Work Text:
После победы над империей Цукасы жизнь становится как-то спокойнее, особенно когда Хёга оказывается в темнице и больше не представляет опасности, а сам Цукаса превращается в ледышку. Конечно, работы не убавляется — они же живут в Царстве Науки, как никак — но теперь хотя бы не нужно бояться внезапного вторжения врагов. Но если опустить наличие проблем в виде нехватки продовольствия (ведь теперь нужно кормить не пятьдесят человек деревенских, а в три раза больше), постоянной работы, которую им как обычно подкидывает Сэнку, и кропотливого восстановления разрушенных Цукасой статуй, в целом (!) жить они стали замечательно. Настало время отправиться на обратную сторону земного шара в поисках причины катастрофы три тысячи семисотлетней давности. Всё их поселение воодушевлённо приступает к строительству корабля. Сэнку твердит, что им нужно воскресить лучшего капитана, и он дело говорит, Ген полностью согласен. Когда они отправляются на поиски нового товарища, вот тогда Асагири впервые кашляет. Поначалу он совершенно не обращает внимания: что такого? Разве он не может чисто по-человечески покашлять? Просто в горло что-то попало, ничего необычного. Он и зимой покашливал иногда, и это было немного нервно, потому что в холод велика вероятность простудиться, а в их Царстве Науки болеть никому нельзя (как минимум некогда — работать надо; да и в Каменном мире болячки лучше вообще не подхватывать).
Со дня воскрешения Рюсуя Ген кашляет всё чаще. Раз в день, два, три, а потом и вообще чуть ли не каждые два часа. “Вот же чёрт, зимой с простудой пронесло, а весной решил разболеться? Что ж ты за человек такой, Асагири Ген…” — мысленно корит себя он. Сэнку он решил не отвлекать с просьбами приготовить лекарство, у того сейчас и так дел невпроворот с созданием воздушного шара. Легче обойтись народными средствами: стащить мёд из продуктовых запасов и почаще подогревать воду в котелке. А там гляди и само пройдёт.
— Сэнку знает, что ещё можно выпить? Может, он сможет что-то изобрести? Ты уже так долго болеешь, как бы оно не переросло во что-то серьёзное, — обеспокоенно обращается к нему Суйка, когда Ген прикрывает лицо рукавами юкаты и в очередной раз закашливается. Это происходит сразу после взлёта Сэнку, Хрома и Рюсуя, самого первого, пока все восторгаются тем, как созданный ими же воздушный шар взмывает ввысь. Ген же чувствовал першение в горле всё время, когда они их провожали, но терпел — не хотел портить момент и напоминать о своей несчастной простуде — и уже просто не мог сдержаться, стоило только воздушному шару подняться метров на десять.
— Всё будет в порядке и без новых лекарств от Сэнку, я уже почти здоров. Не волнуйся, Суйка-чан, — Ген натягивает улыбку, которая выглядит совершенно искренней, хотя горло всё ещё дерёт. Ему кажется, что эта боль не от инфекции, а уже просто из-за раздражения от частого кашля, и тогда получается замкнутый круг: он кашляет, потому что много кашляет.
Через пару дней Ген понимает, что проблема всё-таки не в раздражении. Что мёдом и тёплой водой он не вылечится. Что само не пройдёт. И сульфаниламид, новую порцию которого для него всё же приготовил Хром незадолго до завершения работы над воздушным шаром, не поможет.
Ночью, когда все уже расползлись спать по своим домикам, у Гена происходит новый приступ, по ощущениям сильнее, чем все предыдущие. Теперь ему кажется, будто что-то продирается сквозь горло — чем-то похоже на рвоту. Ему не кажется. После особо сильного кашля на руку, которой он прикрывает рот, что-то попадает. Что-то мокрое вместе с чем-то осязаемым. Сразу становится немного полегче дышать, и кашель отступает. Ген медленно отводит дрожащую руку от лица. Но под крышей темно, не разглядишь, что там; приходится выползти на порог, к лунному свету.
Лучше бы он так и не видел кровь. И белые вытянутые лепестки, погруженные в эту самую кровь, тоже лучше бы не видел. Его тело после секундного ступора пробирает дрожь. Это ещё что за хрень?
Нет, Ген, на самом деле, прекрасно понимает, что это за хрень, он читал о таком когда-то до окаменения. Но верить не хочется. Ханахаки — это ведь вымышленная болезнь, такое бывает только в фанфиках, Ген не мог этим заболеть, это вообще антинаучно, Сэнку точно не одобрит. Но что ещё это может быть? Симптомы совпадают, и их ни с чем не спутаешь. Это не могут быть цветы, случайно попавшие из рукавов юкаты: во-первых, юката и все принадлежности для трюков аккуратно сложены у «изножья» постели, и оттуда ничего не могло перекочевать к «изголовью»; во-вторых, у него просто нет таких цветов. Что это вообще? Ген внимательно разглядывает форму и текстуру лепестков. На первый взгляд в темноте сложно определить, что это, но он, вообще-то, разбирается, а ещё прекрасно помнит язык цветов. Эдельвейс. Упорство.
Ген заставляет себя подняться на слабых ногах, чтобы сходить смыть эту чертовщину с ладони, блокирует все мыслительные процессы в своей голове и позволяет снова начать думать, только когда возвращается в хижину и залезает под одеяло.
Прекрасно. Замечательно. Просто невероятно. Асагири Ген заболел ханахаки в каменном веке. Сэнку будет в восторге. Хотя Сэнку сам виноват, пусть не жалуется. Раздумывать, кто вызвал болезнь, не приходится. Для Гена его чувства к Сэнку были очевидны (ещё бы менталист не мог разобраться в самом себе). Отсутствие взаимности… тоже вполне очевидно. Сэнку влюблён в науку, но болтология — не наука, и Ген тоже не учёный.
Короткий смешок срывается с его губ. Потом ещё, и ещё, и ещё. Смешки перерастают в нервный, почти истерический смех. Ген даже не пытается его заглушить; без разницы, если он кого-то разбудит.
— Ты умудрился вынести три тысячи семьсот лет окаменения, пережить покушение, не подохнуть в ебучей войне, и всё это для того, чтобы помереть от цветочков в лёгких из-за того, что член встаёт на умные мозги? Молодец, Асаген, отличная работа, — он вполголоса говорит сам с собой, тараторит, но под конец срывается на новый кашель. В этот раз до крови не доходит, приступ быстро затихает, но дыхание всё равно восстанавливать приходится. Ген жмурится, жмётся, сворачивается в фасолинку, смаргивает слёзы. Пытается унять боль в сердце и боится: не понимает, это от осознания болезни или это уже один из симптомов.
Ситуация безнадёжная. Все психологические трюки по влюблению в себя, которые он использовал на девушках в двадцать первом веке, сейчас, ему почему-то кажется, не сработают. Можно, конечно, попробовать, но… В любом случае, сейчас не то время. Им нужно возрождать человеческую цивилизацию, а не любовными делами страдать. Ну, лишатся они обычного психолога, что такого произойдёт? Ничего страшного. Ничего страшного. Да и к тому же, хочется же, чтобы всё произошло естественно, поэтому Ген уж точно не собирается какими-то хитростями повышать собственную привлекательность.
После этой ночи Ген задумывается о том, чтобы бросить попытки лечения кашля: всё равно бесполезно. Но горло отчаянно саднит от вновь и вновь повторяющихся приступов, и от мёда он решает не отказываться хотя бы ради сохранения собственного рассудка. Пока что новых симптомов нет, но продирающий кашель не щадит. К счастью, его прогоняют с полей и освобождают от тяжёлой работы.
— Нечего нам тут пшеницу микробами заражать.
— Ты болеешь, тебе не стоит перетруждаться, отдыхай, Ген-кун.
Разница между Никки и Тайджу невероятная.
Когда Ген бежит за только воскрешённой Франсуа, он проклинает её и её семью в трёх поколениях и вспоминает все известные ему ругательства (а знает он самые изощрённые), потому что ну невозможно так быстро и долго идти совсем без перерывов. Хоть бы пожалела бедного задохлика. Ген правда пытался поспевать за ней, но он никогда не был профессиональным бегуном, а теперь дышать стало совсем тяжело. Поэтому по прибытии упасть на землю и прохрипеть “умираю” — это не драматизация и не преувеличение.
— И надо было тебе с твоим кашлем нестись за Франсуа? — Гену становится легче, как только он слышит задиристый голос Сэнку, протягивающего ему ладонь. От помощи отказаться он не смеет.
— Она бы без меня не добралась, — «я очень хотел тебя увидеть».
— Добралась бы. Всё равно впереди тебя шла. А ты, видимо, хочешь, чтобы тебе ещё хуже стало, — меж бровей Сэнку едва-едва проглядывается хмурая морщинка.
— А ты что, заботишься обо мне, Сэнку-чан? — Ген широко улыбается, но почти сразу после этого отворачивает голову и пару раз откашливается в рукав юкаты.
— Конечно, ты же полезный. Кто ещё будет помогать мне припахать всех к работе за бесплатно? — конечно, он же полезный. Не ценный, не близкий, не дорогой; только полезный. Ишигами Сэнку ведь сама прагматичность. — Воды дать?
— Тёплую. С мёдом.
В конце концов, Ген не жалеет, что понёсся за Франсуа. Во-первых, её хлеб — просто произведение искусства. Три тысячи семьсот лет такого не ел, а то и больше. Во-вторых, Сэнку. Сэнку рядом. За прошедшую зиму Ген привык, что они почти всегда где-то недалеко друг от друга, и сейчас постоянное расстояние между ними, кажется, только усиляет хватку болезни на груди. А теперь Сэнку снова под боком, теперь он то и дело бросает обеспокоенные взгляды на Гена, когда слышит чужой кашель. И, кажется, приступы проявляются чуточку реже.
Вечером Ген проскальзывает в лабораторию Сэнку. Тот перебирает многочисленные скляночки, иногда фиксирует что-то на недавно изобретённой бумаге и не обращает на менталиста практически никакого внимания, только бросает на него мимолётный взгляд, когда слышит тихий шорох. Ген опирается спиной о стену и просто смотрит. Как раньше. Как во времена, когда они на постоянной основе жили в деревне Ишигами. Тогда Ген частенько заглядывал в лабораторию по вечерам и наблюдал за чужой монотонной работой. Никогда не лез, пока не просили помочь, только следил за движениями умных пальцев. Когда Сэнку однажды ему предъявил за странные занятия, Ген напомнил о трёх вещах, на которые можно смотреть бесконечно, но на самом деле он просто чувствовал такое редкое в новом мире спокойствие от Сэнку поблизости. Уже тогда Сэнку ему очень нравился. Сэнку ему нравился ещё до их первой встречи, будем честны, он уже тогда вызывал неподдельное восхищение и почти детский восторг; а когда они начали работать вместе, Ген уже не мог не упасть глубоко в чувства. Наверняка цветы зародились ещё тогда, просто росли мучительно долго (стоит их поблагодарить — чем дольше они будут развиваться, тем дольше проживёт Ген, а умирать он желанием пока вроде не горит).
Всё как раньше, но теперь Асаген время от времени напоминает о себе периодическим кашлем.
— Ты точно пил сульфаниламид? — Ген вздрагивает, когда Сэнку вдруг ни с того ни с сего с ним заговаривает, так и не благословляя менталиста взглядом. От неожиданности Ген не сразу соображает, о чём он, и переспрашивает. — Антибиотик.
— А… да, конечно, пил. За кого ты меня принимаешь, Сэнку-чан?
— Курсом? Ты же знаешь, что от одного раза сульфаниламид не поможет.
Гену хотелось бы признаться, что сульфаниламид вообще не поможет, сколько его не пей. Что новые лекарства не помогут, сколько их не изобретай. Что ему не помочь — разве что Сэнку вдруг в него влюбится, но это же на миллиард процентов нереально.
— Мне просто нужно понимать, антибиотик не помог потому, что это ты решил пренебречь лечением, или потому, что кашель вызван чем-то другим и нам нужно создавать новое лекарство, — Сэнку наконец-то отвлекается от своих баночек и оборачивается на Гена. “Нет, Сэнку-чан. Не трать драгоценное время впустую. Тебе не нужно обо мне беспокоиться, у тебя есть дела поважнее”. Ген чувствует, как нос щекочет. Тихо, плакать нельзя. Надо взять себя в руки.
— Я всё пропил, Сэнку-чан. Не идиот же, — голос немного осип от кома в горле (лишь бы это был ком, а не лепестки), но это миллиард процентов можно списать на болезнь.
Сэнку напрягает челюсти. Опускает голову, массирует переносицу. И Ген чувствует вину за то, что заставляет его волноваться. За то, что отвлекает от миссии по спасению человечества. За то, что не только не помогает справиться с бременем героя-учёного, но и создаёт новые проблемы. Чувствует вину за то, что влюбился.
— Всё ещё больше ничего не болит? Температура не поднимается? — Сэнку подходит к полкам с реагентами и сканирует имеющееся.
— Нет, всё ещё только кашель, — никакой крови. Никаких цветов. Гену хочется остановить Сэнку, сказать, чтобы он не волновался и возвращался к своим делам. Но как он это сделает? Что ему сказать? Не признается же он, что уже понял, чем заболел. “Не изобретай лекарство, я просто не хочу лечиться” — так сказать? Бред. Асагири Ген впервые в жизни не представляет, как обвести человека вокруг пальца. Возможно ему просто не хочется обманывать именно Сэнку. Возможно ему хочется, чтобы он узнал правду, хочется увидеть реакцию Сэнку на чувства, хочется надеяться, что Сэнку может в него влюбиться, если только посмотрит на него под другим углом. Но разумная часть Гена понимает, что это ужасная идея, поэтому он не дёргается.
Грудь спирает. Ген чувствует: вот-вот закашляется. И, кажется, довольно сильно, может даже лепестки опять выплюнет. Такое Сэнку видеть нельзя.
— Я устал, пойду спать. Ты тоже не засиживайся, пожалуйста, — и сбегает, пока ему ничего не успевают ответить. В тот день Ген впервые откашливает целое соцветие.
Сэнку не хочет в этом признаваться, но он переживает. Он не может понять, что происходит с Геном, и это неприятно щекочет его нервы. Он не медик, знания в этой сфере у него достаточно поверхностные, и он боится, что не сможет помочь. Всю ночь Ишигами проводит за мозговым штурмом. Что он может сделать? Антибиотик не помогает. Значит это не бактериальное. Вирус? Во-первых, откуда ему взяться, во-вторых, тогда остальные бы уже давно слегли с тем же кашлем, но все здоровы. Аллергия? Слишком долго, вряд ли, хотя проверить стоит. Сэнку делает себе пометку, что надо будет провести тесты. Здоровый Ген навизжал бы на такое: “Я тебе что, крыса подопытная?!” Ишигами усмехается, представляя себе эту картину. Но Ген, к сожалению, не самый здоровый гражданин их Царства и так реагировать сейчас вряд ли будет. Туберкулёз? Тогда надо будет как-то искать стрептомицин. Нет, если бы был туберкулёз, к этому моменту кто-то ещё уже тоже начал бы кашлять. Да и температуры у него нет.
Вот бы сейчас под рукой были интернет-форумы и энциклопедии. А ещё лучше — врач. Было бы прекрасно.
Проблема ещё в том, что нельзя полностью сфокусироваться на лечении: постоянно нужно отвлекаться на поиск этой нефти, строительство корабля и прочие побочные квесты. Сэнку чувствует, как у него начинает болеть голова от мыслей. Невозможно уже. Что для Ишигами не характерно, так это то, что мысли спутываются в комок и распутать их становится сложно. Но пора брать себя в руки.
Ночь проходит за мозговым штурмом касательно всех возможных (и некоторых невозможных) причин кашля. В итоге Сэнку решает, что пора начинать искать плесень для пенициллина и сооружать примитивный рентген.
Со временем дышать становится ощутимо тяжелее. А ещё появляется ебучая слабость. И сердце болит всё чаще. Кровохарканье тоже становится всё более частым явлением.
Ген понимает, что так просто не заснёт, поэтому выползает из своей хижины и направляется… непонятно куда. Сначала он хочет просто посидеть на мосту, но потом становится страшно ненароком свалиться, поэтому он всё-таки добирается до суши. Впрочем, дальше идти нет ни сил, ни желания, поэтому Ген садится у обрыва лицом к деревне и обнимает себя за колени. Ночь облачная, но луна всё же выглядывает, чтобы поздороваться с менталистом. Ген на пару секунд поднимает глаза и снова опускает их на озёрную гладь. Он старается дышать. А ещё старается ни о чём не думать. Если начнёт — точно не уйдёт спать, а хотелось бы всё-таки сделать это, когда он насмотрится на воду.
Дышать он старается, но это тот ещё квест. Спазмы всё чаще сжимают грудь Гена, в том числе и сейчас. Он чувствует, как что-то бархатистое (интересно, что же это может быть) щекочет горло, и Ген готов взвыть. Опять? Снова. Он на всякий случай отползает немного подальше от края, закашливаясь. Несмотря на то, что лепестки уже явно высоко в горле, вытолкать их — задача не из лёгких. Или, по крайней мере, не из самых приятных. Глаза слезятся, горло неимоверно саднит, появляются рвотные позывы от вкуса крови во рту. Эдельвейс уже, честно говоря, вызывает ненависть, хотя раньше Ген находил эти цветы вполне красивыми.
Между рукой и землёй Ген выбирает второе для того, чтобы выплюнуть всё, что вылезло изнутри — руку отмывать нет ни малейшего желания. А если утром кто-то заметит здесь кровь, никто не поймёт, чья она, поэтому можно не переживать.
— Ген?
Ген замирает. Через пару секунд он поворачивает голову в сторону чужого голоса и сглатывает, пялясь на охваченное страхом лицо Укё. Чёрт, когда он успел появиться? Он всё понял, да? Он всё понял? Нет, Ген, последнее, что сейчас стоит делать, это показывать, что что-то не так. Поэтому менталист натянуто смеётся:
— Укё-ча-а-ан! Какая встреча. Тоже не спится?
— Я услышал, что ты кашляешь очень странно, — Укё подходит ближе и садится на корточки рядом с Геном. — Сэнку знает?
Улыбка сползает с лица менталиста. Не получилось съехать с темы. Ну, что ж. Ген отворачивается к воде и неровно, сбивчиво вздыхает.
— Понятно. И почему ты молчишь? Кровохарканье — это совсем другое, это же гораздо серьёзнее, чем просто хронический кашель.
Ген поджимает губы и подбирает окровавленное соцветие с земли.
— Так это не просто кровохарканье, Укё-чан. Этот прекрасный цветок у меня из горла вышел, — его голос граничит на трагично-весёлом. Но Укё не понимает. — Ты когда-нибудь читал фанфики? — нет, не читал. — И про ханахаки никогда не слышал? — нет, не слышал. Понятно с ним всё. Бумер. — В наше время было популярно писать фанфики про вымышленную болезнь ханахаки. Если герой невзаимно влюблялся, в его лёгких и сердце произрастали цветы, пока не наступало удушье. Вылечиться можно, только если на чувства ответят взаимностью или если сделать операцию, которая вырежет все цветы, а вместе с ними все чувства.
Укё молчит какое-то время, обрабатывая новую информацию.
— Так. Ты же говоришь, это вымышлено?
Ген чувствует потребность взвыть. Он сжимает соцветие в кулаке, пытается раскрошить, но оно слишком влажное для этого; запускает вторую руку в волосы и тянет за корни.
— Да, но… ну, Укё-чан, что ещё это может быть? Ты знаешь много болезней, при которых цветы из глотки лезут? Вот и я нет. Видимо… не знаю, видимо всё это время ханахаки было чем-то реальным, просто неисследованным, или, не знаю, планета за тысячи лет эволюционировала до возникновения такой хрени, или… Не знаю, Укё-чан, я ничего не знаю. Знаю только то, что потихоньку мне становится всё хуже, а лекарства не помогают совсем, — Ген говорит быстро-быстро, тараторит, становится с каждым словом всё тише. Он не чувствует, что его можно спасти, уже не надеется ни на что. Но умирать всё равно не хочется. И от этого тяжело.
Укё осторожно раскрывает кулак Гена, из которого сыплются лепестки, едва ощутимо проводит пальцами по полумесяцами следов от ногтей на ладони и обхватывает руку менталиста своими двумя.
— Ты ведь... ты влюбился в Сэнку, да? Поэтому не хочешь делиться с ним догадками о своём состоянии? — догадки? Нет, это не догадки, Ген уверен в своих выводах. Хотя... может, он поторопился? Вдруг это что-то совершенно неизведанное, и его можно вылечить, но он просто оттягивает этот момент, умалчивая о таких важных симптомах? Нет, нет, а если Сэнку как-то вскроет его чувства?
Укё очень чуткий. Сразу понял, кто заставил Гена дойти до вот такого состояния. Ген, правда, как-то и не отмечает это, его слишком затянула паника из-за проснувшихся сомнений в собственных выводах, но Укё действительно хорошо читает людей, и голова у него хорошо работает, здорово, что он есть рядом. И он чувствует мелкую дрожь в руке Гена, и обнимает, позволяя разреветься в плечо.
Ген ненавидит показывать свои слёзы. По его представлениям, все и так знают, что он слаб; но он так усердно длинным языком строил образ сильного, что разрушить его уродливыми слезами должно быть слишком обидным. Но сейчас Ген трещит по швам. Он слишком долго прятал чувства внутри, чтобы теперь, когда его кто-то согласен выслушать (согласен же?), они не пробились наружу. Это чем-то похоже на снятие окаменения: трещины бегут по барьерам, и чувства просачиваются наружу, как регенерирующее свечение. Ген прячет лицо где-то в изгибе шеи Укё и старается не реветь во весь голос, чтобы не вредить чувствительным ушам, но это тяжело, практически нереально. Ген пытается сделать вдох, но это приводит к ещё более сильным раскатам рыданий. Боже, у него совсем не выходит успокоиться. И чужие поглаживания по спине вот совершенно не помогают.
Помогает только время. Никто из них не следит, сколько времени проходит, пока истерика Гена не превращается в остаточные всхлипы и редкие подрагивания.
— Прости, — наконец хрипит Асагири.
— Не извиняйся, — нежный голос Укё ласкает уши. Ген выпутывается из его объятий. Лицо раскрасневшееся, но под лунным светом это почти не заметно. Опухшие глаза зато видно прекрасно.
— Я не хотел вот такое устраивать, честно.
— Я рад, что ты выпустил свои эмоции. Ставлю сто драго на то, что ты этим никогда не занимаешься, — Ген отворачивает голову, невольно подтверждая вывод Укё. — Кому, как не тебе, менталисту, знать, что нельзя держать всё в себе?
— Я не держу! Наедине с собой я их отпускаю, но на людях… не привык таким заниматься. И не жалей меня, понял, Укё-чан?
— Не буду, — Укё снова берёт Гена за руки (в этот раз за обе). — Только пообещай мне, что подумаешь над тем, чтобы побыть честным с Сэнку. Думаю, если ты расскажешь ему всё то же, что и мне, но опустишь личность виновника твоего состояния, будет очень хорошо. Уж точно не плохо. Может, конечно, он тебе не поверит, но в исследованиях любая информация до безумия нужна, и если ты ему расскажешь, то, может, поиск лечения сдвинется с мёртвой точки. Ну так что, обещаешь, Ген?
Ген пару секунд смотрит на Укё чуть ошеломлённо, но вскоре просто приятно улыбается.
— Спасибо, Укё-чан. Обещаю.
Конечно, Ген ни о чём не подумал. Нет, технически — он подумал. Подумал, и решил, что к чёрту все риски. Если Сэнку после рассказа о кровавых лепестках каким-то образом дойдёт до единственно возможного диагноза (а позориться и прямо затирать о болезни из фанфиков Ген точно не собирается), то он будет знать, что Ген в кого-то влюблён, а там и до раскрытия этой несчастной личности недалеко. А если Сэнку будет знать о чувствах Гена, то Ген не сможет спокойно смотреть ему в глаза. Во-первых, в каменном мире всё ещё не до глупых влюблённостей. Во-вторых… ладно, возможно ему стыдно за свои чувства. И дело не во внутренней гомофобии, нет. Он просто никак не может их контролировать и в итоге сам себя убивает этими грёбаными цветами и делает больно Сэнку, загружая его виной за непредотвратимую смерть друга. Гену не хочется представлять, насколько сильно Сэнку будет корить себя, если узнает, из-за кого в сердце Гена растёт эдельвейс.
В их времена Ген как-то услышал фразу “в ситуации “или – или” без колебаний выбирай смерть”, и сейчас он ей полностью следует. В ситуации “или Сэнку узнаёт о чувствах, или Ген погибает от отсутствия взаимности и подходящего лечения” он без колебаний выбирает любимую старуху с косой.
Признаться честно, Ген скучает по временам, когда их команда состояла из полутора калек. Безусловно, это замечательно, что сейчас им не нужно ни с кем бороться и в их распоряжении столько совершенно разных людей, каждый из которых вносит свой уникальный вклад в повторное развитие цивилизации. Раньше рук ужасно не хватало, и всё же Ген всегда точно знал, что он не бесполезен. Теперь же появилось слишком много мозговитых людей — взять того же Рюсуя — а Ген болеет и не может в полной мере участвовать во всех делах, и вот он уже сомневается в себе и своих способностях. Кстати говоря про этого глупого Рюсуя. Он слишком активный, а Ген стал слишком пассивным, и в итоге возникает жгуче неприятное и невероятно глупое чувство, что Асагири просто нашли замену. Ген знает, что это не так. И всё же Рюсуй, которому больше всех сдалась эта нефть, первый гонится на поиски места с фотографии, а Ген остаётся в деревне, потому что в его состоянии он не готов вот так бегать по лесам-холмам. И они возвращаются с этой грёбаной нефтью, Сэнку такой счастливый, и Ген вспоминает, как раньше они делили друг с другом эту радость успехов в восстановлении цивилизации, а теперь довольное лицо Сэнку в победный момент вместо Гена видел Рюсуй. Вообще, проходит время с воскрешения Нанами, и становится всё заметнее, что Сэнку и Рюсуй, на самом-то деле, довольно хорошо matched each other’s freak. Ген этого признавать не хочет, но именно ревность в тот день приводит к усиленному приступу.
Ген решает, что больше не позволит Рюсую отбирать у него возможность подпитаться счастьем Сэнку, поэтому, когда на следующий день они собираются тестировать бензин, он забирается в лодку самым первым, хотя слабость в мышцах едва ли не заставляет свалиться в воду. И хотя внезапный контакт с неизвестным Почемучкой подрывает и так тяжёлое дыхание Гена, в его память клещом врезается заинтересованность Сэнку. Как хорошо, что это воспоминание не спиздил Рюсуй.
Теперь им по-хорошему надо бы поторопиться с кораблём. Враг объявился, когда его не ждали, и в идеале стоит ускорить процесс восстановления цивилизации. Проблема в Гене. Виновник окаменения не ждёт, но и болезнь Гена тоже. И Сэнку в определённый момент чувствует, что вот-вот разорвётся. С одной стороны — создание радаров, решение проблемы нехватки железа, производство асфальта; с другой — выведение плесени для пенициллина и поиск урана для подобия рентгена. Ничем нельзя пренебречь, всё одинаково важно.
Проходит месяц, когда Сэнку ранним утром залетает в хижину Гена.
— Готовь жопу, сейчас будем лечиться, — спросонья Ген пугается: блять, откуда Сэнку узнал про его чувства? Но затем взгляд фокусируется на шприце в костлявых пальцах, и Ген ошарашенно вздыхает. Уколы никогда не были его любимым занятием, но раньше он хотя бы понимал, в чём смысл их ставить. Сейчас… он совершенно точно не готов позволять издеваться над своей задницей без какого-либо гарантированно полезного эффекта (пока что эффект гарантированно отсутствующий либо гарантированно негативный в связи с невозможностью спокойно сидеть).
Впрочем, вот Ген смотрит на воодушевлённого наконец выведенным лекарством Сэнку и думает, что пусть он лучше вытерпит все уколы, чем Сэнку узнает правду о его чувствах и разочаруется в нём, а ещё поймёт, что зря всё это время пытался вывести пенициллин. Поэтому Ген нехотя, но всё же переворачивается на живот.
— Даже в наше время для достижения нужных результатов приходилось делать инъекции довольно часто, а сейчас концентрация пенициллина ещё меньше, поэтому прости, менталист, отдыхать твоя задница не будет, — и дважды похлопывает Гена по ягодицам.
Сэнку не врёт. Он правда не оставляет живого места на заднице Гена. Ставит болючие уколы каждые несколько часов на протяжении целой недели, но эффекта не наблюдается никакого; хотя в теории кашель должен был начать ослабевать ещё на третий день мучений менталистовой задницы, в реальности мало того, что приступы не стали реже или легче, так ещё и температура начала потихоньку лезть.
— Да почему ни черта не получается-то! — Ген об этом не знает, но Сэнку в лаборатории одной ночью просто срывается, едва ли не разбивая склянки, расставленные на столе, когда ударяет по нему ладонями, чтобы хоть как-то выпустить это пожирающее душу отчаяние от невозможности что-то сделать.
Сэнку сквозь темноту вглядывается в сопящего на боку Гена. Рентген будет готов уже скоро. Завтра дед Касеки займётся выплавкой свинцовой защиты, а там останется протестировать аппарат и можно будет наконец-то просветить лёгкие Гена. Подожди немного, Ген, пожалуйста. Только подожди.
Температура продолжает подниматься. Уже доходит до 37,5. Нехорошо. А ещё Ген всё реже выходит из своей лачуги. Слабеет. Увядает прямо на глазах у Сэнку, и это пугает. Пугает, потому что времени всё меньше, болезнь прогрессирует всё быстрее, а они даже не понимают, чем Ген болеет. Столько времени ушло на рентген, сколько же понадобится на новое лекарство? Пенициллин ведь тоже зря выводили — не помогает. Даже если сейчас они диагностируют болезнь, смогут ли они вообще создать какое-то лекарство?
Сэнку редко тревожится. Но сейчас, в таких условиях, он правда боится. По ночам его потрясывает от осознания собственного бессилия. Теперь он полностью сосредоточился на решении проблемы с болезнью Гена, корабль остался полностью на чужих плечах, уже скоро должен быть готов, но Сэнку даже не в курсе, на каком они этапе строительства. Сэнку направил всё внимание на лечение, но не продвинулся ни на шаг. Гену становится всё хуже, а как ему помочь — непонятно до сих пор. Неизвестность пугает. Неизвестность — действительно самое страшное, что есть в этом мире. Ему бы углубиться в медицину, ему бы прошерстить все сборники и энциклопедии, но ничего не осталось, всё исчезло спустя три тысячи семьсот лет. Ему бы воскресить врача… Но живой воды не осталось совершенно, и никакой доктор им не светит.
Пока Сэнку думает, на мирном лице Гена появляются морщинки, он хмурится и начинает ворочиться. Сэнку напрягается, уже ожидая новый приступ кашля. И Ген правда просыпается, приподнимаясь на локте, правда закашливается. Ещё во сне он перевернулся на другой бок, поэтому сейчас лежит спиной к Сэнку. Ишигами подбирается ближе, гладит по лопаткам, проходится пальцами по позвонкам, чтобы как-то успокоить и облегчить приступ. Ген, может, и чувствует чужие касания, но ему явно не до того, чтобы разбираться, кто его трогает (Сэнку пришёл к нему, когда Ген уже спал), потому что кашель сковывает всё тело, парализует мышцы, заставляет только содрогаться над полом, пока не соблаговолит отпустить. Сэнку вспоминает, как Ген кашлял раньше, сравнивает с нынешним приступом, и ему хочется выть от беспомощности и вины. Если бы он только сразу обратил внимание, сразу начал думать, как лечить, не списал бы всё на обычную простуду… было бы больше времени помочь. Наверняка до такого бы не дошло.
Ген сплёвывает что-то и наконец-то начинает дышать. Дыхание до ужаса тяжёлое, но кашель хотя бы отступил. Он переворачивается, устало, обессиленно падает на спину и вот тогда встречается с испуганным взглядом Сэнку. Асагири тут же расширяет глаза и почти что замирает.
— Сэнку-чан… — хрипит. — Ты… ты что тут делаешь?
А Сэнку только смотрит на тёмное пятно на полу и лежащее там крупное соцветие. Новый симптом. Вот такой. Господи, что это? Это не может быть цветок из рукава юкаты, Ген спит в одной жилетке. Это правда вылезло из горла? Да не может такого быть. Такого не бывает.
— Это давно происходит? — Сэнку полностью игнорирует вопрос Гена (сейчас важнее со всем разобраться) и снова смотрит на его лицо, аккуратно стирая след крови с уголка губы.
Но Ген молчит. Прикрывает глаза — может, думает, что прекрасным выходом из ситуации будет просто притвориться спящим? — сдвигает брови, всё ещё с тяжестью дышит. Сэнку старается проявить терпение, но Ген слишком долго молчит, и…
— Если бы это был первый раз, ты бы удивился, но, по твоей реакции, для тебя нет ничего необычного в том, что у тебя кровь из горла хлещет. Значит, такое уже было. Как давно? Вряд ли бы кровохарканье начало проявляться не постепенно, а сразу с такой силой и… дополнительными вложениями, значит, прошло уже приличное время с первого такого случая, — приходится применить логическое мышление. Рассуждения заставляют Гена открыть глаза, снова встретиться взглядами с Сэнку. Он ничего не говорит, но молчание только подтверждает выводы.
По лачуге расходится нервный смешок. Один, второй. Сэнку отодвигается, полноценно садится на пол и заливается каким-то истеричным смехом. Со стороны выглядит страшно, особенно в рамках контекста. Ген даже поднимается в постели, хотя тело ужасно слабое. Он никогда не видел Сэнку таким, э… в состоянии, похожем на истерику?
— Блять, почему ты не сказал? — Сэнку запускает руки в волосы и спрашивает как-то разбито, что ли. — Почему ты ничего мне не сказал, Ген?! Ты понимаешь, что обычный кашель с температурой 37 и кровь с цветками какими-то — это совершенно разные вещи? — он резко разворачивается обратно к Гену и повышает голос. Всю деревню разбудит, но ему фиолетово. Таким Сэнку Ген точно не видел. Это заставляет сжаться в непонятном страхе, но Сэнку будто не замечает реакции. — Мы столько времени потеряли только из-за твоего молчания! Ты вообще осознаёшь, насколько время ценное в вопросах лечения? Насколько важно знать всю симптоматику, чтобы правильно поставить диагноз и лечить то, что нужно? Если пытаться лечить такое серьёзное обычным мёдом, естественно ничего не вылечится! Ты понимаешь, насколько упали шансы помочь? Не слышал, что рак на первой стадии вылечить легче, чем на четвёртой? И я не говорю о том, что у тебя рак, я говорю о том, что, блять, шансы вылечить кровохарканье понемногу падают с каждым днём, а ты столько молчал! Да тут даже не только кровохарканье, ты понимаешь, я даже не представляю, при каких болезнях люди отплёвывают цветы, ты понимаешь, нам нужно исследовать, блять, совершенно новую болезнь в условиях отсутствия развитых технологий, мы как должны это делать за то время, которое ты нам оставил? — всё это Сэнку выдаёт практически на одном дыхании. Он поднимает глаза в потолок, делает глубокий вдох и глубокий выдох, закрывает лицо руками; всё в попытках успокоиться. Но понимая, что Ген ничего не собирается отвечать, он всё же напоследок рявкает: — Долго ещё будешь молчать? Скажи уже что-нибудь, ты же у нас болтолог! Тебе матушка-эволюция для чего язык дала? Или она забрала его, как только понадобилось сказать что-то важное?
А Ген всё равно продолжал молчать. Ну, а что ему сказать? Как ему вообще что-то сказать? Нет, честно, он прекрасно понимает эмоции Сэнку. Если бы Ген был на его месте, он бы чувствовал то же самое возмущение, но… проблема как раз в том, что Ген никогда не будет на его месте. И Сэнку тоже никогда в его ситуации не окажется. Если бы такое могло быть, ничего не произошло бы, не было бы никакого ханахаки, вот в чём соль.
Ген только всхлипывает. Ему правда нечего сказать. В любой другой ситуации он выдумал бы отмазку, но напрямую Сэнку обманывать всё ещё не хочется (умалчивать — это другое), да и не приходит в голову ничего, что могло бы объяснить, почему Асагири не мог поделиться тем, что с ним творится на самом деле.
Для Сэнку этот всхлип, видимо, оказывается кнопкой переключения. Он вдруг осознаёт, что только что сорвался, накричал на Гена лишь из-за своей беспомощности. Ишигами вдруг чувствует, как тонет в море вины, и, чтобы исправиться и загладить её, прижимает Асагири к себе. Неважно, если эта неизвестная болезнь заразная. Без разницы, правда.
Ген от такого необычного поведения выпадает — Сэнку и перед этим вёл себя не как обычно, а тут они впервые в жизни обнимаются. Горло на секунду неприятно щекочет, но тут же отступает, к счастью.
— Прости, Сэнку-чан, — тихо-тихо бормочет Ген в чужую шею. Может, он вылечится, если они посидят так пару дней? Давно ему не было так хорошо и тепло. Асагири прекрасно знает, что эти объятия не значат ничего романтического, но для дефолтно сухого Ишигами это знак особой привязанности, не меньше, и поэтому так ценно.
Они сидят так довольно долго. Сэнку пробует отстраниться, но Ген сильнее цепляется пальцами за его халат и говорит тихое “пожалуйста”. Пожалуйста, ещё немного. И Ген молчит до тех пор, пока не чувствует едва заметную дрожь в теле Сэнку.
— Тебе не нужно исследовать новую болезнь и изобретать лекарство, Сэнку-чан, — тягуче произносит Асагири с улыбкой на лице, выступающей, наверное, защитной реакцией. Ишигами снова порывается отстраниться, чтобы заглянуть в чужое лицо, но хватка на ткани становится только крепче. Последнее, чего сейчас хочет Ген — чтобы Сэнку видел его лицо. Только не когда он пытается (в благодарность за объятия) рассказать ему то, во что учёный миллиардпроцентно не поверит.
— Что ты имеешь в виду, Ген? Ты знаешь, чем болеешь?
— Знаю, — это слово выходит почти беззвучным. — Раньше говорили о такой болезни, ханахаки. Натыкался на такое когда-нибудь?
— Нет. Я не настолько глубоко в медицину углублялся.
— Симптомы идентичные. Причина — невзаимная любовь. Лечение — получить взаимность или сделать какую-то мудрёную операцию и вырезать все цветы из лёгких и сердца. Поэтому в наших условиях лечение невозможно. Итог — летальный исход от удушья или остановки сердца.
— Стой, а откуда цветы в организме появляются? Они же не могут из ничего там образоваться.
— Не знаю, спроси у мангаки, которая это придумала, — вылетает у Гена быстрее, чем он успевает подумать. Чёрт, он же такую убедительную речь построил.
— Блять, Ген, — Сэнку всё же выбирается из рук Гена и берёт его за плечи, хмурясь. — Это всё ненаучная херь? Хватит стебаться, мы не в той ситуации, чтобы…
— Я не стебусь, — перебивает Асагири, стараясь вложить в голос как можно больше холода. — Какова вероятность того, что это совпадение и при невзаимной любви я начал откашливать цветы не из-за ханахаки?
Повисает молчание. Ген отворачивает голову вбок. Теперь Сэнку наверняка убедился и наверняка не знает, что сказать.
— 1.02×10⁻⁹ %. Условно. И всё же не ноль, — но оказывается, что Сэнку в это время просто высчитывал точную вероятность. Боже. Даже в такой неприятной, мягко говоря, ситуации Сэнку не перестаёт восхищать Гена. Асагири начинает слабо смеяться. Сэнку невероятный. Ладно, из-за такого человека и умереть не жалко. — Ладно. Допустим. Допустим, ты прав, и у тебя это твоё.. ханахаки. Ты говоришь, это из-за невзаимной любви? Кто?
Ген на секунду теряется.
— Так тебе всё и скажи.
— Ген, пожалуйста. Раз начал, то говори уже всё, — Ишигами знает, что даже если он выяснит, из-за кого сейчас умирает Асагири, невозможно заставить этого гадёныша ответить взаимностью. Не существует миллиардпроцентного способа заставить кого-то влюбиться. Но можно подтолкнуть его к взаимодействиям с Геном, и когда он узнает Гена поближе, тогда, может быть…
— Знаешь, однажды я тебе уже рассказывал. В обсерватории.
В день рождения Сэнку. Когда они всей деревней дарили ему телескоп. “Если так подумать, то с самого начала… Ещё до нашей встречи… Ты мне понравился, Сэнку-чан”. Тогда было хорошо. Тогда эти чувства были не разрушительными, они наоборот заставляли порхать по деревне даже холодной нелюбимой зимой. Если бы Ген знал, к чему они приведут, может быть, он бы не позволял им просто существовать, он бы заставил их раствориться в серной кислоте и запретил бы им себя убивать. Но осознание губительности чувств пришло слишком поздно. Хотя наверняка что-то начинало медленно-медленно прорастать уже тогда, во время первого признания в обсерватории.
Другой вопрос: вспомнит ли Сэнку эти слова? Вряд ли. Вероятно, фраза Гена не дала ему сейчас никакой информации, но зато заставила задуматься. Ишигами правда сидит загруженный и скрипит головными шестерёнками на всю хижину.
— Я хочу спать, Сэнку-чан, — самое время попытаться прогнать его и закончить разговор.
— Менталист, это ты помнишь каждое слово, сказанное любым человеком в любой момент. Я не помню. Скажи, кто это, — Сэнку обхватывает запястье Гена, когда тот уже собирается ложиться. Асагири сглатывает. Ну нельзя же так, Ишигами Сэнку.
— Это всё равно ничем не поможет. Иди к себе уже и поспи, пожалуйста. А завтра подумаешь, о ком я могу говорить, если тебе так интересно. Ты же умный.
Ты же умный. Сэнку правда умный. Когда он догадывается, кого имел в виду Ген, то боится в это верить.
Что у него есть из информации? Ну, Ген когда-то говорил ему о своей любви в обсерватории. Ну, Ген, похоже, предполагает, что выводы очевидны, то есть это не кто-то относительно посторонний (о ком они мало говорили). А кого и когда они обсуждали в обсерватории вообще? Господи, да как он вообще должен это вспомнить? Они никогда не говорили о всяких сентиментальностях, Ген никогда не признавался ни в… разве что тогда, в день рождения Сэнку. Ох. Ох. Это же было платонически. Это было просто признание интереса, просто выражение готовности возрождать цивилизацию бок о бок, это не было чем-то… Видимо, было.
Это что получается? Сэнку сам… убивает Гена? Нет, такого быть не может. Ханахаки вообще не существует. Это явно какая-то новая болезнь.
Блять.
Что там Ген говорил про лечение? Взаимность или операция. Первый вариант сразу отпадает. Чувства — это не та сфера, в которой разбирается Сэнку. Он их контролировать не умеет, он их не понимает. Искусственно он их не вызовет, да и это не поможет. Значит, надо разбираться с операцией.
А что, если Сэнку не так понял и Ген всё-таки влюблён в другого или другую? Было бы хорошо. С чего Сэнку вообще взял, что Ген не гетеро? Блять, нет, кто ещё очевидный может ему нравиться?
Ген говорил, что ханахаки — болезнь из манги. Значит, про операцию может знать Тецуя. Сэнку правда многого стоит не сорваться посреди ночи к телефону, чтобы вытрясти из мангаки (хорошо, что они хотя бы его воскресили, ладно уже с медиками) хотя бы кроху информации. Он засыпает на рассвете на один жалкий часик, а до этого выстраивает логические цепочки, пытаясь разобраться: действительно ли Ген влюблён именно в него, действительно ли у него вот эта цветочная болезнь, правда ли он ничем не может ему помочь?
Сэнку просыпается сразу с головной болью. В последнее время от постоянного стресса и вечного недосыпа это становится обычным делом. Он уже не обращает внимания на физическое состояние и паршивость на душе; просто умывается в реке, чтобы как-то взбодриться, и скорее направляется к телефонной станции.
— Алло?
— О, Юзуриха? Позови Тецую, пожалуйста.
На другом конце провода слышатся какие-то шорохи. Сэнку опирается локтями о перегородку в их “переговорной” и просто ждёт, пока что формулируя беспорядочные мысли в связные вопросы.
— Сэнку-кун? — осторожно начинает Юзуриха. — У тебя такой тусклый голос. Ты хорошо заботишься о себе? Как там Ген-кун? Ему не лучше?
Ох уж эта Юзуриха. Всё заметит, даже с таким ужасным качеством звука. Сэнку вздыхает, закрывая глаза рукой.
— Ген выкарабкается. Обязательно, — он решает не делиться всеми подробностями, просто отвечает хоть что-то, чтобы не игнорировать подругу. Юзуриха недолго молчит — видимо, даёт шанс сказать что-нибудь ещё — а потом напоминает о другой части вопроса.
— А ты, Сэнку-кун? Я беспокоюсь и за тебя.
Конечно, они же друзья. Сэнку как никто другой знает, насколько важно заботиться о своём теле, правда. Просто сейчас… он переживает так, как никогда не переживал, и ему не удаётся поддерживать физическое состояние на должном уровне. Но Юзурихе незачем об этом волноваться.
— Я в порядке, Юзуриха. Тецуя ещё не пришёл?
Они ждут ещё пару минут в тишине. Наконец-таки Юзуриха передаёт трубку и покидает их. А Сэнку впервые за много лет чувствует себя тупым, не зная, как начать разговор. Ладно, значит, надо спрашивать прямо.
— Тецуя. Нужна консультация. Как делают операцию, которая избавляет от ханахаки?
Бля. Лучше бы не спрашивал. Неловкая тишина на добрый десяток секунд надавливает на мозги.
— Ханахаки? Это та вымышленная болезнь из-за безответной любви? — Сэнку утвердительно мычит в ответ. Как хорошо, что Тецуя решает не уточнять, к чему этот вопрос. — Я никогда не писал мангу на эту тему. Нужны точные детали, я правильно понимаю? Тогда ничем помочь не смогу.
Сэнку тяжело вздыхает.
— Ладно. Хорошо. Всё равно спасибо. Отключаюсь.
Ничего страшного. Он просто пойдёт по обычному пути науки: методом проб и ошибок. Ему просто придётся с нуля всё исследовать и изобретать, а к такому ему не привыкать. Пора к деду Касеки, доводить рентген до ума.
Укё заглядывает в хижину Гена и прислушивается к чужому дыханию. Нет, Ген уже не спит, просто лежит.
— К тебе можно? — Асагири открывает глаза и неторопливо садится в постели.
— Доброе утро, Укё-чан. Заходи.
Укё послушно шагает в дом и опускается рядом с Геном. Осматривается. Замечает следы крови — видимо, с ночного приступа. Ген молчит, никак не реагирует на чужой взгляд, приклеившийся к пятну на полу; а ведь в обычное время он бы уже начал бесконечно трындеть. Укё провёл недостаточно времени в компании здорового Асагири, чтобы полноценно скучать по болтливому менталисту, но такие изменения всё же… ну, печальны.
— Что у вас с Сэнку было ночью? — Сайонджи решает не ходить вокруг да около и сразу переходит к тому, зачем он вообще пришёл (помимо того, чтобы просто проведать друга). Ген отвечает не сразу: он вздыхает — как бы ни хотелось избежать этой темы, он всё же ожидал, что Укё об этом заговорит — и прикрывает глаза.
— Конечно, ты всё слышал, — он наконец открывает рот, подтягивая ноги к груди и укладывая подбородок на колени. — Наверное, все слышали, как он на меня кричал. Странно даже, что никто не сбежался на разборки.
— Он всё знает, — перебивает и озвучивает свои выводы Укё: Ген же как обычно вилит.
— Он всё знает, — вторит Ген. Слишком очевидно, что произошло ночью, если слышать слова Сэнку и знать ситуацию.
Они молчат. Укё размышляет над чужой ситуацией, Ген вспоминает лицо Сэнку, когда тот кричал на него ночью. Ему стыдно. Сэнку, очевидно, было больно узнавать о новых симптомах и особенно о том, что Ген решил всё от него скрыть. Асагири молчал, чтобы не грузить и не причинять боль, но получилось всё как всегда. Ладно. Хотя бы теперь он полностью честен перед Ишигами. Почти. Прямо признаваться в любви — это уже слишком, но остальное Ген рассказал, и, пожалуй, было бы ещё хуже, если бы он продолжил молчать. Блять. Сэнку точно поймёт, кто конкретно вызвал ханахаки, и начнёт себя винить. Стыд с новой силой накрывает с головой. Надо было промолчать, не стоило оставлять никаких намёков на личности. А теперь всё пришло к тому, чего так боялся Ген: его влюблённость повисла грузом на плечах и сердце Сэнку.
— Ты ему сам рассказал? — Укё надеется, что Ген всё-таки вспомнил об обещании, данном в ту ночь, когда Сайонджи узнал обо всём, и решился поделиться с Сэнку новыми симптомами. Ген молчит, потирая запястье большим пальцем. Зудит. — Понятно. И что он, знает прям всё?
— Ну… да? Он увидел, как я откашливаю цветы, и я рассказал о ханахаки. И намекнул на то, в кого я влюблён. Думаю, он догадается.
Укё вздыхает. Да, миллиардпроцентно догадается.
— Ну, и как, легче тебе, что Сэнку узнал всё так? Это действительно стоило скрывать? — возможно сейчас не то время, чтобы читать Гену нотации. И всё же Укё выпускает свою бабушкинскую сторону: будучи взрослым мужчиной, просто невозможно спокойно смотреть на эти подростковые страсти (и пусть Ген уже давно не подросток, ведёт он иногда себя именно так).
Ген прячет лицо в согнутых в локтях руках, и это является безмолвным ответом. Ни черта ему не легче. Но и в обратной ситуации легче бы не было. Да уж, патовый случай.
Когда подобие рентгена наконец оказывается готово, Укё помогает Гену дойти до той хижины, где решили расположить устройство. Как и все остальные изобретения, это чудо техники внешним видом не сильно напоминает рентгеновские аппараты из двадцать первого века. И всё равно Ген доверяет мозгам Сэнку. Тот знает и умеет всё на свете (разве что вылечить ханахаки ну никак не выходит), конечно, и рентген у него миллиардпроцентно рабочий и безопасный.
Сэнку вешает на Гена увесистые свинцовые пластины, чтобы защитить от облучения, и отправляет на очерченное место. Ген даже не пытается разобраться в том, как тут всё устроено. Только морщится от слишком тяжёлой защиты, сил выдерживать которую практически нет. Хорошо, что сам процесс фиксирования снимка занимает всего лишь секунд тридцать, и после этого Хром сбегает с фотопластинкой и Сэнку проявлять изображение, чуть не забыв помочь Гену избавиться от свинцовых оков.
Снимок Гену никто не показывает, но тот и так знает, что там. Смотреть на цветы в грудной клетке нет ни малейшего желания. Сэнку же пялится на них слишком долго. Выглядит страшно. Как-то нереально. Не может же такого быть, чтобы у человека все рёбра были заполнены соцветиями. Но фотопластинка наглядно показывает, что, оказывается, может. В этот момент Сэнку окончательно осознаёт, что всё, что рассказал Ген — на самом деле правда. Что это действительно происходит. Что Сэнку собственноручно убивает Гена своей аромантичностью (которая есть у него по его скромному личному мнению).
Ну, в наличии цветов они убедились. И что делать дальше?
***
Ген совсем перестал выходить из хижины. Кашель почти постоянный. Укё и Суйка проводят всё время возле его постели. Смотреть на непрекращающиеся страдания больно. Ещё больно смотреть на тело Асагири: по запястьям и от сердца вверх по горлу тянутся тёмные линии — стебли прорастают прямо под кожей. Суйка каждые пятнадцать минут меняет компресс, но жар всё равно не спадает.
Сэнку заходит три раза в день. В остальное время он всё ещё занят поисками лечения. Но уже понятно: больше ничем он помочь не сможет. Он пытался срезáть цветы — они выросли снова, пичкал Гена лекарствами — ни одно не помогло. Сэнку зашёл в тупик. Осознание собственной беспомощности всё туже затягивает узел на шее. Наука — его главный козырь, но она так и не смогла ничего сделать. Он так и не смог ничего сделать.
— Персей готов, — Рюсуй материализуется в дверном проёме лаборатории.
— Кто?
— Корабль, — он прошагивает внутрь и опирается о стол, за которым сидит Сэнку. — На днях будем готовы отплывать. А ты, Сэнку?
— Что я?
— Ты должен возглавить экспедицию. Без тебя не пойдёт. Ты готов отплывать?
Сэнку тяжело вздыхает, массируя переносицу. Голова раскалывается в последнее время всё чаще.
— Я ещё не нашёл лечение, — тихо говорит он.
— Послушай, Сэнку. Я понимаю, что Ген для тебя важен. Я и сам считаю, что он хороший товарищ и будет очень полезен на пути воскрешения цивилизации. Но у нас нет времени. И у него тоже. Даже если у тебя появились идеи, как ему помочь… Прости, конечно, но ты уже не успеешь. А мы не можем долго ждать. Неизвестно, когда мы вернёмся из этого путешествия и хватит ли нам времени отплыть снова до начала зимы, если будем сейчас высиживать.
Сэнку честно готов биться головой об стол. Но держится.
— Я не могу оставить его вот так, понимаешь, Рюсуй? — по коже пробегают мурашки, когда в голову приходят мысли о конце. — Если мы сейчас лишимся его, я… не знаю. Он менталист, где мы найдём лучшего переговорщика и манипулятора, чтобы поддерживать мир? Он нам необходим.
— Нам? Или тебе? — Рюсуй ухмыляется и получает многозначительный взгляд. — Просто признай уже, что у тебя к нему особое отношение.
— Какое ещё особое отношение? Всё не так. Я не влюблён, — если бы Сэнку был влюблён… Ген не умирал бы сейчас в своей хижине и не нужно было бы ломать голову над лекарством. Логичный вывод из тех условий, которые назвал Ген, когда описывал ханахаки, правда ведь?
— Заметь, я ничего не говорил про влюблённость. Ты сам об этом подумал, — Рюсуй щёлкает пальцами в своём фирменном жесте. Сэнку ничего не отвечает. Пытается игнорировать его существование полностью. — Ладно. Сиди, думай. Вечером ещё поговорим.
Сэнку честно готов биться головой об стол. И он больше не держится; стоит Рюсую уйти, Ишигами со стуком роняет голову на стол. Как же он заебался.
В полдень Сэнку заходит к Гену и отправляет Укё и Суйку обедать. Садится у изголовья. Смотрит. Ген лежит с прикрытыми глазами и мелко дышит. Сэнку убирает с его лба мокрую прядку волос. Горячий. Надо градусник поставить. Ген, похоже, чувствует это невесомое касание и поднимает тяжёлые веки.
— О, Сэнку-чан… — его голос еле слышен. Дрожащий звук каждый раз напоминает Сэнку о том, что всё это происходит из-за его чёрствости и бесчувственности, и это заставляет задыхаться его самого. Ген как раз закашливается, и Сэнку помогает ему присесть, придерживает за спину, понимая, как тяжело Асагири удерживать вертикальное положение в последнее время. Приступ, как уже обычно, долгий, и после него Сэнку заботливо вытирает кровь с губ и рук, сбрасывает цветы в специально выделенный для этого ящик (позже все соцветия оттуда выбросят; хотя в первое время после раскрытия правды о состоянии Гена Сэнку таскал эти соцветия к себе в лабораторию, изучал их, пытался вытащить из них ответы на все вопросы о лечении), черпает воды в чашку из стоящей недалеко бочки, подносит к дрожащим губам Гена, аккуратно укладывает его обратно на подушку, перевернув её на холодную сторону. Меняет компресс, сбивает градусник и ставит его под мышку. — Спасибо, Сэнку-чан, — в подарок Ишигами получает измученную, слабую улыбку, и это только заставляет его сердце сжиматься сильнее. Он вздыхает и какое-то время молчит. Собирается с мыслями. А Ген глаза не закрывает, хотя хотелось бы — но поглазеть на Сэнку важнее.
— Ген, — наконец Сэнку открывает рот, но Ген и так всё это время сосредотачивал внимание на парне перед собой. — Соскучился по Цукасе?
— Ты хочешь… — Асагири ахает, в ту же секунду понимая, к чему тот клонит. Ишигами не даёт ему договорить.
— Да. Я хочу погрузить тебя в криосон, — и заканчивает сам. Говорит о каком-то криосне, хотя на их уровне прогресса Сэнку просто его заморозит. Насмерть. Убьёт. Но это слово ужасно по отношению к Гену. Язык не поворачивается назвать это своим именем, и не хочется от самого Гена такую формулировку слышать. С Цукасой такого не было. Тогда он спокойно говорил как есть. — Послушай, — он вздыхает. Слова отчего-то выходят со скрипом. — Я не готов тебя потерять. И я не могу позволить себе сдаться. Я пытался найти способ, как тебя вылечить, — Сэнку берёт паузу. Надо как-то избавиться от дрожи в голосе; это на него совсем не похоже. — Но всё безуспешно. Я больше не смогу тебе помочь, — как всегда предельно честен, даже если правда выбивает кислород из лёгких и полосит когтями по внутренним органам. — Но ещё остался последний вариант. Я положу тебя в криокамеру. Пройдёт много-много лет, но я разгадаю тайну окаменения, использую его на тебе и снова воскрешу. Я не могу гарантировать, что это поможет. Что ты проснёшься без цветов в лёгких. Что они не вернутся вновь. Но… это правда последний способ. Больше я точно ничего не смогу. Ты согласен?
Сэнку замолкает. Он боится, что Ген откажется. Не захочет без каких-то гарантий превращаться в ледышку. (На удивление ещё оставшаяся) его разумная часть говорит, что такой вариант практически невозможен — Ген не глупый и поймёт, что ему терять нечего и это правда единственный оставшийся вариант — но страшно всё равно.
— Конечно, — Ген не заставляет его ждать: начинает говорить сразу, как только понимает, что Сэнку закончил. Его уголки губ слегка приподнимаются, и это, кажется, даётся ему через силу. — Я тебе доверяю, Сэнку-чан. Тебе и всему, что ты делаешь. Если бы я тебе не доверял, то, боюсь, сейчас бы не болел этим дерьмом, — Сэнку быстро прикладывает палец к чужим губам. Тс-с. Не надо напоминать. Пожалуйста. Он почти сразу опускает палец, позволяя Гену продолжить. — Я знаю, что рано или поздно ты достанешь меня из морозильника, и всё будет хорошо. Ты упёртый, никогда не сдаёшься, я тебя знаю. Даже если сейчас заморозишь меня, всё равно продолжишь искать лекарство на случай, если окаменение не поможет.
Ген прав. Сэнку явно не собирается сдаваться. Криосон просто даст нужное время, которое Сэнку правда потратит на поиск новых способов помочь — он и не думал полагаться только на один лишь чудо-эффект окаменения.
— Я уже поговорил с Касеки. Он уже приступил к работе. К завтрашнему дню управится. Обещаешь, что дотерпишь?
— Так ты уже обо всём договорился и только теперь ради приличия решил спросить у меня, что я об этом думаю? — Ген хихикает. Конечно, даже если бы он отказался, Сэнку не дал бы ему так просто помереть и всё равно впихнул бы в морозилку. — Обещаю. Дотерплю, — Ген прекрасно понимает, что Сэнку имеет в виду. “Обещай, что не откинешься до завтра”. Он и сам чувствует, что его конкретно так подкосило, что осталось совсем чуть-чуть. Хотя принимать этот факт, конечно, не хочется.
Сэнку достаёт термометр и хмурится. Температура всё лезет и лезет. Лишь бы успеть закончить криокамеру. Лишь бы успеть. Он на протяжении последней пары дней, наблюдая за постоянно ухудшающимся состоянием Гена, раздумывал об этом крайнем выходе из ситуации. А тут Рюсуй напомнил, что времени даже просто раздумывать уже почти не осталось. Сердце (ого, оно у него не только бьётся) тянется к Гену, отказывается уходить от него, чтобы не дай бог не пропустить момент, когда… Но разум (опять же, шок, что он ещё остался) понимает, что оставаться нет смысла, так будет только хуже, потому что вдали от Гена он хотя бы сможет помочь Касеки и ускорит процесс изготовления криокамеры.
***
— У окаменяющего устройства села батарейка, — Сэнку произносит это достаточно беззаботно, но на самом деле этих забот выше крыши. Они наконец-то вернулись из этого долгого, изматывающего и смертельно опасного путешествия. Сэнку успел снова оказаться один: от отчаяния его спасла только мысль о том, что нет, вообще-то, он больше не один, его далеко-далеко ждёт Ген, и… Возможно, он не должен так трепетно относится к своему другу. В любом случае, они с таким трудом раздобыли эту медузу, чтобы в итоге… она просто так села. Почти.
И всё бы ничего, на одного человека точно должно хватить хотя бы небольшого луча.
Но в этом и проблема.
На одного.
А у них два.
Сэнку спокойно объясняет остальным, на основании чего сделал вывод о батарейке, и в это время особо не думает о двух морозильниках, хранящихся в удалённой пещере. А потом они направляются как раз туда, и Ишигами замолкает. У него будто губы склеиваются. Сейчас бы сюда Гена, чтобы он о чём-то поговорил и отвлёк его от размышлений. Ген…
Сэнку не понимает, почему так сильно скучает. Почему постоянно вспоминает о нём, почему столько думает и так тоскует. С Цукасой всё иначе, хотя тот в заморозке ещё дольше. Ну, справедливости ради, Цукаса его убил и потом пытался сделать это ещё раз. Ген такой хуйнёй не занимался. Вполне очевидная причина, почему Ген не вылезает у него из головы, да? Да. Всё обосновано.
Блять. Как это всё тупо.
Укё чуть ли не наступает Сэнку на ноги, как бы специально заставляет его идти не идеально прямо, а наискосок, с каждым шагом отдаляясь от остальных. Ишигами уже собирается повозмущаться, но Сайонджи тихо заводит разговор.
— И как ты будешь выбирать, кто станет первым? Если у окаменяющего устройства садится батарейка, то не факт, что энергии хватит на двух человек. Значит, есть риск, что второму придётся ждать ещё неизвестно сколько, пока мы не разберёмся, как починить этот механизм, — Укё оборачивается, проверяет, что Мирай ничего не услышала. Ради этого он и отводил Сэнку подальше.
На самом деле, ему не нужно было объяснять это вслух. Сэнку и так это прекрасно понимал. Как раз об этом он и думал, пока они шли.
— Не знаю. Я не знаю.
На одной чаше весов — Цукаса. Сильнейший человек из доступных им, идеальный кандидат на роль третьего, кто полетит на луну. Даже до отправления Цукаса им пригодится: кто знает, какие опасности поджидают их на пути сбора нужных для ракеты материалов?
На другой чаше — Ген. В космос он точно не полетит. Значит, Ген может подождать ещё несколько лет. Он не настолько жизненно необходим человечеству. Хотя Асагири сможет своими манипуляциями держать под контролем огромную цивилизацию и предотвращать войны, когда они начнут активно воскрешать людей, чтобы построить ракету. Но Рюсуй тоже хорош в управлении, поэтому сможет его заменить, если что.
Ген-то подождёт, а вот Сэнку ждать не может. Какие ещё несколько лет? Вы что, издеваетесь? Как Сэнку должен будет спокойно работать, зная, что Ген лежит тут замороженный, буквально мёртвый? Ну уж нет.
— Ого, Сэнку, ты что, не можешь выбрать между рациональностью и чувствами? — Рюсуй материализуется где-то сбоку, понимающе ухмыляясь. Сэнку изгибает бровь, и тому приходится объясниться: — Странно просто, что ты не можешь принять решение сразу, как ты обычно это делаешь.
— Я не… Это просто… Бля, — что с ним стало? В тряпку превратился. Ишигами останавливается, хлопает себя по щекам, чтобы вставить мозги на место, и в несколько ускоренных шагов догоняет Укё и Рюсуя. — Я выбираю не между рациональностью и чувствами, я выбираю между дипломатией и силой. Они оба будут полезны, поэтому…
— Ты обещал Мирай, что спасёшь её брата, — как бы невзначай напоминает Сайонджи.
— И я спасу.
Сэнку хмурится. Чего они оба пристали? Всё под контролем. Почти. Ишигами Сэнку так просто не сдастся и найдёт способ спасти обоих. Удовлетворить и разум, который понимает, что логичнее будет начать с Цукасы, и, прости господи Фейнман, свои чувства.
— Какую камеру открываем? — Сэнку встречается взглядами с Тайджу, стоящим между двух морозильников. Он понятия не имеет, о чём думает его друг сейчас, но тот явно хочет что-то передать своими глазищами. Наверняка что-то вроде «выбирай сердцем, дружище».
Сэнку молчит. Он задумался об этом ещё в пути с острова, после инцидента с Почемучкой. Думал в море, думал по пути в пещеру, думал сейчас. Не придумал. И чем дольше он молчит сейчас, тем больше взглядов на нём собирается. Он чувствует, как чужие глаза выжигают на нём шрамы, как от окурков. Больнее всего от взгляда Мирай. Он же обещал этой крохе… нет, он обещал и он сделает. Просто… Она ведь наверняка сильно расстроится, если ей придётся долго ждать. Будет грустно за маленького ребёнка. Обычно его такое не останавливает. Но обычно он делает рациональные выборы, а не борется с соблазном натворить эгоистичную хуйню.
Бля, на самом деле, он же обычный подросток. Он может творить эгоистичную хуйню, ему позволяет возраст. Он спокойно может позволить себе выбрать себя.
Нет, не может. На кону воскрешение человечества, он должен выбирать то, что будет продуктивнее для этой цели — то есть противоположную чашу весов. Он должен запихнуть куда поглубже свои — иу — чувства, сейчас совершенно не подходящее для них время. Он не в том положении, чтобы вести себя как ребёнок.
Мысли сменяют друг друга слишком быстро и даже немного сбивают внутренний секундомер Сэнку: ему совсем немного кажется, будто проходит значительно больше времени, чем на самом деле.
— Левую от тебя, — тишина с грохотом рушится. — Лево в другой стороне, дурень.
Тайджу с невообразимой лёгкостью снимает толстую крышку криокамеры и отставляет её к стене пещеры. Сэнку подходит ближе и неосознанно задерживает дыхание.
Молчаливый Ген выглядит невообразимо странно — он ведь должен щебетать где-то над ухом. Ладно, не так уж и странно. За последние месяцы болезни Сэнку привык к его понижению громкости. Но это всё равно больно. Асагири Ген должен быть громким, заметным, должен везде мельтешить. Он не должен быть заполнен цветами и покрыт льдом.
Кохаку бесшумно оказывается рядом и кладёт медузу на грудь Гена, но прежде чем успевает убрать руку, её накрывают крупные ладони Тайджу. Тот говорит, что надо посильнее прижать устройство, чтобы сработало. Сомнительно, но… Сэнку не озвучивает ни одного возражения и без лишних слов присоединяется к другу. Хром и Рюсуй сжимают его руку сверху. Сэнку сглатывает, когда замечает маленькую ладошку. Мирай… Укё подсаживает её, помогая дотянуться, и присоединяется сам.
Сэнку осмеливается посмотреть на Мирай и наталкивается на её милую улыбку. Она пока не понимает, что воскрешение Гена на неизвестный срок отложит воскрешение её брата, да?
Лишь бы всё сработало. Лишь бы сработало.
— Один метр, одна секунда, — многоголосье запускает устройство, и, как же повезло, оно всё же работает. Стоит Гену покрыться слоем окаменения, Сэнку сразу выливает на него живую воду.
По только образовавшемуся камню проходят трещины, и Ген, блять, наконец-то открывает глаза. Первое, что срывается с его губ, это:
— Сэнку-чан, — он делает глубокий вдох, встречается взглядами с Ишигами, улыбается и почти сразу садится. Сэнку смотрит на него, и улыбка сама лезет на лицо, и слёзы, чёрт возьми, скапливаются под веками. Живой. Не умирающий.
Ген выглядит так, словно никогда не был при смерти, словно не лежат в криокамере столько времени. Абсолютно здоровый. Цветы растворились, цвет кожи больше не такой, как у мертвеца, в глазах и движениях нет той смертельной усталости. Правда помогло.
— Ген, — Сэнку шепчет на выдохе и поддаётся порыву прижать их лбы друг к другу. Он всё ещё не понимает, с каких пор даёт волю эмоциям, и Ген, кажется, тоже не понимает, зависая на пару секунд, пока не хихикает звонко и не берёт Ишигами за руку. — Как ты себя чувствуешь?
— Знаешь, значительно лучше по сравнению с тем, как я себя чувствовал, когда засыпал.
— Ген! С возвращением! — Ген перестаёт уделять внимание одному лишь Сэнку и смотрит на остальных, кто рад его воскрешению ничуть не меньше. Рюсуй помогает ему выбраться из камеры, и Тайджу сразу налетает на него с объятиями. Ген, кажется, опешивает ещё раз от такого внимания, но что ещё было ждать от эмоционального Тайджу?
— Мы все очень скучали.
— Да, особенно по тебе здоровому.
— Ох, Хром-чан, Укё-чан, — Ген ослепляет всех своей улыбкой, прямо-таки излучает счастье по сравнению с тем, каким его все запомнили до криосна, но Сэнку всё равно замечает лёгкое напряжение в его плечах. Он выслушивает все радостные слова, а потом видит Мирай и оборачивается к Ишигами. — Ты разобрался с окаменением, Сэнку-чан! Я же говорил, что ты сможешь. Цукаса-чан ведь тоже уже вернулся? Где он?
Сэнку впервые за время после воскрешения отводит взгляд от Гена. Ну, приехали.
— Думаю, всё-таки стоит попробовать, — кивает Минами.
— Попробовать что?
Сэнку предпочитает не отвечать. Он смотрит на Мирай, садится рядом с ней на корточки, протягивает ей медузу. Та улыбается шире, и чувствуется, что вот теперь она действительно искренне рада. Тайджу уже ждёт её возле криокамеры, стащив крышку, и Мирай скорее подбегает к брату. За ней подходят и Ген, и Сэнку, и Кохаку; и Ген закусывает губу, видя ещё замороженного Цукасу, бросает непонятный взгляд на Сэнку.
В этот раз медузу прижимают ещё сильнее. Шансы же на срабатывание понизились.
— Один метр, одна секунда.
Заветные слова произнесены, но устройство никак не реагирует. Совсем. Цукаса всё так же лежит с руками на груди, покрытый льдом, а не камнем. Медуза превратилась в пустышку.
— Братик... — Мирай закусывает нижнюю губу, и от её разбитого вида Сэнку на секунду жалеет, что выбрал себя. А потом он поворачивает голову в сторону Гена, и сожаление растворяется в необъяснимой нежности: Асагири Ген живой, снова рядом, ещё и здоровый — чем не счастье? Он, кстати, всё ещё не влюблён. Это чисто платоническая радость, честное слово.
— Ну, мы хотя бы попробовали, — Тайджу аккуратно гладит Мирай по волосам, прежде чем закрыть криокамеру обратно.
Пять мудрых генералов сидят за одним столом. Ген снова привычно прячет кисти в свободных рукавах новой юкаты, сшитой Юзурихой специально для него.
— Пока ты спал, мы побывали на острове, куда приземлилась капсула с МКС три тысячи лет назад, и добыли платину, — Рюсуй вводит Гена в курс дела, и тот внимательно слушает. Для Сэнку же голос Нанами играет роль фонового шума, пока он пытается осознать, что теперь с Асагири снова всё хорошо. — Теперь мы можем значительно быстрее делать живую воду. А ещё на этом острове было довольно крупное поселение, которому принадлежало устройство окаменения. После небольшой войнушки нам удалось забрать у них это устройство, и, собственно, с его помощью мы вернули тебя. И последняя новость — мы снова пересеклись с Почемучкой. Сэнку, расскажи-ка ему, какой наш следующий пункт назначения. Из твоих уст это звучит бесценно.
Ишигами улавливает собственное имя, но ему требуется время, чтобы вернуться на землю и обработать слова после обращения. Они с Геном наконец-то снова пересекаются взглядами (почему-то после пробуждения они практически не устанавливали зрительный контакт), и Сэнку активно борется с желанием отвести глаза.
— О, мы отправляемся на Луну.
Пара секунд тишины, прерываемой шумом шестерёнок в голове Гена, а затем воздух разрезает острый кашель. Все тут же оказываются рядом с Асагири, окружают его щитом. Хром выскальзывает на улицу за стаканом воды. Сэнку поглаживает Гена по спине и может поклясться, что перед глазами опять повсюду кровь и лепестки. Блять. Снова началось? Окаменение не помогло? Это только облегчило его состояние, но смерть неизбежна? Стоило подождать с окаменением, пока Сэнку не придумал бы запасной вариант, а сейчас… что им остаётся? Каждый день проводить окаменевательную терапию? Даже это невозможно — медуза-то разрядилась.
В глазах остальных вся та же паника, что и у Сэнку в сердце, и Сэнку понимает, что ему пора бы брать себя в руки, потому что кроме него никто ничего не придумает. Но кашель, к счастью, к этому моменту уже отступает, и дыхание Гена постепенно выравнивается, пока он не становится способным выговорить:
— Слюной подавился.
Хром возвращается со стаканом воды, и Ген выпивает его почти залпом. У Сэнку возникает желание вспылить, мол, зачем так пугать, но по отношению к Гену он себе такого точно не позволит.
— Ну и ну, Сэнку-чан, — наконец смеётся Ген, и все волнения Сэнку моментально растворяются как гидроксид калия в воде. — Я уже и отвык от твоих постоянных выкидонов. Ну, на Луну так на Луну! Когда летим?
Обсуждение продолжается уже спокойно. Все осознают, что только что произошла ложная тревога, и никто сильно не беспокоится, пока в конце концов Хром не поднимает больную тему перед тем, как расходиться.
— Только есть ещё одна проблема. Окаменение помогло, вылечило ханахаки, круто. Но что делать, если цветы полезут снова?
— О, они не полезут, не волнуйся, — Укё качает головой, тихо посмеиваясь.
Сэнку хмурится, цокает, готовясь возражать своим любимым аргументом “я выбрал Гена только потому, что он полезен в управлении людьми”. Но вот он смотрит на Гена и… Ген точно всё прекрасно понимает. Может быть, даже больше, чем сам Сэнку.