этому моменту, Уилл, понимаешь?

Они разрывают поцелуй, держа друг друга в руках и оставаясь лбом ко лбу. Майк не может сдержаться и хихикает.

— Что? — отвечает Уилл с улыбкой и шмыгает. — Ну что?

— Просто нравлюсь, да? — он уточняет тихо.

— Заткнись.

Майк хихикает и говорит:

— Я тебя люблю. Хорошо?

Никогда слова не звучали легче. Никогда в его жизни не было так, чтобы зубы сами отстукивали нужные буквы. Никогда не было так, чтобы мысль переставала висеть на нём грузом. 

Уилл опять издает этот звук — что-то затравленное, удивленное, неверящее — и шмыгает носом.

— Хорошо, — кивает он. — Хорошо конечно. 

Майк целует его ещё раз. Господи, он никогда не устанет это делать.

—- Уилл, — зовёт он того, кто рядом, и целует чужую щёку. Висок. Переносицу. Веко. Он не может остановиться. — Уилл.

— Майк, — зовёт Уилл в ответ.

Я всегда откликнусь. Всегда, помнишь?

— Уилл, — повторяет Майк, словно позабыв все слова. Лоб ко лбу, дыхание тяжелое и искрящееся. — Я не знаю, как любить, но я люблю. Хорошо? Всегда так было. Всегда. И я так подумал, Уилл, раз уж так было всегда — я любил тебя всегда — раз уж я так и не понял, что именно такое любовь и с какой стороны люди к ней подходят, я могу с ней остаться. Мне впервые хочется, Уилл. Уилл, мне никогда не хотелось. Хорошо?

— Хорошо, Майк, — выдыхает Уилл. — Все хорошо. Мне тоже — хочется. Я тебя тоже — люблю. Ладно?

«Ладно», думает Майк. «Это подходит»