Work Text:
В замке лязгнул ключ, и бронированная входная дверь бесшумно открылась, пустив в коридор квартиры подъездный свет.
— …катастрофа, Антон, просто катастрофа. Уже темнеет, я как обратно поеду?
— А ты не уезжай. Оставайся.
Уставшие голоса разогнали тягучую тишину прихожей. В интонациях не было раздражения: слова полнились едва заметной нежностью, шутливостью, типичными для выматывающего, но очень приятного дня.
Молния зимней куртки вжикнула, расстёгиваясь. Олежа усилием воли держал лицо — хотелось улыбаться до боли в щеках, сердце жгло ласковым пламенем от полученного приглашения. Антон так легко предлагал остаться, будто не шутил, а обнадёживал.
Соблазн согласиться и выдать себя с потрохами, вылить на Антона всю прорву пугающе нежных чувств был велик. Но Олеже повезло: он давно перерос необдуманные решения, знал, чем они заканчиваются.
— Ага, размечтался. Общага ждёт, — Олежа стянул куртку с плеч и привычно повесил её на нижний крючок вместе с шапкой и шарфом. — Конспекты сами себя не допишут.
— Вечно ты об учёбе, — Антон вздохнул, послышался щелчок закрывшейся двери. — Подождёшь пару часов? Подброшу тебя попозже. Пока вещи в сушилку кинем. Может, чаю выпьем…
Олежа задумался. Всё его продрогшее существо хотело крикнуть «Подожду. Хоть до утра останусь, пару первую пропущу, только предложи без шуток, искренне!».
Он безразлично дёрнул плечом:
— Подожду, куда денусь.
Антон кивнул. Растрёпанный, без пальто и ботинок, он смотрел на Олежу живыми блестящими глазами как на персональное чудо. В груди болезненно сжалось от невысказанной нежности, но мокрые вещи неумолимо портили момент: снег растаял ещё по дороге к машине, пропитав джинсы и рукава свитера. За валяние в сугробах Антона ждала страшная кара, Олежа пообещал подумать о ней в ближайшие дни, опустив детали происшествия.
Детали…
Так, стоп.
Требовалось напоминание: Антон наглый, самодовольный баран, упёртый и драматичный, рядом с ним нужно держать себя в руках, даже если час назад Олежа трепетно сжимал его озябшую ладонь. Без напоминания уголки губ начинали подрагивать, а руки — тянуться куда не надо: к широким плечам, взлохмаченным волосам, шее…
Антон повесил мокрое пальто рядом с курткой, и Олежу на мгновение обдало его теплом. От Антона пахло морозом, лёгким свежим одеколоном и чем-то неуловимо сладким, домашним. Голова почти кружилась от избытка чувств, слишком многое сегодня стряслось — пошатнувшись, Олежа резко сел и вцепился в шнурки на ботинках.
— Так. Сходи в душ, согрейся. Сменные вещи я сейчас принесу, — Антон глянул на него сверху вниз. — Хорошо?
У Олежи перехватило дыхание. Он чувствовал себя мальчишкой лет шестнадцати: не должно у взрослого человека так теплеть в груди от намёка на заботу. Хотелось куда-нибудь деться — он уставился в пол, едва не давясь волнением, комом вставшим поперёк горла.
— Хорошо, — Олежа выдохнул, снял ботинки, не поднимая глаз. — Хотя, может, ты? Первый, в смысле. Ты сильнее замёрз, ноги промочил, пальто у тебя тонкое и вообще…
Олежа замолчал, поджав губы. Неловкая тишина расползлась по прихожей, терзая его ледяными лапами, как злая январская вьюга.
— Олег.
Антон вдруг присел рядом, положив горячую ладонь на его худое плечо, и весь Олежин мир моментально обрёл опору. Голубые глаза осторожно встретились с янтарными, смеющимися.
Улыбка, тронувшая губы Антона, смутила окончательно.
— Устал?
Олежа вздохнул. От неловкости во рту сделалось горько: только переступил порог, как начались проблемы. Стоило сразу ехать в общагу, не задерживаться.
— Немного. День был очень… — он отвёл взгляд, подбирая слова. — …насыщенный.
— По-хорошему насыщенный?
Антон шутил, но в его мягком голосе промелькнуло волнение, Олежа слышал.
— Вполне. Меня как в детство окунуло. Для полного погружения осталось только заболеть.
— Этого нам и не хватало, — засмеялся Антон. — Я пойду воду включу, а ты настраивайся на хороший вечер. Посмотрим что-нибудь?
— Давай сначала отогреемся. Мне в общагу ехать, не строй особых планов.
На лице Антона промелькнула тень огорчения. Он поднялся с саркастичным «конечно, как же я забыл», стянул насквозь мокрые носки и босым прошёл дальше по коридору. Щёлкнул выключатель у двери ванной; Антон завозился с панелью регулятора под ним, прежде чем пожать плечами и скрыться за знакомой дверью. Шум воды отрезвил, и к горькой неловкости в то же мгновение примешался кислый стыд.
Лимит его смелости явно исчерпался.
Проявлять внимание на улице, когда вокруг не было ни души, но оставался простор, получалось гораздо легче, естественнее: Олежа всегда мог отступить, отойти подальше. Квартира создавала новые условия — замкнутое пространство, досконально пропитанное им, Антоном, вызывало неописуемую гамму чувств. Всё здесь было об Антоне, от мебели до запахов, накладывалось на свежие воспоминания о снеге, холодной ладони и губах, сухих, но нежных.
Олежа провёл рукой по лицу, выдохнув так тихо и медленно, как мог. От мысли о недавнем поцелуе, румянце на красивом лице и полных нежности глазах, разглядывающих его, всклокоченного, едва не пьяного от восторга, сделалось дурно. Ни с кем не было так, как с Антоном.
Олежа конкретно влип.
Вставать с холодного пола не хотелось: его точно поведёт и уронит, голова была чумная. С отвращением оттянув мокрую штанину, Олежа удручённо вздохнул. Настроение опустилось на порядок ниже плинтуса. Он мог бы просидеть так до утра, медленно варясь в стыде, как в кипящем котле, но открывшаяся дверь в ванную прервала сеанс нытья: прихорошившийся Антон вышел в коридор, его волосы больше не напоминали разорённое гнездо. А жаль. Лёгкая лохматость Олеже очень нравилась.
Антон задумчиво поправил ворот водолазки и кивнул на дверь ванной:
— Всё, иди. Воду потрогай, я мог переборщить с температурой.
— Спасибо. Я быстро, минут десять.
— Не спеши, — Антон окинул его внимательным взглядом, прищурился. — и брось вещи за дверь, я сушилку загружу.
Олежа, помедлив, кивнул. Противопоставить было нечего: если ехать в общагу мокрым, можно сразу открывать больничный, а сменные вещи, помимо домашних, оставленных у Антона ради редких ночёвок, в квартире не хранились. Стоило бы завести пару джинсов на случай форс-мажоров. С другой стороны, не значило ли это, что Олежа претендует на одомашнивание чужой квартиры? Не слишком ли это нагло?
Нагло. Кошмарно нагло.
Антон не стал провожать его взглядом, когда Олежа шмыгнул мимо в открытую дверь, а сразу направился обратно в прихожую, к обувной полке. Где-то на подсознательном уровне маячило понимание: он что-то задумал и активно задуманное осуществляет. Сил копаться в догадках не было. Пусть делает что хочет, лишь бы вещи высушил.
Дверь за спиной тихо закрылась — его до сих пор поражало, насколько бесшумной сама по себе была квартира Антона: кроме вытяжек и холодильника, ничто нигде не скрипело, не щёлкало, — он поспешил вылезти из отвратительно мокрых джинсов и относительно сухого свитера. Вместе их сушить нельзя, ткани слишком разные…
— Антон? — крикнул Олежа. — Подойдёшь?
В прихожей что-то поставили. Через мгновение у двери раздалось:
— Да?
— Сколько обычно сушит машинка?
За дверью задумчиво помялись.
— Около полутора часов..?
— Блин, — Олежа вздохнул, воспитанно не обратив внимания на неуверенность ответа. — Ладно, забудь.
— А что? — Да у меня свитер шерстяной — сядет. Нельзя его с джинсами.
— Ну, давай потом посушим. Он сильно мокрый?
— Не слишком. Рукава, в основном.
За дверью помолчали. Олежа стянул удивительно сухие носки и неожиданно понял, что кафельный пол медленно греется. Надо же.
— У меня фен хороший, можем им, — предложил Антон.
— Не можем. Шерсть не любит агрессивного тепла.
Антон вздохнул. Олежа неловко смял свитер в руках, опомнился, расправил его.
— Знаешь, забудь. К чёрту свитер, сам высохнет, — он помолчал, подумал. — Спасибо! — помолчал ещё немного, вслушиваясь в тишину за дверью. — Извини.
Усталость навалилась на плечи. Олежа медленно и верно вяз в зыбучих песках неловкости, задыхался в их тисках, пока из-за двери не послышался смешок. Антон наверняка покачал головой. Желание посмотреть в его наглые глаза кольнуло где-то под рёбрами, потребовало высказаться, но Олежа промолчал.
— Не будем париться из-за свитера. Высохнет, никуда не денется, — мягко заметил Антон.
— Да, — Олежа потёр лицо ладонью, выдохнул. — Высохнет.
Он почти видел как Антон улыбается, как в уголках его глаз собираются счастливые морщинки, смягчающие строгое лицо. В груди ласково потянуло — холодный комок нервов стал потихоньку распутываться.
— Про воду не забывай: перельётся.
Олежа слышал, как шаги удаляются по коридору, затихая со стороны спальни.
— Помню. Спасибо.
Дверь ванной пришлось открыть всего на секунду, чтобы аккуратно положить мокрые вещи рядом, но холодный воздух успел пробраться в нагретую комнату — мурашки неприятно пробежали вниз по спине, Олежа шикнул.
Вода за его спиной звучала всё глуше, будто действительно готовилась перелиться через бортик ванной. Антон был неисправим. Спорить с ним бесполезно, особенно сегодня, особенно после поцелуев. Олеже оставалось лишь смущённо принять заботу и отложить мысль о серьёзном разговоре — сил и желания пререкаться не осталось.
Ванная у Антона была современной, как и вся остальная квартира: светлая, но не яркая, в приземлённых серых тонах с вкраплениями редкого бледно-розового. Олежа не раз замечал странную любовь Антона к этому цвету, он сильно выбивался из общей чёрно-белой картины, но добавлял ей неосязаемого шарма, уюта.
Олежа наклонился над ванной, тронул набравшуюся воду локтем — горячая, но не слишком. Смирившись, он нехотя забрался в воду, чувствуя, как тепло пронизывает озябшие кости, и всего на минутку позволил себе расслабиться, ожидая, пока прогреются уставшие мышцы. Было больно признавать, но сидеть в горячей ванне Олеже нравилось намного больше, чем перспектива быстро ополоснуться. В общежитии стояли исключительно кабины, чудо, если исправные, и за годы вне отцовского дома он успел соскучиться по возможности полежать в воде.
Но время не резиновое, задерживаться Олежа не стал — схватил первый попавшийся шампунь, переключил воду с крана на лейку и не раздумывая намочил голову. Вот теперь стало горячо. Знакомая, приятная после мороза боль расползлась по коже, Олежа зажмурился, намыливая мокрые кудри, когда в дверь уверенно постучали:
— Олег, — приглушённо позвал Антон. — Я оставил вещи под дверью. Полотенце на сушилке, серое, махровое, найдёшь?
— Найду, спасибо!
— Не спеши, времени полно!
— Знаю!
Олежа действительно знал, но соглашаться с Антоном не собирался. Складывалось впечатление, будто его пытались непозволительно сильно задержать, чтобы ехать в общагу было не столько невыгодно, сколько тошно. Вопреки убеждениям, мысль об этом грела. Уезжать не хотелось настолько же, насколько злоупотреблять гостеприимством, и всё же Антон бы так не поступил, не стал бы юлить.
Олежа выдохнул и вытянул пробку из слива, остервенело смывая шампунь с головы. Сомнения неприятно покалывали в районе шеи.
А вдруг стал бы?
Зачем так ухищряться? — подумалось Олеже. — Бессмыслица. Он обо мне заботится, из кожи вон лезет, а я накрутился и мучаюсь; хитрые планы ему придумываю. Я бы тоже просил не спешить, предложил бы остаться…
Он вцепился пальцами в волосы, отрезвляя, возвращаясь в реальность, лишь бы быстрее пережить прилив непрошенной нежности, и в рекордные сроки смыл остатки мыла.
В пропаренном воздухе лениво растекался аромат ментола, холодный и кусачий, совсем не похожий на тот, каким пахло от Антона. От Антона ментолом никогда не пахло. Взгляд мельком упал на шампуни, ровным рядком выстроенные на бортике ванной, и понимание пришло само собой — бутылок было много, он явно схватил какую-то…
Какую? Не ту? А какая должна быть «той», если он никогда не задумывался о запахах шампуней?
Уши обожгло смущением. Олежа не стал додумывать мысль — резво выскочил на бледно-розовый коврик и бросился к сушилке для полотенец. Антон, казалось, поселился в его голове: всё было о нём, всё вело к нему, и от одного этого понимания хотелось провалиться под мёрзлую землю. Это же надо так попасть! И заднюю давать поздно; что он скажет? «Сушка отменяется! Стартуем сейчас же, поеду в мокром!»?
Массируя пульсирующие виски, Олежа сжал зубы и принялся разглядывать ровные, свежие полотенца, развешенные на сушилке. Среди них не было ни намёка на серый: зелёный, красный, тёмно-синий и розовый казались издевательством. Сделалось нервно. Звать Антона в очередной раз, ещё и по такой ерунде, было не с руки, Олежа чувствовал как иссякает чужое терпение, но брать другое, когда ему чётко сказали «серое, махровое», было бы некрасиво.
Раздражённый вздох вырвался сам собой:
— Дилемма, чтоб её…
Олежа честно потрогал все четыре полотенца на степень пушистости — одинаковые. Оставалась вероятность простой забывчивости, Антон же человек, в конце концов, мог не обратить внимания на цвета. Оно и к лучшему — Олежа успел испугаться, что он дальтоник.
— Вечно всё через жопу… — выдохнув и аккуратно приоткрыв дверь, Олежа высунул нос в холодный коридор. — Антон?
В спальне дальше по коридору чем-то шуршали. Антон шикнул и ругнулся. Олеже захотелось закрыть дверь и утопиться в ванной, пока никто не видит.
— Да?
— Серого полотенца нет. Я возьму синее?
Антон казался запыхавшимся. Он громко выдохнул, помолчал, прежде чем с явным усилием ответить, словно боролся с чем-то:
— Должно быть! Всё равно, бери какое хочешь!
— У тебя…
— Всё в порядке у меня!
Олежа закрыл дверь. Вздохнул, подумал, и открыл снова: забыл затащить вещи в ванную. Из глубин квартиры донеслось любимое Антоново «scheiße!».
Весь этот день казался сюрреалистичным авторским кино.
Ему понадобились ровно пять минут и одно синее полотенце, чтобы привести себя в порядок. Влажные волосы сбились в неряшливые кудри, расчесать их уже к полуночи будет невозможно, но времени думать не было — Олежа натянул домашние вещи на разгорячённое тело и выскочил в коридор на холодный паркет. Замёрзший Антон не заслужил делать домашние дела в одиночку, у Олежи за него жалобно болело сердце.
От прикрытой двери в спальню не веяло гостеприимством, шуршание оказалось шорохами ткани, значит Антон до сих пор мучался над чем-то своим. Мешать ему не хотелось, по крайней мере пока, потому Олежа свернул в кладовку — маленький закуток с хозяйственными принадлежностями на полочках, подвешенными над стиральной и сушильной машинками.
Сушилка не жужжала и сушить не собиралась — комок мокрой одежды тихо лежал в небольшой корзине для белья возле её открытой дверцы. Жалость к замёрзшему Антону малость задохнулась под гнётом реального положения вещей, но, пусть очень хотелось, Олежа не стал задавать вопросов. Антон отвлёкся, со всеми бывает.
— Хотя бы забрал, в корзину сложил, — шепнул Олежа, разбирая вещи. — Мог так бросить…
С сушилкой они были старые знакомые — доводилось бороться с ней ещё осенью, после одиночного пикета Дипломатора. Антон в тот вечер вымок до нитки, с него буквально текло — в прихожей осталась огромная лужа; в воде было всё: берцы, брюки, свитер, но главное — плащ. Олежа не верил, что сушилка справится. За следующие три часа, будто приняв вызов, она выжала и выкрутила боевую форму Дипломатора так, словно Антон весь вечер просидел дома. Такая работа заслуживала уважения.
Дверца щёлкнула, закрывшись, и нагруженный вещами барабан медленно закрутился, разнося по маленькой кладовке знакомое жужжание. Довольному Олеже оставалось только встать и вернуться в коридор к негостеприимной двери, чтобы убедиться — Антон отмучался. Шорохи правда прекратились, вместо них послышались шаги. Олежа хотел уйти с дороги, вернуться в кладовку, отпрыгнуть обратно в прихожую — сделать хоть что-нибудь, чтобы не сталкиваться с Антоном в узком коридоре, но не успел:
— О, — улыбнулся Антон, открыв дверь. — Уже всё?
Одной рукой он держал пугающих размеров ком постельного белья, мятого до неузнаваемости, другой — одёргивал чёрную домашнюю футболку.
— Как обещал, десять минут, — уведомил Олежа. — Чем ты занят? Я успел машинку запустить.
Антон нахмурился.
— Какую?
— Сушильную.
Непонимание на красивом лице быстро сменилось чем-то, отдалённо напоминающим виноватое осознание. Так смотрит кошка, уронившая со стола мешающую кружку — никакой вины не чувствует, а внушаемому человеку строит наглые красивые глазки.
И ведь работало. Всегда работало.
— Ладно, главное, что запустили. Так чем ты занимался? — спросил Олежа.
— Ничем особенным.
Антон отвёл глаза и свернул в кладовку. Ком постельного белья был эффектно спрятан в пустую корзину, в этот раз побольше. Он повернулся, но Олежа ушёл в раздумья, не смотрел:
— Разве?
— Ага.
— И зачем так внезапно менять постель…
— Олег.
— …Мог бы перед сном. Только время потратил, продрог окончательно…
Ему не отвечали по существу и сбивали с мысли — недомолвки сводили с ума, вопросов становилось лишь больше. Олежа поднял глаза, приготовившись возмутиться, спросить что-то ещё, несомненно важное, но слова встали поперёк горла — привалившись к дверному косяку, Антон молча смотрел прямо на него, в самую душу. Казалось, в янтаре хитрых глаз застыла целая прорва неозвученных чувств, тёплых и ласковых, приятно тянущих в груди. От них хотелось спрятаться, закрыться и в то же время броситься навстречу, утонуть в объятиях родных сильных рук.
Олежа рвано выдохнул, сглотнул. Смотреть на Антона в ответ было сложно. Чувствовать, как его взгляд скользит ниже: по шее, плечам, груди, не горячий, но ласковый — почти больно.
— Ты чего?
— Ничего. Думаю, насколько мне нравится проводить вечер вот так, — Антон выпрямился, осторожно шагнул ближе. — Дома. С тобой под боком.
Вниз по Олежиной спине скользнул трепетный жар. Он медленно выдохнул, не сводя глаз с уверенной, но нежной ухмылки, и готов был поклясться — Антон не шутит. От горячей искренности сердце стукнуло где-то в горле, встало комом, мешая ответить.
Смущённое молчание сделало Антона лишь смелее:
— Это всё так… По-домашнему. Совсем иначе, чем я представлял.
Мягкий стыдливый румянец согрел кончики ушей. От мысли, что Антон представлял их совместные вечера, Олеже делалось и тепло, и дурно; голова шла кругом.
— Да ты романтик, — аккуратно улыбнулся он.
— Конечно, — Антон совсем смягчился, оказался близко-близко. — А ты сомневался?
Его ровное дыхание трепетно коснулось щёк Олежи, и держать себя в руках стало совершенно невыносимо.
Антон издевался. Он уповал на усталость и хрупкую Олежину смелость, на смущение, пылающее под бледной кожей. Смешиваясь с нежностью, оно пронизывало до костей и подталкивало к самым глупым, самым необдуманным поступкам.
— Нет. Ни разу.
Не дожидаясь, когда его улыбка станет наглее, Олежа со всей шаткой решимостью поцеловал Антона в приоткрытые губы. Быстро и крепко, будто крал то, что ему не предназначалось.
Отстраняться было страшно. Голубые глаза с опасливым интересом встретились с блестящими янтарными, и у Олежи едва не подкосились ноги: обомлевший Антон задержал дыхание, удивлённо глядя ему прямо в душу. Его растрёпанный вид мешал сконцентрироваться на сбивчивых мыслях, представить последствия. Всё, о чём думал Олежа, — как бы взлохматить Антона сильнее, запустив пальцы в копну его волос.
Это была катастрофа.
На секунду закрыв глаза, Антон тяжело вздохнул и отвернул голову. Олежа видел, как подрагивали уголки его губ, как сжимались кулаки, пока он не вскинул ладони к волосам, чтобы пригладить выбившиеся пряди. Антон будто боролся с сильнейшим внутренним порывом. Сердце снова застучало в горле, в этот раз нервно, опасливо.
— Ты сведёшь меня в могилу, — наконец шепнул Антон. — Я умру в двадцать два от разрыва сердца.
Олежа выдохнул. Он вновь потёр лицо в тревожной попытке скрыть глупую улыбку, шепнул в ответ:
— Я настолько плохо целуюсь?
— Умоляю, — Антон зажмурился сильнее. — Ты всё мне сбил.
Нежная нервозность сменилась сконфуженной.
Олежа вздёрнул бровь:
— Что сбил?
— Всё мне сбил, — причитая, он взлохматил волосы и громко выдохнул. — Всё спокойствие, весь план…
Антон закрыл лицо ладонью, и вся его загадочная красота вдруг обратилась красотой понятной: мягкой, ласковой и любовной. Он не поднимал глаз, и Олежа наконец мог вдоволь насмотреться, заметить, что улыбался Антон широко и смущённо, не зная куда деть подрагивающие руки, что щёки у него, как у самого Олежи, так же медленно стыдливо разгорались.
Антона хотелось целовать и целовать, глупо, самозабвенно, пока неловкость, оказавшаяся взаимной, не забудется.
Теперь Олеже хватило бы смелости. Ненадолго, но хватило.
— Доволен? — Антон строго глянул на него, пряча улыбку. — Я стараюсь, создаю настроение…
— Доволен, — перебил Олежа. — Тебе идёт растерянность.
Антон молча разглядывал его. В янтаре хитрых глаз не было ничего, кроме бесконечной ласки и отблеска знакомого веселья.
Пару месяцев назад, если бы Олеже сказали, что Антон чуткий и нежный, способный на глупости человек, он бы вызвал психиатричку. Сердце сжалось от желанной, но маловероятной мысли — его таким никто никогда не видел. Только Олежа оказался достаточно терпеливым и понимающим, чтобы разглядеть настоящего человека под солнцезащитными очками мажора. С ним Антон был домашним, без тусовок и драм.
Помедлив, Антон усилием воли согнал краску с лица, вернул уверенное выражение, и сказка закончилась.
— Так, — выдохнул он. — Я в душ. Поставишь чайник?
— Поставлю, — Олежа пожал плечами. — Не спеши.
Антон фыркнул и мстительно, но нежно щёлкнул его по носу.
Обернувшись проводить взглядом широкую спину, Олежа был пойман с поличным — у самой двери в ванную Антон, зараза, улыбчиво глянул на него и подмигнул, глупо, по-пижонски. На секунду показалось, что в этой улыбке было спрятано бесконечное множество обещаний.
Дверь закрылась, щёлкнул замок, и коридор погрузился в одинокую тишину.
Олеже хотелось вопить в голос. Его пронизывали пугающие чувства; желание сейчас же вернуть Антона в коридор, рявкнуть «сегодня ночую у тебя!» и броситься ему в руки, зная, что поймают, сомкнуло ледяные лапы на шее.
Антона было жизненно необходимо потрясти, стиснуть, покусать и поцеловать, прерваться на вдох, а затем повторить всё ещё раз десять. Целовать и целовать, до бесконечности, пока в лёгких не закончится воздух, а от волнения не разболится голова.
И Олежа сорвался бы, точно сорвался, но страх перестараться тревогой висел на периферии. Он мог вылить на Антона всю свою ласку, нежность, но оценят ли? Давить непрошенными чувствами не хотелось, даже если все предложения были сделаны, а слова — сказаны.
Выдохнув, Олежа уверенно направился на кухню мимо ванной. Потом. Всё потом.
Время стремительно клонилось к ужину; появилось ощущение, что одним чаем обойтись не удастся. Олежа не сомневался — Антон протянет на доставках ещё несколько пугающих суток, но потакать ему значит не уважать себя. Должен же быть ответственный человек в доме.
Включить полупустой чайник — дело пяти секунд; Олежа щёлкнул кнопку и тут же забыл о нём. На горизонте маячило куда более важное дело, требующее его исключительного внимания, воображения. Оплошать нельзя, на кону стояло их с Антоном здоровье и, возможно, совсем чуточку счастье.
Готовить Олеже нравилось. Руки у него росли из правильного места, дело спорилось, стоило взяться за нож, да и результат получался удовлетворительным. Не звезда Мишлен, конечно, но тоже ничего. Антон не жаловался.
Тем не менее, было бы заблуждением утверждать, что Олежа готовил ради него: ситуация была сложнее и комплекснее, чем казалась на первый взгляд. Олежа долго рефлексировал на эту тему, копался, прежде чем пришёл к простому заключению — ему нравилось экспериментировать и открывать новые для себя вещи. Будь то вкусы, запахи, методы или инструменты — Олежу привлекал сам процесс исследования. А Антон… Антон удачно подвернулся под руку. Всё делалось совсем не ради него.
Даже если Олежа перестал класть чеснок в соусы и пристрастился к десертам.
Даже если научился варить трижды проклятый пашот и чистить свежую рыбу.
Даже если стал готовить на пару дней, а не на один ужин…
Олежа потёр лицо. Выдохнул, зажмурившись.
— Ой, да твою ж…
Всё делалось ради Антона. Олежа был чертовски слаб перед его улыбками, ласковыми взглядами и довольной сытой мордой.
На его счастье, сегодня в холодильнике было удивительно людно: свежие продукты стояли на полках в хаотичном, несколько бредовом порядке. Всё говорило о том, что трогать их в ближайшее время не собирались. Ну и замечательно. Антон явно не будет возражать.
И всё же воспитание крепко держало Олежу за горло: он не мог сунуться в чужой холодильник, решить, что собирается готовить, и оставить Антона в безвыходном положении. Его сожрёт совесть. Нужно действовать хитрее, окольными путями…
Будь это Олежин холодильник, о сомнениях и речи бы не шло. Будь продукты общими, Антон оказался бы поставлен перед фактом ужина как только высунется из ванной.
Вздохнув, Олежа подхватил с полок упаковку фарша и пару помидоров. На дверце нашлась баночка томатной пасты. Нужная идея пришла быстро, даже слишком.
— Ладно, и не с таким работали. Дают — бери, бьют — беги, — решительно шепнул Олежа. — Будем брать, пока дают, а там видно будет.
Он разложил продукты на столешнице рядом с маленькой электрической плитой и тут же сунулся в верхние ящики в поисках хоть каких-нибудь макарон. Макароны были — начатая пачка бантиков смотрела на Олежу с немым укором.
Ну нельзя так. Надо спросить Антона.
— Он предложит заказать доставку, — спорил с собой Олежа. — Будет настаивать, пока я не прогнусь.
Решительно стащив пачку с полки, Олежа поставил её рядом с остальными продуктами. Набрал полную кастрюлю воды из-под крана, умостил её на маленькой конфорке и тут же едва не обжёгся о вскипевший чайник. Казалось, он сам вот-вот закипит.
Об Антоне хотелось заботиться. Антона требовалось держать в поле зрения, счастливого, выспавшегося, здорового и сытого, чтобы янтарные глаза живо довольно блестели. С другой стороны, на Антона не хотелось давить: он взбрыкнет, выскажет «фи», и Олежа останется при своих интересах.
— Дилемма…
Всё, связанное с Антоном, состояло из дилемм.
Нужно быть умнее.
Олежа выдохнул, отодвигая продукты подальше от края, и повернулся к столику с посудой. Синяя кружка, признанная его гостевой, нашлась чистой и сухой рядом с тёмно-красной, Антоновой.
Возможно, ему нужно сделать перерыв. Небольшой, минут на десять — подышать воздухом, проветрить голову.
Плеснув кипяток в кружку, Олежа полез на верхние полки за чайными пакетиками.
На улице по-зимнему быстро стемнело; вид на ночную Москву казался завораживающим даже из простого кухонного окна. Олежа отпил совсем слабый чай, в последний раз глянул на продукты, сиротливо лежащие на столешнице, и нехотя потащился в спальню. Вода за дверью ванной всё ещё шумела.
Свет он включать не стал: давно научился ориентироваться в темноте Антоновой комнаты, привык к расположению мебели. До балкона было рукой подать, хоть сейчас выходи и дыши, но от мысли о пронизывающем морозе Олеже сделалось не по себе. Он только отогрелся, обрадовавшись, что может перебороть зачатки простуды, но в то же время невыносимо хотел наполнить лёгкие ледяным воздухом. Посмотреть на ночную Москву без своего отражения в стекле хотелось не меньше. Общажные окна не баловали красивыми видами.
Решение пришло само собой — Олежа подхватил с постели сложенный плед и укутался в него. Мягкая ткань приятно лизнула кожу, сделав вид балконной двери не таким холодным.
Справедливости ради, балкон у Антона был утеплённый и больше напоминал выносную лоджию, со вкусом отделанную и обставленную: небольшой шкаф у одной стенки, полки — у другой, а высокое кресло и столик делали общую картину более уютной.
Олежа с тихим стуком поставил кружку на столик и облокотился на узкий подоконник, вглядываясь в вечерние сумерки. Москва смотрела на него жёлтыми огнями, пестрела красками, светлая и чистая, заснеженная, точно живая. Пальцы сами потянулись выше и немного сместили раздвижную оконную панель, пустив на тёплый балкон кусачий мороз — Олеже пришлось плотнее укутаться в плед, отпить горячий чай.
И всё же ледяной воздух помогал мозгам работать, чистил голову от ненужных мыслей. Пусть не сразу, но Олежа почувствовал как смешанная с взволнованностью тревога разжимает тиски на его горле, а дышать становится легче.
Если бы Олежа курил, этим вечером он задымил бы Антону всю его пижонскую квартиру.
Пожалуй, до смешного просто потерять счёт времени, потягивая чай и разглядывая всё новые вечерние огни. Половины кружки уже не было, холод тонкими иглами покалывал разгорячённую кожу, но окно закрывать не хотелось.
Балконная дверь за спиной тихо скрипнула — надо же, — и Олежа силой заставил себя не обернуться.
— Ты чего здесь? — спросил Антон, перешагивая через порог. — Только после душа, простынешь.
— Воздухом дышу. Как после бани — напарился и в снег. Знаешь такое?
Антон фыркнул, подобрался ближе. За плед аккуратно, но настойчиво потянули:
— Знаю. Делись, мне холодно.
— Ещё чего. Холодно ему, — Олежа отставил кружку на столик, сдерживая улыбку. — Иди отсюда, если холодно.
— Ты в моём доме и в моём пледе, имей совесть.
— И не подумаю.
Оскорблённо вздохнув, Антон прихватил его за плечо свободной рукой и потянул плед ещё раз, более настойчиво — Олежа покачнулся, невольно прижавшись спиной к его широкой груди. Атмосфера вдруг сгустилась, даже воздух стал теплее, мягче.
— Делиться, значит, не собираешься? — тихо спросил Антон.
Олежа потёр мягкую ткань между пальцами, мельком облизав неожиданно пересохшие губы. Промолчал, оттягивая плед на себя.
Антон не унимался:
— Со мной будет теплее.
Хороший аргумент, почти блестящий, но недостаточный: под пледом и в одиночку хорошо. Олежа аккуратно усмехнулся.
— Говорю же, холодно — иди внутрь. Нечего мокрую голову морозить.
— Олег…
Антон прижался ближе, теснее, горячий как печь. В его тихом голосе мелькнула искренняя мольба, и на хорошо проветриваемом балконе вдруг стало нечем дышать.
— Ну пожалуйста.
И ведь с самого начала знал на что давить, зараза.
Поджав губы, Олежа не поддался очевидным манипуляциям, почти не дрогнул, когда горячее дыхание ласковым жаром обожгло открытую шею. Антон безропотно жался к нему, честный в своей наглости, и Олеже хватило бы сил выстоять, если бы не мягкий, почти трепетный поцелуй за ухом.
Тёплые ладони аккуратно легли на его худые бока, прежде чем скользнуть дальше и легко обхватить со спины. Такое положение — спина к груди, близко, жарко, — показалось пугающе естественным. Поглаживаниями поднимаясь выше, с напряжённого живота на ослабшие руки, Антон ненавязчиво выдохнул Олеже в шею.
Сердце стукнуло где-то в горле.
Последние мысли рассыпались пылью, когда пальцы Антона ласково коснулись его собственных, сжатых.
— Отпустишь?
Тихий вкрадчивый шёпот пробрался под футболку — вниз по Олежиной спине пробежала приятная дрожь. Он чувствовал, как от смущения слабнут ноги, как яростно жжёт лицо, стоит сухим губам легко прижаться к удивительно чувствительной шее, но главное — как нехотя разжимается ладонь, удерживающая один из углов пледа.
Вот и всё. Исключительное и безоговорочное поражение.
Антон не стал упускать возможность — мягко вытянул плед из слабых пальцев и отступил на пол шага, чтобы тут же укутать их обоих, прижавшись грудью к Олежиной спине. От его жара делалось дурно, от близости — почти страшно, но Олежа в жизни не посмел бы дёрнуться прочь.
— Вот, так бы сразу, — проворковал Антон. — А то «иди отсюда».
Олежа усмехнулся.
— Знаешь, кто ты?
— Понятия не имею. Неужели ужасный человек?
— Зараза, — шепнул Олежа. — Какая же ты зараза, сил моих нет.
Антон добродушно хохотнул и обвил Олежу тёплыми лапами, тычась лбом в его лохматый затылок. Горячее дыхание приятно щекотало кожу, хотелось захлебнуться в принесённом Антоном тепле, но он честно держался, не давал ласке перелиться через край.
Вместе со жгучим теплом Олежу окутал домашний, до странного родной уют. Он был там, где должен, с тем, с кем должен. От Антона пахло сладковатым мёдом и миндалём, и в самом этом запахе хотелось утонуть, вдохнуть и не выдыхать. Как, однако, забавно — аллергик пользовался шампунем с компонентами своих самых страшных аллергий. В современной косметике от натурального осталось одно название.
Оно и к лучшему. Олежа ни за что не променял бы Антона, пахнущего мёдом и миндалём, сладким и тёплым, домашним, на Антона, пахнущего морской свежестью или тайгой. Не его это запахи.
Помедлив, Антон неожиданно завозился:
— Так. Подержи.
Он сунул уголки пледа Олеже в руки. Возражать не было ни желания, ни сил.
— Зачем?
— Просто подержи.
Стоило принять плед, как горячие ладони сменили положение — Антон мягким движением обхватил Олежу поперёк рёбер и прижал теснее к широкой груди, будто боялся потерять, если ослабит хватку. Олежа не возражал. Крепче стиснув ткань, он доверительно откинулся спиной на Антона, устроив голову на плече, чувствуя, как невыносимая нежность пронизывает всё его существо.
Антон ткнулся носом чуть выше виска, глубоко вдохнул и медленно выдохнул — от его бессовестного внимания хотелось стыдливо спрятаться.
Но Олежа стоял, словно лишнее движение могло лишить его жизни.
— Мятой пахнешь, — глухо прозвучало над самым ухом.
— Ментолом, — поправил Олежа. — Это разные вещи.
Он готов был поклясться — Антон закатил глаза. Усталый выдох опалил висок.
— Ну ментолом. Будто есть разница.
— Вообще-то, у мяты запах мягче. Ментол жгучий, не чуешь?
Антон снова втянул носом воздух, помедлил, чтобы крепче стиснуть объятия и боднуть Олежу лбом. Ласково, аккуратно.
— Нет. Пахнешь мятой.
— Всё с тобой ясно, — усмехнулся Олежа. — Нюх отбило.
— Ещё чего. Просто мыться надо нормальными шампунями.
— Так я твой взял.
— А от меня хоть раз пахло мятой?
Олежа задумался. Нет. Чем-чем, а мятой от Антона никогда не пахло.
— А на кой тебе шампунь, которым ты не пользуешься? — спросил Олежа, чуть поворачивая голову.
— Руки выбросить не доходят. Запах не мой, стоит и стоит, не мешает. Забываю.
Пожав плечами, Антон разнеженно погладил Олежу по рёбрам кончиками пальцев, будто пересчитал. Его сухие губы снова прижались к чувствительной коже, мазнули лёгким поцелуем у самого уха — Олежа медленно выдохнул, сглотнул.
— Так не выбрасывай. Я пользоваться буду.
— Понравился? — проворковал Антон между поцелуями. — Так активно обживаешься. Хочешь оставаться чаще?
Уши обожгло смущением. Олежа отвернулся и зажмурился, отгоняя эмоциональный порыв, но Антон был внимателен. Поцелуи прекратились, он прижался горячим лбом к пушистому Олежиному затылку; затих на минуту, будто что-то обдумывал.
Мягкий шёпот опалил ухо:
— Оставайся.
Сердце в груди болезненно пропустило удар, едва не остановившись. Вот теперь всё было взаправду.
Сделалось тревожно.
— Антон, мне с утра на пары.
— Я подвезу.
— Ты не проснёшься к семи.
— Так разбуди меня.
Тяжёлый вздох вырвался сам собой, нежеланный, усталый: Олежа хотел остаться. Всё его существо тянулось к Антону, к его тёплой нежности, к спешным утренним сборам, потому что ни один из них не встанет вовремя. Олежа хотел и не мог, боялся перегнуть. Особенно сейчас, после всех поцелуев и объятий, после горячих ладоней на груди и пальцев на рёбрах.
Антону было легче: он лез как в последний раз, без зазрения несуществующей совести. Олежа давился лёгкой завистью.
— Ты не понимаешь, Антон. Я…
— Всё я понимаю.
Его тёплая рука скользнула выше, аккуратно вжалась в Олежину грудь со стороны сердца. Хотелось оскорбиться, вывернуться из хватки цепких лап, чтобы Антон не смел трогать его так бесстыже в напряжённый момент, но чуйка вынудила подождать, остановиться.
Осмелевший Антон прижался виском к виску Олежи и замер.
— Я ни о чём тебя не прошу, правда. Мне ничего не нужно, — шепнул он. — Но я очень хочу знать, что ты… Здесь.
Сгустившуюся тишину нарушал лишь свист ветра за приоткрытым окном. Олежа затаил дыхание, весь обратился в слух.
И Антон будто сдался — стиснул тонкую ткань Олежиной футболки и всем существом прижался к нему. Сквозь домашние вещи, сквозь плоть и кости, Олежа ощутил как бешено бьётся сердце в чужой груди. Быстрее, чем его собственное, заходящееся.
— Пожалуйста, останься. Всего на одну ночь.
Не было в Антоне никакой уверенности. Он спрятал горячее лицо в сгибе Олежиной шеи и замолчал, напуганный и смущённый.
Осознание было тёплым и колким, до боли приятным — они делили один страх, одну взволнованность и одну безграничную странную влюблённость на двоих. Антону тоже было боязно признаваться в своих желаниях. Антон тоже хотел, чтобы Олежа остался.
Антон тоже не знал, как справиться с переполняющими его чувствами.
— Только на одну, — как бы нехотя вздохнул Олежа.
Напряжённый сгустившийся воздух разом сделался мягким и живым, спокойным, а атмосфера — домашней, несмотря на мороз.
Усмехнувшись, Антон выдохнул и чувственно потёрся об него лбом. Это было маленькое и в то же время важное касание, одно из фундаментальных для их непростых отношений.
Даже зная, что об этом решении он наверняка пожалеет и на пары завтра не попадёт, Олежа всё равно мельком поцеловал Антона в лохматую голову. Устоять перед ним было невозможно, только не сейчас. Сейчас хотелось любить и быть любимым.
Пристрастившись к ласке, Антон тут же воспрял духом; его блестящие глаза заискивающе пробежались по бледному лицу Олежи, замерли на тонких губах. План был прост и понятен, просчитывался моментально: у Антона всё было написано на лбу.
— Хватит, — прервал атаку Олежа. — Нацеловался уже.
Блеск в глазах сразу поутих.
— Беспредел, — вздохнул Антон. — Ты вытащил меня на балкон, заморозил…
— Я?!
— …и в простых радостях отказываешь…
Вот уж действительно беспредел! Возмущённо повернув голову к Антону, Олежа тут же самым глупым образом попался в наглый поцелуй, сладкий, но пропитанный самодовольством. Не стоило недооценивать противника, тем более такого хитрого. Трепетное желание ночевать с Антоном бесследно исчезло.
Отпустили его так же ловко и быстро, как поймали, без сожалений.
— Я еду спать в общагу, — припечатал Олежа.
— Нет, не едешь, — парировал Антон.
Они замолчали. Смех приятно бурлил в груди, но у Олежи и в мыслях не было поощрять наглость. Здесь как с собакой — один раз дашь слабину, и всю жизнь будешь мучаться.
Антон снова прижался к его виску своим и довольно вздохнул:
— Мы с тобой такие умные: уже минут десять на сквозняке стоим. С утра меня ждёт менингит, а тебя — пневмония.
— Ты очень драматичен и ужасно не прав, — Олежа проглотил рвущееся наружу «как всегда». — Они инфекционные. Причём обе.
Затянувшееся молчание аккуратно намекнуло, что с забавными фактами пора заканчивать.
От Антона повеяло знакомым напряжением, хватка его лап на Олежиных рёбрах усилилась. Самое время выпутываться из объятий и бежать как можно дальше, на всякий случай прочь из квартиры, но никто из них не двинулся. Олежа принял свою незавидную участь ещё несколько минут назад, когда согласился остаться на ночь, но щёку вдруг опалил шёпот:
— Пойдём. Ещё немного, и застудишься.
Справедливой кары не последовало. Удивлённо приподняв брови, Олежа обернулся на отстранившегося Антона и с толикой разочарования почувствовал, как плед сползает с плеч.
Хитрые янтарные глаза разглядывали его в мягкой темноте зимних сумерек. Никто не смотрел на Олежу так, как Антон — долго, ласково и томно, молча, будто слова ничего не значили. Сейчас они казались необязательными.
Олежа всё прекрасно видел.
В спальне от беспечного проветривания было едва ли теплее, чем на балконе, зато свежо, дышалось полной грудью. В общаге Олежа редко открывал окна в такой мороз: старенькая батарея и так надрывалась, её хрупких сил хватало на небольшую комнату, но только при закрытой форточке. Дома у Антона было тепло и тихо. Здание не стонало от нападок злобной январской вьюги, в отличие от несчастной общаги, сохраняло уверенность и устойчивость — вот оно, чудо элитных жилых комплексов.
Сонный Антон лениво тащился в паре шагов от Олежи, в каждом его движении проглядывалась разнеженная усталость. Ему бы лечь на чистую постель и проспать до будильника на семь утра, но ужин ещё не съеден, а вещи — не досушены.
В последний раз сжав плед в руках, Олежа скинул его поверх свежего белого одеяла и неожиданно зацепился за занятную мысль — Антон всё подготовил: заранее перестелил постель; набил холодильник продуктами; не запустил сушилку, чтобы потянуть время… Олежа встал посреди комнаты, прищурился, уставившись в широкую спину. А был ли у него вообще выбор? Может, и машина сломалась бы, соберись они ехать?
— Антон.
Антон остановился, глянул на него через плечо. В темноте на некотором расстоянии глаз было не разглядеть, но Олежа чувствовал — на него смотрят.
— Скажи, а в какой момент ты решил сделать всё, чтобы мне было не с руки ехать в общагу?
Молчание показалось ему очень красноречивым. Тёмная фигура Антона заметно напряглась, будто пыталась слиться с окружающим мраком.
— Ни в какой. Я думал, ты согласился, потому что захотел…
— Не без этого.
— И в чём тогда проблема?
Олежа подумал, помолчал. Проблемы не было: остался он по своей воле. Просто…
— Забудь. Я… Перенапрягся.
…Антон всегда всё делал по-своему. Даже в таких милых и очевидно заботливых порывах. В его квартире действительно было теплее, уютнее, приятнее, тише, спокойнее — одним словом, лучше, чем в общаге, но мысль о том, что Антон с самого начала был уверен в силе собственного убеждения и заранее подготовил всё необходимое, немного напрягала.
Выдохнув, Олежа мотнул головой, отгоняя лишнее. Он снова проваливался в пучину тревожного надумывания, приписывал людям хитрые планы. Противная привычка, ещё и изматывающая.
Антон заботился о нём как умел, вкладывал душу. В этом они были очень похожи.
— Так вот, — ловко сменил тему Олежа. — Делай, что хочешь, хоть убей, а я без ужина спать не лягу. У тебя есть два варианта: либо Болоньезе, либо макароны по-флотски, на другое у меня сил не хватит.
Сперва попытка разрядить обстановку была встречена пугающей тишиной, Антон не реагировал. Стало вдруг очень страшно.
Молодец, Олеж. Отличная работа, просто шикарная. Собирай вещи.
Но Антон заговорщически улыбнулся:
— Знаешь, есть третий вариант.
— Никаких доставок.
Напряжение аккуратно, будто нехотя растаяло — Антон очевидно закатил глаза, скрестив руки на груди, и отвернулся от Олежи. Было в этом что-то неимоверно родное, ребяческое. Он не обиделся, просто напрягся на минутку.
— Противник прогресса, — вздохнул Антон. — Подумай о преимуществах! За нас всё сделают, а мы фильм выберем, распланируем утро…
— Выбирай, говорю.
— А если всё-таки…
Антон не договорил — почувствовал острый непоколебимый взгляд на своей шее. Задумался. Незаметно улыбаясь, Олежа подошёл ближе и лёгким движением отодвинул его с пути, нагло и бесцеремонно. Хотелось быстрее разделаться со всеми задачами, посмотреть Антонов фильм и упасть на чистые простыни. Он почти чувствовал, как тёплые ладони вновь обвивают со спины, прижимая его к широкой груди, как в шею горячо дышат…
— Давай Болоньезе, — удручённо послышалось из темноты спальни.
Олежа покачал головой — «сразу бы так».
— Лицо повеселее. Для нас двоих стараюсь, цени, пока жив.
— Ценю, — усмехнулся Антон. — Очень ценю.
О забытой на балконе кружке никто так и не вспомнил: тем вечером до чая дело не дошло. Зато дошло до пасты и фильма, глупого настолько, что от смеха перехотелось спать.
Решив остаться, Олежа думал, что пожалеет. Не выспится, весь день будет ходить как пришибленный, едва держа веки открытыми.
Выспаться действительно оказалось не суждено, но в то же время Олежа совершенно ни о чём не жалел. Даже если проснулся ближе к утру от боли в горле и первых признаков сухого кашля. Даже если в семь, после будильника, всем существом ощутил как поднимается температура. Это была катастрофа, масштабная и страшная, но всё-таки общая — сопя и чихая, Антон выглядел не лучше.
Из круглых идиотов они перешли в идиотов простывших, зато вместе, под огромным пуховым одеялом. И жалеть им было совершенно не о чем.